Портье из Бентли. Записки контрабандистки

      
                "И легка, и весела контрабандная игра!"
                (Светлана С.)

                "Чужую роль исполнять легко, если это недолго!"
                (Анна Гавальда "Матильда")

                "Мужчин опасность подстерегает повсюду, а женщин, главным образом, в любви."

         (Агата Кристи)


                1
   
                Б а л а к л а в а

 Итак, я возвратилась на Итаку,
 история ее покрыта мраком,
 кентавры, генуэзцы, листригоны,
 белогвардейцы в золотых погонах,
 сарматы, скифы, турки, караимы,
 по волнам времени судьбой гонимы,

 И где-то рядом с ними, по соседству,
 грустит мое безоблачное детство,
 в туманной дымке моря затерялось,
 и мне уже не отыскать тот парус...
 
 Итак, я на Итаку возвратилась,
 и для меня почти не изменилось
 здесь ничего: ни розовые скалы,
 ни солнце, что играть с волной устало,
 ни тополя, ни дядьки-черноморы,
 ни тощие, на пустырях, собачьи своры. .
 

     Бормотала я себе под нос, лежа пластом в бабушкином доме, в бывшей дедушкиной комнате, с  температурой  38 и  расстроенным желудком. Я подозревала, что в моей болезни виноваты бабушкины голубцы в немытых виноградных листьях, - и кто ее надоумил их так приготовить?
     Хоть виноградники  и  близлежащие улицы  бывшего совхоза «Золотая балка» и не опрыскивались, как в советское время, с самолета-кукурузника  медным  купоросом, оставляющим зеленовато-белые пятна на листьях, но грязи и пыли на них все равно было достаточно, чтобы отравиться.
     Соседка же тетя Таня, одноклассница моей симферопольской тети, утверждала, что я принесла инфекцию с балаклавского городского пляжа, того, что на стороне воинской части, напротив входа в Музей атомных подлодок. И дала мне целую упаковку «таблеток путешественника», которую я и глотала для поправки, лежа на кровати пластом и листая книжки, купленные на Балаклавской набережной.
     В советском детстве, гуляя с мамой  по  Балаклаве, мы через каждые десять метров натыкались на очередного(ую) маминого одноклассника(цу), с  которыми  она  подолгу  разговаривала, тогда как мы с братом, скучая, крутились рядом. Теперь пришел черед тетиных одноклассников, но они уже не попадались на каждом шагу, - то ли потому, что тетя с молодости жила в Симферополе, то ли потому, что Балаклава нашего детства давно растаяла в тумане невозвратного прошлого...
    
     Крым стал украинским, набережная украсилась ресторанами, восстановленными зданиями, новыми гостиницами. После того, как заморозили военную базу и отменили пропуска, она наводнилась туристами, - как с постсоветского пространства, так и из Европы.
     Дедушка и  бабушка  у  нас  остались лишь двоюродные, но любили мы их едва ли не сильнее давно умерших родных. Дедушка последнее время сильно болел, ходил с трудом, и  его переселили в  ближайшую к гостиной и кухне комнату, вместе с любимой старой и громоздкой радиолой "Фестиваль", по которой он все так же ловил "голоса Америки". Меня же определили в бывшую дедушкину комнату, с черно-красным  ковром во всю стену, и картиной, изображающей китайских детей, присевших на корточки во дворе и кормящих цыплят. Или это были крымско-татарские дети? - история умалчивает.
     Когда-то на оштукатуренной стене рядом с ковром висели охотничьи ружья, но бабушка их заныкала, а о породистых собаках простыла и память, - теперь двор охраняли грязные всклокоченные доходяги с грозными именами Тарзан или Рекс, лающие заливистым дискантом и содержимые бабушкой в черном теле, - мол, если баловать, то расслабятся и потеряют бдительность.
     Я помогала  старикам, как  могла, но вот — свалилась на несколько дней, и купленный мной в Севастополе билет на киевский поезд пропал. Впрочем, Стас  сказал, что  купит  мне  другой, но  что-то долго не звонил.
    
     Стас Забойченко был  тем  самым  контрабандистом, моим  старым знакомым, на которого я три  года  назад отработала ровно месяц, закончив тем, что разругалась с ним в пух и прах, и была уволена, - и вряд ли вспомнила бы о нем, если бы обстоятельства этого лета не сложились для меня столь критически.
     За три года, что прошли с нашего первого знакомства, я поняла, что глупо требовать от контрабандиста воспитания кисейной барышни, что другим он, наверное, и быть не должен, - и сохранила, на всякий случай, его телефон, - вернее, телефон его жены и боевой подруги Марины. И вот этот «всякий случай»  нежданно-негаданно настиг меня в баварском  Пфеффенхаузене, где я параллельно работе сиделки в семье Бруммеров лечила их дворовых кошек, на почве чего поссорилась с ними и потеряла это денежное место, - 1200 евро в месяц!
    Это произошло в середине июля, а в конце августа я должна была ехать в Новороссийск на свадьбу племянницы. И где найти денежную работу всего на месяц, не имела понятия. Между тем, меня пригласила на свою дачу в Шпандау одна берлинская знакомая, - чтобы с моей помощью оформить рабочие документы другой знакомой. И, отдыхая там, я рискнула и позвонила Марине Забойченко.
    
     Марина меня сразу вспомнила, и, переговорив со Стасом, обещала помочь. Стас попросил позвонить ему, когда я буду проезжать Варшаву. Хотя вобще-то я не собиралась ехать через Варшаву, но теперь пришлось это сделать. Проведя в польской столице целый день, купив, по настоянию Забойченко, себе рюкзак, я, наконец, дозвонилась до него и узнала, что никуда не лечу, а еду домой в Эстонию.

     Только через две недели, когда  была готова моя российская виза, Стас купил мне билет до Брюсселя (а заодно и до Краснодара, через Москву, - это был его презент или аванс, смотря с какой стороны посмотреть), и  до конца августа я работала  на него.
     Когда я вернулась домой, у меня были всего сутки на то, чтобы собрать чемодан и двинуть в Новороссийск на свадьбу.
     Но, поскольку я ехала по российской  визе впервые, то многих тонкостей  не  учла, - к  примеру, половинку  миграционной карточки просто выкинула на эстонско-русской  границе, не подумав, что она мне может понадобиться на обратном пути.
     Отгуляв на шикарно красивой свадьбе племянницы, встретившись со много лет невиденными близкими и дальними родственниками, доломав на дощатом полу пригородного ресторана туфли на шпильке, я сходила разок на новороссийский пляж, и, чтобы не обременять вышедших на работу брата и невестку, свалила в Крым.
     Да и что греха таить: я всегда предпочитала отдыхать в Крыму, новороссийский климат и новороссийские пляжи меня мало вдохновляли. Но когда на переправе через Керченский пролив, мы вышли из автобуса с вещами и двинули на досмотр и паспортный контроль, тут-то и оказалось, что я погорячилась, выбросив половинку миграционной карточки.
     Разумеется, данный нюанс я утаила от строгой девушки в милицейской форме, сказав, что карточку я "представляете, где-то потеряла!", но страж порядка была неумолима, и я уже готовилась заплатить положенный штраф, как мне на помощь пришел ее коллега, молодой и ещё, должно быть, совсем зеленый и непуганный милиционер и сказав, что на первый раз они меня прощают, выдал новую карточку.
 
     Хуже другое: уже сев в жаркий, без кондиционера автобус и рассматривая в своем эстонском паспорте дважды пропечатанную штампами российскую визу, - на одном значилось "Ивангород", на другом - "Порт Кавказ", я вдруг сообразила, что она была одноразовой и свою валидность полностью исчерпала, и поехать домой по купленному братом билету на поезде "Севастополь - Санкт-Петербург" я уже не смогу, так как Санкт-Петербург — це Россия. Вот попадосик!
     Я не рассказала об этом ни тете, встретившей меня в Симферополе, ни другой, севастопольской тете, ни, тем более, бабушке.
     А, для начала, позвонила брату, чтобы  он сделал возврат билета. Потом пересчитала наличность — 30 евро. Этого, может быть, и хватило бы на первое время жизни в Нарве, пока не найду работу, но на билет в Эстонию через Киев или Львов - вряд ли.
    
     Поэтому и пришлось снова обратиться к Забойченко. На этот раз мне не повезло — Стас был в неадеквате и, как всегда в таком состоянии, начал  шутить  в  стиле «поручик Ржевский», который ему самому, конечно, казался искрометным и блестящим гусарским юмором, но меня напрягал. Впрочем, он вскоре включил мозги и велел мне купить билет на поезд до Киева, а там видно будет. И на том спасибо. Я знала, что он что-нибудь придумает.
     И, съездив в Севастополь за билетом, спокойно отправилась купаться на Золотой пляж. Конечно, пешком, через горы. В украинском Крыму большинство и местных, и приезжих предпочитали ходить на балаклавские Золотой и Серебряный пляжи пешком. Тропы привели в порядок, отремонтировали мостики в особо опасных местах.
     Дело было не в экономии денег на катер, а, для одних, - в спортивном азарте преодоления крутых и каменистых подъемов и спусков, для других же, типа меня - в нереальной, сказочно-мифической красоте полукругом расстилающегося от подножья скал до туманного горизонта, играющего широкими полосами оттенков морского пространства...
     И только в случае сильной усталости или наличия маленьких детей люди садились  на катер. У Кефало-вриси, где археологи продавали разложенные у пыльной тропинки находки насыщенной историей крымской земли, и я обычно останавливалась, чтобы поболтать с ними за скифов, сарматов и греков, - в последний день хорошей погоды я купила за 10 гривен монетку времен Золотой Орды, гнутую, из почерневшего серебра, с дырочкой и полустертой арабской надписью.

     С  чем-чем, а  с  погодой   мне  этим  летом повезло: что на даче в Шпандау, где было маленькое и песчаное  лесное озеро, что в Усть-Нарве, что в жарком и душном, и вдруг разродившемся сильным ливнем Новороссийске, что в Крыму, - я как будто  бежала  вдогонку за летом и никак не могла остановиться.
     Впрочем, как  только я оклемалась от своей неизвестной болезни, августовская жара начала сходить на нет, небо  затянулось облаками и зарядил  дождь.
     Утром, в автобусе, курсирующем между Балаклавой и Севастополем, куда меня провожала бабушка со своей неизменной  сумкой  на колесиках, я встретила маму Оли Ахлестиной, нашей бывшей соседки на Волгоградской улице.  Она была в смешном голубом дождевике  с капюшоном, стянутым шнурком, располнела, постарела. Только выйдя из  автобуса на 9-м километре  и  поджидая  троллейбус, идущий  на  ж/д  вокзал, я вспомнила, как ее зовут – тетя Женя. А ее муж, конечно же, очередной одноклассник тети Люды.
    
     Тетя по второму разу встретила меня в Симферополе и, оставив вещи в камере хранения, я поехала к ней в Марьино, так как до киевского поезда оставалось ещё три часа. Наевшись куриного супа и  осетинских пирогов, мы нехотя выдвинулись снова.
     Тетя с гордостью показывала мне перестроенный и обновленный симферопольский вокзал с неизменной высокой белой башней с часами и арками в генуэзском стиле. Не помню, каким образом Забойченко выслал мне новый билет, но я быстро его оформила, и у нас с тетей ещё оставалось время посидеть за столиком внутри белых арок и поглазеть по сторонам, на лотки с фруктами, нарядные киоски и пёструю толпу.
     Когда же я хотела привычно пройтись  по поводу «невероятных успехов» незалежной України, она сначала  поддерживала мой насмешливый тон,  но потом, ни с того ни с сего, вдруг выдала: "Хватит! Хватит порочить Украину! Она всем всегда помогает, ко всем с открытой душой, - и все этим пользуются, а потом над ней же смеются! Вот не надо этого!" - я  прикусила язык, никак не ожидая от тети подобного пафоса.
     И дала себе слово больше не шутить по этому поводу, тем более, что успехи у Украины действительно были, пусть и небольшие. Посмотреть хоть на то, как преобразилась Балаклава, да и Севастополь приобретал вид европейского города. Одни названия кафе чего стоили, даже «Безумное чаепитие» по Кэрроллу тут имелось.
     Откуда мне было знать, что я  вижу  украинский Крым в последний раз. Как и дедушку. Как и тетю — украинскую патриотку, легко «перевербованную» впоследствии в «крымнашистку».
 
     Но даже самое длинное и жаркое лето когда-нибудь заканчивается.На центральном вокзале в Киеве было  холодно, грязно и неуютно, лишь назойливые таксисты-юмористы  оживляли пейзаж, отвечая  на мое «спасибо, не  надо», - «пожалуйста, всегда рады!»
     Встретивший меня на машине жизнелюбивый толстяк Стас, - смесь
первого парня на деревне, поручика Ржевского, неугомонного Карлсона, если  представить  последнего  не  радостным, а мрачным, - сказал, что Марина уехала  в Ирландию, заниматься делами сына, сидевшего там в тюрьме, естественно, за контрабанду.
     Они снимали в пригороде половину  дома, но собирались переезжать, так как он им не нравился. Половицы пола на втором этаже прогибались под ногами, грозя обрушиться на первый. Во дворе, напоминающем наши крымские, только без виноградной крыши и высоких заборов, у дверей соседей лежала огромная, лохмато-рыжеватая, с виду безобидная собачища – чау-чау.
     Сначала я пожарила было картошку, но Стас привез из магазина целую сумку продуктов (меньше, впрочем, он никогда  не покупал) и велел мне сварить борщ.
     Под его обстоятельным и детальным руководством я этот борщ приготовила, удивляясь, как ему удалось заставить меня делать то, что никогда не мог заставить отец, - с другой стороны, отец же не был моим шефом, - и пошла наверх отдыхать и читать свои и Маринины книжки, которых у нее за годы скитаний набралась целая маленькая библиотека, и я взяла с полки первую попавшуюся, некую Екатерину Вильмонт, и улеглась на диван. Это был типичный невнятный дамский роман с претензией одновременно на лёгкость, глубину и остроумие, - видимо, автор не понимала, что для остроумия недостаточно смешной фамилии и избитого сюжета, - нужно ещё собственное видение мира и собственный стиль, а не усреднённый "женско-гусарский", как у нее. (Впрочем, в Марининой библиотеке попадались и хорошие книги, Полина Дашкова, например). Но минус на минус дал плюс и мое настроение чуть-чуть улучшилось.
     Наутро Забойченко сказал мне, что отправляет меня в Брюссель. "А как же чемодан?" - заволновалась я. "Да что ты прицепилась с этим чемоданом?" - вспылил он, - Марина отвезёт его в Лондон и хрен с ним. Пусть там стоит у Ларисы. Пойми, мне дешевле снова отправить тебя в Брюссель, чем на автобусе, который ходит раз в неделю, через Львов, отправлять в Эстонию, а потом ещё покупать билет на самолёт из Таллинна!"
     И, действительно, какая мне разница, если я уже согласилась "работать" на них. В конце концов, это по-любому лучше, чем вкалывать за копейки в Нарве. 

     Так я и попала с бала на корабль, то есть на самолет польской авиокампании LOT. Когда мы взлетели, дежурно улыбающиеся стюардессы задефилировали по салону, разнося на подносе маленькие шоколадки, - можно было взять две или три, что немного скрасило мое грустно-нервное  состояние.
     Наш рейс из Киева задержался на два часа и на transfere в варшавском аэропорту им. Фредерика Шопена  была  большая  неразбериха  с  переотправкой пассажиров на другие рейсы.
    В Брюссель самолет летел полупустым. Мой чемодан не пришел, и Стас долго орал на меня по мобильному, объясняя, что делать, но от его криков я еще  больше путалась и, наконец, перестала ему отвечать.
     Заполнив у служебной стойки на первом этаже какую-то бумагу и получив от служащего сумочку типа большой серой косметички, я поехала на поезде до Норда.
     Когда ко мне подошли два контролера в темно-синей форме, один высокий и полный, другой - маленький и щуплый, то мысль, что меня сейчас оштрафуют на 40 евро, которых у меня нет, меня даже не испугала, так я устала. Или не способна была поверить, что люди, говорящие по-французски, могут сделать мне что-то плохое.
     И, действительно, простив мне отсутствие билета, они просто продали мне новый через портативный кассовый аппарат.
    
     Хотя за те две недели, что  я уже отработала на Забойченко, мы не раз останавливались  в  гостинице  «Ариан», я долго плутала по улице Рожье, прежде чем нашла его светящуюся вывеску, и Марину, неунывающую пампушку в очках, с ровной черной челкой, похожую на всеведущего Знайку из известного советского мультика о Незнайке, ждущую меня на углу. Она, как всегда, курила.
     Ночной  Брюссель, как всегда, напоминал коктейль из пряных турецких ароматов и тонкого французского вина. Кажется, разнеженное европейское лето здесь решило подзадержаться.

     Наутро я уже ехала в Германию, а мой «отпускной» чемодан прибыл в Лондон потом, вместе с Мариной.
     Мы же летели в Лондон с  Артуром, невысоким, худеньким, бритым наголо двадцатилетним пареньком в кожанке, который накануне громко ругался во сне  по-английски. Когда Марина спросила, что ему снилось, он ответил, что во сне его задержали в Лондонском аэропорту и он вовсю отбивался от "копов"! -"Насмотрелся американских фильмов", - переглянулись мы с Мариной, пожав плечами.
     Но, видя его повышенную чувствительность и самоуверенность, я, как могла, пыталась ему помочь адаптироваться к непривычным условиям его новой «работы».
     Марина ехала с нами. На пересадке в Кёльне, в привокзальном кафе с высокими круглыми столиками она принесла нам всем по порции братвюрсте с картошкой-фри, на одноразовых тарелках из толстой фольги. «Еще бы к ним светлого баварского пива!», - мечтательно протянула я, дожевывая сосиску, но Марина, грозно глянув на меня, мгновенно отреагировала:"Какое пиво, мы на работе!" Ей хватало  алкогольно-зависимого Стаса, и алкоголь был для нее табуированной темой, на которую нельзя  даже шутить.
     Потом оказалось, что нам надо распечатать билеты на завтрашний самолет, и я, как немецкоговорящая, вызвалась отыскать поблизости от вокзала интернет-кафе. И, как  ни  удивительно,  быстро нашла, даже  два, - радоваться, впрочем, было рано:в первом все компы были заняты, а во втором - билет не распечатывался, и я попросила турка за стойкой мне помочь.
     Но это был немецкий турок, и он сказал сакраментальное:"Это не моя проблема. Вон – у вашего соседа все печатается!", - к тому же ехидно улыбаясь при этом. Я взорвалась, как бывший немецкий гастрарбайтер, вспомнив все свои обидки, в том числе последнюю нелепую историю с пффефенхаузенскими кошками:«По-вашему, это моя проблема? Я программист, вы думаете? Это мое интернет-кафе и мои компьютеры?" — потрясала я перед его нагло блестящими черными глазами и смуглым, усатым лицом пустыми листками, швырнула, непонятно за что, деньги на стойку и побежала мимо величественно-скалистой громады Кельнского Собора обратно на вокзал.
     Наш поезд мы уже пропустили, нужно было ждать еще час.


               2
Б а к и н г,      м а л е н ь к а я    А ф р и к а.

 
 «В том мгновении, когда  ты  видишь, как  из  глубин аэровокзала выходят толпой счастливые, совершенно посторонние люди, прилетевшие  сюда по воздуху и  уцелевшие, всегда присутствует  нечто от милости божьей, не правда ли? – и одновременно есть что-то завидное, мучительное для тебя в том, как они обнимаются с родными, некоторые даже плачут, а затем берутся за руки и возвращаются к своей жизни, о которой ты ничего не знаешь.»
      (Эндрю Миллер «Подснежники»)
               
      
     Возле  chek-inа Артур спросил  меня, надо ли нам нести наш багаж
до самолета. Его наивность просто  зашкаливала. Я рассмеялась: «Да нет, Артур, мы теперь с тобой свободны, еще не хватало - сами довезут!»
     В Лондон мы долетели удачно, но это  была пятница, а значит - ночная жизнь Ларисы, нашей партнерши по бизнесу, эффектной женщины, живущей по принципу «здесь и сейчас», набирала обороты.
     Ради своего удобства или нашей экономии денег, Лариса также сдавала нам комнату на втором этаже дома, выдержанную в белых тонах, а приехавшего со мной Артура разместила  внизу, в  гостиной. 
     Не знаю, как ему там спалось рядом с громко гомонящей на кухне и в прилегающем садике многочисленной ларискиной тусовкой, но я в «белой» комнате на втором этаже привычно воткнула в уши комочки ваты. Но и сквозь них слышала, как Лариса громко жалуется кому-то из подруг на то, что ее муж Игорь  ни разу за четыре года не сводил ее в ресторан.    
     Зачем ей ресторан, если они и так каждую субботу гуляют до 6-ти утра, мне было непонятно. Я же вставала рано и больше  всего в этом доме любила утро, такое тихое и безмятежно-спокойное.
    
     Помыла их посуду (мало того, что в квартире Ларисы был перманентный беспорядок, еще и вечно забитая раковина на кухне), сварила себе  кофе, достала вчерашний гамбургер, купленный себе и Артуру в индийской закусочной на Бакинге, и пошла в садик.
     Садик – сильно сказано: вытянутый клочок зеленой травы и асфальта, два дерева и старый диван. Вобщем, патио. Не успела я сделать первый глоток, как сюда залетела чайка, белая с отливом морской волны. Я поняла – это знак.
     Последний раз я была в Англии год назад, удрав сюда из Германии в поисках работы на ферму близ Петерсборо и вернувшись через два дня, несолоно хлебавши, в Нюрнберг. Бакинг я тогда, разумеется, не посещала и даже не думала, что скучаю по нему.
   
     Вобще, природа моей тоски по Англии была не очень понятна мне самой. Английский я учила, в общей сложности, два года в разных колледжах, но, как любое общее место, он меня мало интересовал, - а после жизни в Германии и вобще вызывал лишь снисходительную жалость, как самый невнятный из немецких диалектов, смешанный с нормандским же диалектом, - вобщем, не пойми что, незаслуженно ставшее мейнстримом.
     Но с тех пор, как я получила на семилетие в подарок пластинку "Алиса в стране чудес" или со времени выхода на экраны советского сериала "Приключения Шерлока Холмса и доктора Ватсона", - который был для нас большим, чем для нынешних детей Поттериана, я заразилась неосознанной тоской по Англии, такой близкой и домашней,
как оборчатый передник и поднос с утренним чаем миссис Хадсон или  трубка Холмса.

     И вот я гуляю по Бакингу, заодно направившись в магазин за продуктами, после трёх лет разлуки.
     Было по-летнему тепло, солнечно, и по дороге я нашла две монетки – в 20 и 1 пенс. Интересно, какие местные божества мне их подкинули? Я склонялась к тому, что это все-таки индийские  божества, хотя и негров в Стрэтфорде, северо-восточном районе Лондона, было не меньше, - я называла его «маленькой Африкой», в  отличие от Брюссель-норд – «маленькой  Турции». Африканки тонко и толсто змеящимися плетьми своих  разнообразно  расчесанных и уложенных косичек-дреддов, оригинальными фасонами  и яркой  расцветкой одежды, казалось, задавали  тон  не  только стрэтфордской, но и всей лондонской моде.
     Даже Лариса, похожая, особенно  в профиль, на Мату Хари с известного фото с египетской змеёй во лбу, носила черную, отливающую рыжим золотом копну волос, словно это выпрямленные волосы африканки. Нет, здесь они не были серыми мышками европейской моды, здесь они гордились своей этнической принадлежностью, и, особенно, косичками – то раскрашенными  в разные цвета и распущенными  на  концах, то закрученными в "птичье гнездо" вокруг головы, то мелкими, то крупными.
     Как-то в метро я видела негритянку с тремя дочерьми - от двух до четырех лет: их недлинные еще волосы все были заплетены в мелкие косички, с разноцветными резиночками и пластмассовыми украшениями на концах. Это сколько же нужно  терпения и маме, и дочкам, страшно представить! 
    
     Поэтому  монетки  мне наверняка послала не терпеливая до абсурда негритянка, а легкая на подъем индийская богиня, хотя, кто их тут поймет.
     Я шла вдоль  обычных таунхаусов со входной дверью-фонариком и маленькими палисадниками, словно  сошедшими с  картинки в английской детской книжке, и  настроение было пасторальным, как это тихое солнечное утро. Возле «Асды» мне навстречу попалась африканка ну просто из «Хижины дяди Тома»: пышная юбка с оборками, белый передник, завявязанный сзади на большой бант, плетеная корзинка с продуктами в руках и кружевной чепец на голове, именно так!..
     Торговый центр возле Бакинга с супермаркетом «Асда» на нулевом этаже, куда я, собственно, и направлялась, был построен в вычурном стиле мавританского дворца, - я только  сейчас это заметила  – красные и коричневые колонны атриума светлая плитка пола, арки галереи и лепнина потолка.

     Когда я вернулась, нагруженная продуктами, весь дом еще спал, включая Артура. Проснулся он где-то к 12-ти часам, причем по английскому времени.тТуманно намекнул,что ночью ему не давали спать некие загадочные обстоятельства – кого-то с кем-то разборки, но кого и с кем, говорить отказался.«Я еще хочу пожить», - объяснил он свое молчание и, в свою очередь, пошел прогуляться.
     То ли из экономии, то ли из стеснительности я не предложила ему
проехаться в центр Лондона, о чем впоследствии жалела, так как в пыльной и затхлой полутемной гостиной, с наглухо запертыми окнами с темно-бордовыми занавесками, парень совсем одичал, - что выяснилось лишь впоследствии.
     Пока же я спокойно отпустила его на прогулку по нашему району, зная, что и с английским, и с
"командировочными" фунтами у него все в порядке.

     Сама же пошла по привычному маршруту: Бакинг-хай-стрит, мост через канал, кафе «Costa» в супермаркете «Теско». Три года назад, на отмели у этого канала, среди высокой травы гнездились лебеди и поднимались вверх по пологому склону дорожки и стены старого парка и кладбища у церкви Св.Маргариты. И негр-медработник, вышедший на перекур из расположенной рядом больницы, смущал меня своим знанием английского, в котором я была ни в зуб ногой, - да и сейчас, честно говоря, не сильно продвинулась.
     Теперь лебедей на отмели не было, только две-три бурые уточки скользили по темной воде. Я заказала americano, самый дешёвый здесь кофе, но он был горький. Отпивая его    маленькими  глотками, я наблюдала, как два негра за окном подметают  тротуар. Для прикола что ли англичане дали неграм в руки швабры и метлы? Но надо отдать им должное –изображать служебное рвение негры умеют, наученные  историческим опытом. И все равно это смотрится как-то комично, как будто понарошку.
     Когда  я  вышла  из «Теско», погода  уже испортилась, дул порывистый прохладный ветер. Парк возле  кладбища серой церковки, рядом со школой и больницей, меня уже не влек так, как три года назад. Какой-то запах сырости и тлена исходил там от надгробных памятников и могил, и даже серебристые белочки уже  не  внушали  прежнего умиления. Тем более, что Лариса сказала – их завезли  из Канады, и они своей агрессивностью постепенно вытеснили местную рыжую породу.


     Не помню, в тот приезд или в следующий мы с Ларисой поехали за грибами, и, сидя справа за рулем своей белой "тойоты" она призналась, что ей легче представить свою жизнь без мужчины, чем без собственной машины.
     Минут через двадцать мы свернули с основной автотрассы в небольшой холмистый лесок, больше напоминавший лесопарк, - в том числе и множеством гуляющих там людей.
     Сначала мы прилежно искали, что бы положить в наше ведёрко, взбирались на пригорки, шарили в траве под деревьями и кустами, но хватило нас ненадолго. Я в принципе не помнила, как отличить съедобный гриб от несъедобного, у Ларисы заболел живот, и мы поехали домой, где Игорь вызвал ей скорую. Целую неделю она пролежала в больнице.
 
     Мы же с Артуром на следующий день уехали в Брюссель. Там он встретился и познакомился со  Стасом, у  них  нашлось много общих тем: часа два они увлеченно обсуждали марки автомобилей, словно  два  тинейджера, - хотя, почему словно? (улыбающийся смайлик)
     В тот раз мы тоже остановились в «Ариане», хотя обычно шеф предпочитал ему "Бентли", из-за  лучшего wi-fi, а  я — из-за  включенных завтраков. Но, с другой  стороны, с Норда  до «Бентли» было в два раза дольше тащить тяжелые чемоданы вверх по брусчатке улицы Рожье, чем до «Ариана», - то на то и выходило.

     На следующий день мы с Артуром поехали в Голландию, взяв по два чемодана. Он летел утром, а я вечером, и  немного завидовала ему, готовясь долго куковать в аэропорту.
     Усевшись на скамейку у камер хранения, напротив стеклянного коридора «Arrivals» - прибытия, я отправила ему sms, спросив, сел ли он в самолет, - он  ответил, что  сел, и  больше я о нем не думала, наблюдая за пассажирами прилетающих один за другим рейсов, которым тоже немного завидовала: спокойные,  расслабленные,  прилетели  домой,  их встречают друзья  и  близкие, в кругу которых их ждет ужин и отдых, и  им не надо париться из-за чемоданов или бояться таможенной полиции.
    
     Ближе ко  времени моего  рейса, я, как всегда, начала беспричинно  нервничать, что отражалось на моем желудке, и я то и дело бегала в туалет. После очередного такого забега шеф позвонил мне и огорошил новостью: «Артура взяли в лондонском аэропорту, он не отвечает на телефон».    
     Мои собственные волнения вдруг показались мне ерундой, но я подумала, что и за мной уже, наверное, следят, и при следующем звонке Стаса, вышла с телефоном из здания аэропорта на улицу.
     Через некоторое время шеф решил, что мне лететь нельзя, заказал номер в местной гостинице и велел ехать туда.

     1 7  с е н т я б р я.
     Сижу в Брюсселе на Миди, в зале ожидания. Слева - молодая пара, парень в зимней шапочке, и  девушка в пальто, говорящие между собой  по-английски, учат голландский язык, ещё один нелепый диалект немецкого, вот чудики. А я… даже не знаю французский, и английский - с грехом пополам.
     Справа от меня сначала расположились три католические монашки, в своих черно-бело-серых балахонах казавшиеся гибридом уток с ласточками; затем их сменили две обычные женщины моего возраста, одна в юбке, другая в  брюках, - держащие на коленях бумажно-фолиевые тарелки с едой, а в руках - бумажные стаканчики с кофе. 
    
     Когда я в последний раз надевала юбку, пытаюсь я вспомнить? - На свадьбе племянницы я была в платье, короткую, черную в белый цветочек, сатиновую юбку бросила в чемодан, но не надевала. Непрактично было в моей кочевой жизни набивать чемодан юбками, туфлями и прочими женскими изысками.
     Шеф купил мне билет и куда-то ушел, как он сказал, не насовсем. Любовь подкрадывается сзади незаметно, на цыпочках, и вонзает отравленную стрелу между лопатками, прямо в сердце.
     Я прилежно пытаюсь читать найденную на скамейке французскую газету, но строчки расплываются у меня перед глаза ми, искры вспыхивают перед глазами, так что им больно открываться, и закрыть невозможно, ведь тогда в темноте сразу возникает его холодновато-утонченный облик: высокая стройная фигура, изящно-строгие черты лица, восточного чиновника или ученого, нос с легкой горбинкой.
     И эти льдинки в его глазах оливкового, жемчужно-серого цвета, с ленивой восточной поволокой, светлые пряди в волосах – седина? Его волосы – огонь, спрятанный под пеплом. Какое сладкое блаженство, какая ноюще-тягучая боль. Почему я только сейчас его заметила?
     Ведь он мне и  раньше нравился, я  даже отвечала "бонжуром" на его "бонжур",но заказ комнаты всегда оформляла Марина или Алёна,а я стояла в сторонке. Может быть, поэтому?
    
     Весь сумбур последних дней, непонятное исчезновение Артура, уже три дня не отвечающего на звонки, мое чувство вины, пара будничных фраз, обращённых мной к нему, - и между нами, как разряд в электрической дуге, возникла эта яркая, до рези в глазах, вспышка, озарившая все неведомым смыслом, - сама же меркнущая быстрее падающей звезды или сожженного лампой мотылька..

     Вчера в Голландии я сначала вернулась на ж/д вокзал, а потом под дождем долго искала заказанный шефом отель, сначала по правую сторону от вокзала, ковыляя с тяжелыми чемоданами то по мелкой плитке мостовой, то по длинному подземному переходу, где меня норовили сбить внезапные велосипедисты.
     Потом я перешла на левую сторону  вокзала, где стояли такси, и спросила у таксиста, как добраться до "ArtBestWestPremier", - "Да здесь пять минут ходьбы!" - ответил он, а стоящая рядом высокая и худая женщина, с нечесаными волосами, в ободраной черной куртке, короткой юбке и длинных сапогах вызвалась меня проводить. Хоть она и выглядела не айс, - но ведь и я, наверное, не намного лучше, - и мы пошли. 
    По дороге выяснилось, что и голос у нее донельзя грубый и хриплый, - то ли пропитый, то ли прокуренный. Перейдя соседнюю с вокзалом площадь с памятником какому-то местному историческому персонажу, я уже издали увидела над высотным зданием светящиеся буквы этого «ArtBestWest..и так далее»,  сказала провожатой «thank you so much», выгребла из кошелька всю мелочь, два с чем-то евро, и отдала ей, - но мадам продолжала идти за мной и  противным каркающим голосом клянчить еще 5 евро."Но у меня только 20 евро!" - сказала я, заглянув в кошелек, -  «давайте 20!» - не растерялась она. - "А не пошла бы ты, милая, лесом!...» - возмутилась я, наконец, по-русски и припустила к отелю, ибо дождь лил, не переставая, оставив невезучую каркающую леди в черном далеко позади, на освещенных снизу маленькими лампочками под стеклом плитках бульвара.
    
     Отель "ArtBestWest...и как там его ещё" оказался четырехзвездочным, с рисепшеном в виде огромной лилии из матового стекла, в лепестках которой пряталась симпатичная, одетая по высшему классу и лучезарно улыбающаяся девушка-администратор. Понимая, как дико я выгляжу на ее фоне: промокшая до нитки, красная, растрепанная и уставшая, с нелепыми чемоданами, - я протянула ей паспорт, но она, ничем не выказав своего удивления, объяснила, кула мне идти и дала ключ-карту.
     Обычно мы не останавливались в четырехзвездочных отелях, и я с невольным восхищением оглядывала этот номер из сказки "Тысячи и одной ночи", не веря, что достойна подобной роскоши: идеально застеленной кровати с вышитым льняным бельем, занавесок и ковров в стиле обоих Людовиков, оборудованной по последнему слову техники душевой и туалета с черным шершавым покрытием стен и пола.
     Тут был и электрочайник с пакетиками чая и кофе, печенье и чипсы,но у меня кусок не лез в горло и плоский телевизор вполстены я, едва включив, сразу выключила,  погрузившись в неспокойный сон с кошмарами о том, как Артура пытают в лондонском полицейском участке. И все по моей вине! Нет бы повозить его в первый приезд по центру Лондона, - тогда бы он стал спокойнее и не попался!
    
     ...Но на чем? - Забойченко потом сказал, что, мол, Артур уже в Брюсселе курил травку, которую и нашли у него в карманах в аэропорту, и вообще уже бывал в Лондоне и стоял на учёте в Лондонской полиции. Откуда ему это известно, если Артур так и не вышел на связь, - или вышел? И что стало с чемоданами? И с Артуром дальше? - вопросов больше, чем ответов, но поверить в то, что парень, ни разу не летавший на самолете, оказался опасным международным наркодилером, я, извините, отказывалась.
     Возможно, Артур просто соскочил, а содержимое чемоданов благополучно сбыл, и вырученных денег ему хватило на первое время жизни в Лондоне, пока не нашел работу, - не самый худший вариант, хотя и наиболее обидный для шефа. 

               
                3               
    
     Б р ю с с е л ь — м и д и -
     Б р ю с с е л ь - н о р д.
               
               
               «Бельгийская культура основана на противоречиях
                и вскормлена  разнообразием»
               
                (Путеводитель по Бельгии Томаса Кука)

   
   
     Утром, по дороге на вокзал, у меня сломался зелёный зонтик, когда-то куплен ный на Санторини. Холодный проливной дождь не переставал, сопровождаемый шквальным порывами ветра. Когда я хотела просто бросить зонтик на вокзале, он, словно в отместку, до крови уколол мне палец, и я потащила его с собой, оставив потом в номере "Бентли".
     Где-то к пяти вечера я была в Брюсселе. Войдя в отель,подошла к блестящей темной стойке рисепшена и протянула свой паспорт деловому и привычному, как тяжелые бордовые занавески, узкие  балконы и дребезжание трамваев за окнами, администратору. «На мое имя заказан номер..» - «Да, - он скользнул по мне своими холодноватыми,немного прищуренными глазами, потом просмотрел список и смешно произнес фамилию Стаса, неправильно ставя ударение. И все. Впрочем, еще я ошиблась с оплатой, но потом додала ему требуемую сумму, а он протянул мне магнитную карточку-ключ. И все. Я поднялась на лифте на второй этаж и прошла в свой номер.
    
     Так как  Стас должен  был приехать только поздно вечером, я приняла душ и включила телевизор, даже нашла немецкий канал, по которому шел мелодраматический  ужастик “Verhangnisvolle Nacht“ («Роковая ночь»).
     Закрыв бордовые шторы и вдыхая пряный аромат восточного мыла, исходящий от чистых простынь, я смотрела, как мужик -алкаш и неудачник (внешне, кстати, достаточно привлекательный) - весь фильм гоняется за своей бывшей женой, пытаясь ее вернуть, и, - то догоняет и избивает, то снова пускается в погоню, чтобы снова схватить и с чувством, с толком, с расстановкой отмутузить!
     Когда же однообразие такого сюжета начало несколько утомлять, автор нашел блестящий ход и оригинальное завершение фильма: женщина бежит на берег моря, бывший муж-маньяк, естественно, за ней, окончательно теряя контроль над собой, готовый ее не только избить, а совсем убить, - вот он выламывает ей руки, душит ее, - как вдруг на берегу появляется их сын-подросток и приканчивает распоясавшегося  папашу из найденного в его доме ружья. Вуаля! Женщина спасена, бурные и продолжительные апплодисменты! Сам, м*дак, напросился!..
     Вздохнув с облегчением, я выключила телевизор и завалилась спать, и мне казалось, что этот уютный гостиничный номер с бордовыми шторами заботливо приготовлен утонченным красавцем-портье для меня одной, и пряный аромат, которым пахнут простыни и наволочка - не такой резкий, как в Лондоне, а едва ощутимый.
     Так и в его внешности он едва ощутим под слоем  рафинированной  европейской  культуры – огонь  под  пеплом, река  Зенне, замурованная противоречивыми брюссельцами в мостовую, спрятанная под землю, дворцы, офисы и метро. И мне захотелось, чтобы он позвонил в номер по служебному телефону и сказал что-нибудь по-французски, как тогда, летом, когда я впервые оказалась в "Бентли" с Алёной.
    
     Но увы, позвонил и приехал только переполненный кипучей энергии, - большей частью отрицательной, - мой шеф, и я должна была выслушать эмоциональный рассказ обо всем им пережитом, - и, как следствие, полночи не могла уснуть.
     Мы с ним в первый раз оказались в одном номере отеля, и, после  просмотренного немецкого ужастика, я все боялась с его стороны каких-то поползновений. Но нет, Стас мирно  храпел на соседней кровати, равнодушный к восточному аромату простынь, повернувшись ко мне широкой спиной,  а я уснула только под утро.

     С  утра стрелка моего компаса  крутанулась на 180 градусов к
юго-востоку. Потому что он вошел в  помещение для завтрака, когда я по
второму разу там сидела? Обычно я два раза спускалась к завтраку, в пол-восьмого и к десяти, когда буфет закрывался.
     И перед закрытием он вдруг появился на пороге, в светлой шелковой рубашке, заправленной в серые брюки, - наверное, такая же стройная, светлая, грациозная  легкость была у всадников Халифата, когда они, завернутые в белые шелковые джалабы и пестрые куфии с развевающимися за спиной крыльями, возникали,  как грозные призраки, на горизонте раскаленной пустыни перед  потрепанными  и измученными жарой и болезнями, отягощенными броней крестоносцами. Конечно, бедняги терпели поражение за поражением!..
     Стоя ко мне спиной, он  о чем-то разговаривал со своей соплеменницей, молодой темноволосой девушкой, работающей на кухне, - а я, отпивая кофе маленькими глотками и доедая намазанный нутелой брусочек багета, всегда нарезанного одинаковыми кусочками, лежащими в корзинке с постеленной на дно льняной салфеткой, на столе у стены, - всей кожей ощущала, что он спустился в буфет из-за меня, и мое сердце трепетало, как пойманная бабочка или сраженный стрелой крестоносец.
     Потому что он вышел из-за стойки проводить нас со Стасом, раскрывая перед нами двери и говоря «Au revoir»? Но он всегда так делает, это входит в его обязанности, без  тени  угодливости, с холодноватой любезностью.
     Я поняла, - именно его предупредительно-вежливая манера общения, холодный лёд чуть ли не надменности в его серых глазах с поволокой (разве бывают турки с серыми глазами?) мешали мне его заметить и оценить иначе, чем скучного служащего на рисепшене.

     И вот я сижу  на  гар-дю-Миди и пытаюсь придумать ему имя, такое же  изысканно-тягучее, как эта внезапная ноющая стрела в сердце — Рашид, Хамид, Джалаладдин, Гийом, - нет, ему больше подошло бы Гильем, но разве есть такое имя - Гильем?
     Или лучше – Тибер, авантюрист, которого играл Семи Фрай в «Квартире для девочек»? - Ведь он наверняка, если не в курсе, то догадывается, чем занимается наша  подозрительно многочисленная «семейка», и мне нравится сознавать, что он догадывается об этом, но все-таки подчеркнуто-вежлив с нами. (Как писал Ремарк в "Триумфальной арке":"Осмотрительность - самая большая добродетель служащего отеля").

     ...Или это  началось  здесь, на  Миди, в те две первые, летние недели моей работы  на Забойченко, когда Алена  покупала билеты в кассах, где служащие двигались, как  сонные мухи, а я ждала ее, наблюдая за турецким  мальчиком лет пяти.
     Живой, как  ртуть («пропеллер  в жопе", сказала бы лондонская Лариса), с огромными черными  глазищами,  загнутыми  ресницами, взмах  которых, как крыло райской птицы, вызывал  легкий  ветерок в душе красивой молодой женщины в темном хиджабе и очках, скрывающей нежность за показной материнской строгостью.
     А мальчик, между тем, увлеченно носится за своим мячиком по всему уныло-скучному помещению вокзальных касс.
     Или это все та же тоска по черным южным  глазам, не  отражающим света?...Но ведь у Гильема глаза  серые, с  поволокой, как этот бельгийский  дождь, юркие  струйки  которого  текут  по  стеклу в направлении, противоположном  движению поезда, и я даже не замечаю, что  мы уже  доехали до Льежа, скоро будет граница с Германией...


     И я начинаю прокручивать этот сериал с самого начала, с того дождливого августовского дня, когда я прилетела в Брюссель, и «обгорелая» Алёна (как ее описал Забойченко по телефону) в шортах встречала меня в аэропорту Завентем.
     Нет, ещё раньше, жаркую июльскую субботу на варшавском автовокзале, где я специально задержалась по пути из Берлина, чтобы ждать звонка от Забойченко.
     На этот вокзал, показавшийся мне ничуть не лучше пражского "Florenc", я приехала рано утром, и, купив кофе и дюрюм у светловолосого паренька в бистро подземного перехода, - должно быть, за евро, так как пункт обмена валюты ещё не работал, - приземлилась за не особо чистый столик, постелив салфетку.
     Свёрток, врученный мне парнем, был подозрительно толстым, и, стоило мне его развернуть, масло потекло из него, как сок из вареника. К тому же дюрюм просто был невкусным, и, кое-как разделавшись с ним, я вытерлась последней обнаруженной в сумке салфеткой и двинулась навстречу приключениям.
   
     Лишь только на вокзале открылся обменный пункт, я приобрела в магазинчике небольшой черно-серый рюкзак, переложила в него необходимые вещи из чемодана, как мне велел Забойченко, и, изучив нехилое, во всю стену, расписание автобусов на Катовице, - откуда мы три года назад обычно летали в Брюссель, - сидела на скамье в зале ожидания, бросая от скуки крошки голубям, которые, воркуя, летели ко мне со всех сторон.
     Пока моя соседка по скамейке, пожилая полька, громогласно не потребовала, чтобы я перестала их кормить, потому что за это меня могут оштрафовать!
     Окей. Поскольку Забойченко не звонил, я позвонила ему сама. И подробно доложила о том, что я в Варшаве, рюкзак куплен, вещи в него переложены, расписание автобусов на Катовице тщательно изучено и я жду от него дальнейших указаний.
 
     Стас только поржал над моим служебным рвением и сказал, чтобы я ехала домой, а там посмотрим. Вздохнув, я поднялась со скамьи, пошла в офис Euroline и купила билет до Таллинна. Но автобус отправлялся только вечером и, чтобы чем-то себя занять, я отправила смс другому Стасу, странному парню, с которым познакомилась на Инниной даче в Шпандау и толком не выяснила ни сколько ему лет, ни - какие между нами сложились отношения.
     За несколько дней, что мы были знакомы, - он снимал у Инны ту пристройку, где я жила два года назад в свой первый приезд к ней, - он сумел мне понравиться, несмотря на неопределенный социальный статус и почти полное отсутствие зубов в верхней челюсти, но я подозревала, что он младше меня, и это останавливало меня вести себя решительнее. В итоге мы лишь просидели почти всю ночь у импровизированного костра за пивом и долгими разговорами "за жизнь", и разошлись по своим, вернее, Инниным, хлипким дачным домикам. А на следующий день я уехала.
     Стас прибыл в Германию из Латвии на LKW года три назад, намекал на свое высшее образование, драматическое прошлое и неопределенное будущее, - в частности, никоим образом не хотел признаться, где и кем он работает в Берлине. Его мечтой было уехать в Австралию или, на крайняк, на Майорку и стать там Королем (независимо от того, что он вкладывал в это понятие).

    На смс он мне не ответил, и это расстроило меня гораздо больше, чем насмешка Забойченко. Подумаешь, я могу найти работу и дома, свет клином не сошёлся на контрабанде сигарет, вот только поездку на свадьбу племянницы придется тогда отменить. Ну что ж, я не виновата, это все пфеффенхаузенские кошки.
    Выйдя из автовокзала, я села на первый же городской автобус и поехала на обзорную экскурсию по Варшаве, в которой была впервые (если не считать постоянных через нее автобусных транзитов, всегда почему-то ночных, долгих и дождливых). А тут - невыносимая жара! На всякий случай я проехала не слишком далеко и запомнила номер автобуса, в который села.
    Также я запомнила название улицы, по которой пошла, выйдя из автобуса, - Иерусалимская. Это была не улица, а скорее проспект: просторный, оживленный с большими, светлыми, модерновыми зданиями магазинов и офисов. И как недавняя баварка, я решила зайти в какое-нибудь солидное заведение и попробовать польское пиво.
   
     Таковое нашлось: с перевёрнутыми стульями на столах в его глубине и скучающим в отсутствии посетителей высоким официантом в белом переднике, похожим на Гошу Куценко.
    Услышав, что я обращаюсь к нему по-русски, - как-то, сходу не сообразила, что в Польше лучше им не пользоваться, - польский кельнер скривился, как от зубной боли, окинув меня с ног до головы презрительным взглядом, - но от-ступать было некуда, кроме столика на веранде, оплетенной листьями винограда, бросающими узорчатую тень на белые скатерти и светлые доски пола, за который я независимо прошествовала и уселась, листая телефонную книгу в мобильном и ожидая свой заказ.
    Принесенное и поставленное передо мной со всем великопольским гонором на картонный кружок светлое пиво в бокале оказалось неплохим, ничуть не хуже того, каким я наслаждалась в июне, в единственном пфеффенхаузенском ресторане "Central". Допив его и миролюбиво сказав "Гоше":"Дзинкуе бардзо!", я снова вышла под палящее июльское солнце.
    Не помню, утомила ли меня жара или мне было жаль денег на карту Варшавы, но гулять по незнакомому городу мне быстро надоело, и я вернулась на автовокзал.
    Где наконец-то получила смс от Стаса из Шпандау. Он написал, что после моего отъезда они с другом пошли ночью на рыбалку и взяли с собой мои факелы, которые классно горели в темноте. "Это было незабываемо!" - восторженно сообщал он . "Что за детский сад!" - подумала я, но всё-таки, когда мой автобус уже проезжал по мосту через утекающую к горизонту и озаренную меланхолическим закатом Вислу, послала ему ответную смс-ку.

    Дома же я решила окончательно разобраться в "наших отношениях" и написала Стасу, что не хочу продолжать эту глупую переписку, без перспективы встретиться когда-либо ещё. Он же ответил, что общался со мной только из дружеских чувств и от души желает мне найти "более перспективные отношения". Ну хоть так. Я тоже пожелала ему счастья и стёрла его номер из телефонной книжки.
    После этого мне стало легче, я убрала в квартире и поехала загорать в Усть-Нарву, благо у нас тоже стояла непривычная для конца июля жара.
    А через неделю и Забойченко обо мне вспомнил, позвонил и сказал, что купил мне билеты в Краснодар на конец августа. До свадьбы племянницы оставался ещё целый месяц. И, как только российская виза была вклеена в мой паспорт, я полетела в Брюссель.
     Через Хельсинки, где ночевала в огромном холодном и почти пустом аэропорту, примостившись на скамейках под светящимся табло утреннего рейса на Майорку, что показалось мне ироническим совпадением. "С добрым утром, Королева Майорки!" - сказала я себе, поднимаясь с жёсткой скамьи и вспоминая своего незадачливого берлинского мечтателя.

    И вот я в Брюсселе, по прошествии трёх лет. Небольшая путаница с местом встречи:"Ну как же Вы не можете найти выход (он же вход) аэропорта! Там, где эскалатор!" - раздражённо говорит мне "агент" Забойченко, Алена Завадская, по телефону, - "Но тут везде эскалаторы!" - возражаю я.
     Встретившись с ней наконец, мы выходим на улицу, на уровень автобусных остановок. Вобще она очень вежливая и спокойная девушка, и не такая уж "обгорелая", кожа кругленького личика почти белая, широко расставленные большие карие глаза, длинные темные волосы, безупречный носик и красиво очерченные губы, изящно-спортивная фигура, длинные загорелые ноги в обтрепанных шортах и шлепанцах. Как я понимаю по ходу пьесы, она - девушка сына Забойченко, Олега, которого я по прошлой мимолетной встрече почти не запомнила, и который сейчас сидел в ирландской тюрьме.
     Плавно-беспечным жестом Алена подхватывает мою сумку, достает сигарету и закуривает, так как ждать 272-го автобуса, идущего в город, нам ещё долго. Идёт проливной дождь, мне холодно в босоножках, и я отдаю Алёне свой зонтик, мотивируя тем, что у меня - куртка с капюшоном, а у нее - нет.
    Мы садимся в подъехавший 272-й автобус и не менее получаса едем до Брюсселя, где сходим на нужной остановке, и Алена, отдав мне зонтик и сумку, тут же ныряет в первое попавшееся кафе, - как оказалось, просто зайти в туалет. Похоже, она чувствует себя в Брюсселе, как рыба в воде, хотя общается повсюду лишь на английском, но английский ее так же безупречен, как и все в этой девушке, - ну или почти все. 
   
     Название отеля на улице Рожье, в который мы с ней заходим, "Бентли", кажется мне довольно смешным, а одноместный номер, с раскиданными вещами, чемоданами, неприбранной постелью вызывает ощущение поспешного бегства. Но раз уж я согласилась играть в их игры, приходится и принимать их правила, тем более, что поначалу это не кажется слишком трудным.
     "Сейчас мы сходим на "Норд" за чемоданами, а потом переселимся в другой номер", - объясняет мне Алена. Взяв по пустому чемодану, мы закрываем комнату и отправляемся на железнодорожный вокзал "Брюссель-норд", вниз по брусчатке улицы Рожье.
     Турецкие лавочки и ароматы кружат мне голову, напоминая, как и мощеная мостовая, давно забытую Грецию.
     На вокзале Алена, под руководством Стаса, звонящего ей по телефону, достает из камеры хранения блоки сигарет и кидает в принесенные нами чемоданы. Она делает это спокойно, без лишней суеты.
     И так же спокойно, невзирая на хрупкость, тащит тяжёлые чемоданы вверх по брусчатке улицы, сохраняя плавность, женственность, независимость походки. Кажется, ей все нипочём. Забойченко ей что-то кричит по телефону, но она даже ухом не ведёт.
    
     Новая двухместная комната в "Бентли" оказалась получше прежней, но, к сожалению, она выходила окном на проезжую часть, и дребезжание трамваев, вкупе с шумом другого транспорта не прекращалось до середины ночи. И закрыть окно было нельзя, так как в номере сразу становилось невыносимо жарко. Так мы и промучились всю ночь.
     А на следующий день уже поехали в Амстердам или, как говорила Алена - в Амстер.
   За эти два дня она много раз обращалась по-английски к вышколенному, аккуратному портье с холодными серыми глазами: то по поводу wi-fi, то с переоформлением комнаты, то ещё с чем-то. А перед самым отъездом он сам позвонил нам в номер, на телефон, стоящий на прикроватной тумбочке, и я взяла трубку, - но, так как он говорил по-французски, - застыла, держа ее у уха, испуганно-вопросительно повернувшись к Алёне. Но та лишь беспечно махнула рукой:"да-а, это какая-то формальность, не обращайте внимания!"
     Я и не обращала на него внимания, воспринимая, как предмет интерьера двухзвездочной гостиницы со смешным и претенциозным названием дорогого автомобиля. И вот, пожалуйста, только этого мне не хватало! - а, может быть, как раз этого?..

     В самом Амстердаме нам побывать не довелось, лишь в аэропорту Схипхол, показавшемся мне после тихого Борисполя и средних размеров Завентема настоящим Вавилоном, - и в гостинице Ibis, расположенной неподалеку от него, - где я обычно сидела в холле за бесплатным компом, глядя на склон зелёной горки и сонный заросший пруд внутреннего дворика, а Алена, с примкнувшей к нам бывалой Наташей, моей ровесницей плотного телосложения, с ярко-рыжей шевелюрой, то и дело выходили из номера покурить или выяснить какие-то вопросы с администратором.
    
     Пару раз мы летали с Алёной в Хитроу, и каждый раз ее обыскивали по полной программе, - она была в Англии в "черном списке". И, до самого входа в метро, проходя мимо меня, не поворачивая головы, перебрасывалась со мной двумя-тремя фразами, произнесенными сквозь зубы, - и я, со своими чемоданами, стараясь не терять ее из виду, следовала за ней на почтительном расстоянии, как в фильме про шпионов. 
     Зато, спрыгнув с подножки омнибуса на Кейпел Гарденс, Алена становилась в Лондоне ещё большей рыбой в воде, чем в Брюсселе. И более настоящей лондончанкой, чем Лариса, к которой мы ехали.
    
     Поначалу жизнь в Ларисином гламурном таун-хаусе с тонкими стенами и вечным бардаком меня раздражала, но постепенно я привыкла к ее перманентному тусовочно-деловому круговороту, украшенному новым, ещё более молодым и брутальным мужем, чем тот грузинский "мальчик-отличник" Георгий, от которого к Ларисе перешло сотрудничество с Забойченко, двумя взбалмошными болонками, Никой и Додиком, меняющимися квартирантами и серо-белой кошкой-котенком Джессикой.
     С новым мужем, Игорем, Лариса постоянно скандалила, квартиранты держались скромно, домашние питомцы вызывали всеобщее умиление, хотя их не всегда успевали покормить и выгулять. Сама же Лариса напоминала Мату Хари с известной фотографии в профиль, с диадемой в виде змейки в пышных волосах, - и, когда я увидела их внешнюю схожесть, то поняла и ее характер, склонный к авантюрам и риску, но в общении спокойный, приятный, искренний, - и она мне скорее нравилась, как любой творческий и селф-мейд человек, пусть и не совсем в моем вкусе.
    
     Перед последним полетом из Дюсселя в Лондон меня чуть не накрыли в брюссельском поезде.
     Как только мы миновали пограничный Аахен, в наш вагон вошли двое служащих в штатском и почему-то сразу обратились ко мне - интуиция? Меня спасли знание немецкого и соседка, девушка-негритянка, помогшая мне при посадке закинуть на багажную полку один из чемоданов, - другой стоял поодаль, в проходе, - то ли не понимавшая по-немецки, то ли не посчитавшая нужным вмешиваться.
     "Мы проводим дежурный рейд", - сказал один из таможенников и попросил меня открыть рюкзак. Увидев в нем билет до Лондона, он что-то почуял, и, как собака, взявшая след, с двойным усердием принялся рыться в моих вещах, буквально переворачивая все вверх дном. И только не найдя в рюкзаке больше ничего компрометирующего, немного успокоился и спросил:"У вас есть ещё вещи?" - о наивность! - "Нет", - не моргнув глазом, соврала я, а соседка, благоразумно, по незнанию немецкого или равнодушию, - в любом случае я ей за это благодарна, - промолчала.
     Почему ретивые таможенники не догадались проверить хоть один из лежащих наверху и стоящих в проходе чемоданов, я, опять же, не берусь судить, - они вобще проверяли выборочно, - но, видимо, их подвела доверчивость, потому что тот, первый, долго извинялся передо мной за причиненное беспокойство. И они отправились дальше по вагонам.
     Стас, конечно, не преминул бы назвать их "дебилоидами", я же так перепугалась, что дрожала мелкой дрожью до самого Кельна, да и в нем поминутно оглядывалась, сходя на платформу с чемоданами, - вдруг таможенники где-то поблизости.

     Потом я вернулась домой, и на следующий день полетела на свадьбу племянницы, затем автобусом из Новороссийска в Крым, оттуда - в Киев, из Киева - в Брюссель.
     И, в принципе, мне нравилась эта кочевая жизнь, тем более, что я в любую минуту могла отказаться от нее. Но, во-первых, мне хотелось заработать немного денег. Во-вторых, я была обязана помочь Забойченко, который выручил меня в трудной ситуации, и хоть немного поработать на него, но это "немного" сильно затянулось.

     4 н о я б р я, Л о н д о н.
     17-го августа я улетела одна, 20-го уже возвратилась обратно в Брюс, где была Марина, которая, как всегда, остановилась в "Ариане". Оттуда мы снова поехали в "блаженный" Кевелер, маленький немецкий городок, примечательный, - кроме того, что был нашей промежуточной остановкой на пути в Вееце, - лишь тем, что в нем кому-то когда-то явилась Дева Мария, и с тех пор он стал местом паломничества окрестных католиков ли, протестантов, - мы не вдавались в эти подробности, но успели его полюбить, несмотря на неудобства мощеных улиц, ветшающего здания гостиницы "Golden Apfel", с крутой лестницей наверх и узкими комнатами-кельями.
     В нем все дышало уютной стариной если не 16-го, то, по меньшей мере, 19-го века: скрипучие половицы аскетических комнаток, пение паломников, доносящееся из высокой, полутемной  старой церкви за окном, зал для завтрака с его допотопными столиками, буфетами, фарфоровыми чашками на белоснежных скатертях и приветливыми, опрятными, изысканно-любезными пожилыми дамами, которых язык не поворачивался назвать официантками.
     В тот раз нам дали номер на третьем этаже, в мансарде, куда мы с трудом втащили свои чемоданы. В номере перегорела лампочка, и Марина послала меня, как немецкоговорящую, сказать об этом хозяйке.
     Вскоре к нам поднялся высокий молодой блондин с ямочками на щеках, пощелкал выключателем и объявил, что лампочка перегорела. "Так я вам об этом же и говорила!" - всплеснула я руками, - и парень отправился вниз за новой лампочкой.
     Затем, встав на кровать, мы общими усилиями, - я держала плафон, а он вкручивал лампочку, - исправили неполадку, под веселым взглядом Марины, из последних сил сдерживающей смех.
     В Лондон мы летели с ней вдвоём. Алёна привезла в аэропорт мой "отпускной" чемодан и забрала два других, привезенных нами. Помню, я тогда долго просидела в Стенстеде, дожидаясь самолёта на Таллинн.

     После инцидента с Артуром и возвращения домой я долго отдыхала, приходя в себя и незаметно, как всегда в Нарве, погружаясь в пучину тоски и депрессии, помноженной на безработицу и осенний холод. Не знаю, какой из этих факторов больше повлиял на моё решение продолжать летать с Забойченко, - но, спустя две недели, я снова им позвонила, и они сразу купили мне билеты, дав телефон будущего напарника, с которым я вскоре и встретилась: двухметрового роста, в кофте с капюшоном, напяленном на ясные серые глаза, доверчиво улыбающийся парень лет 23-х, по имени Дима.
 
     Несмотря на некоторый инфантилизм, Дима был и умнее, и интереснее злополучного Артура, но это обнаружилось позже, - а в тот синий понедельник, в выехавшем в пол-пятого утра из Нарвы  автобусе, а потом в летящем из Таллинна в Дюссель самолёте, - мне хотелось только спать. Да и в самом Вееце я с трудом продрала глаза, сразу купив кофе из автомата.
     Мы вышли из аэропорта на улицу и обнаружили, что зря так тепло оделись, - в Европе был самый разгар бабьего лета. Я отправила Марине sms, и она написала, чтобы мы ехали в Кевелер.
     При посадке на автобус, курсирующий между Вееце и Кевелером, Дима решил проявить инициативу и деловито обратился к шоферу автобуса со словами:"Kaks pileti, palun!"* - тот воззрился на него с полнейшим недоумением, а я от приступа смеха чуть не села на асфальт:"Дима, это Германия, здесь никто не говорит по-эстонски!" - "Мли-ин, точно! - хлопнул он себя по лбу и мгновенно исправился, - two ticket, please!.. "
     Я только сейчас заметила, что Диме не хватает передних зубов, и это немного портило его миловидное лицо, но напомнило мне летнего соседа по даче в Шпандау, - где-то он теперь? Все так же пьет пиво при свете факелов? Или уже хлещет ром на Майорке в окружении испанских красавиц?..

     В Кевелере нас встретили Марина с Алёной. Денек был солнечный и погожий, и мы долго гуляли по мощеному тротуару старинного городка, пообедав в уличном ресторанчике bratwurste с картошкой-фри (Алена, сидевшая на диете, отказалась).
     Придержав меня за локоть и подождав, пока Дима пройдёт вперёд, Марина спросила:"Ну как он тебе, нормальный?" - "Вроде, нормальный", - пожала я плечами.

     Самолёт на Лондон улетал поздно. В этот раз у нас было только по чемодану, но мой - довольно тяжёлый. С Димой это не было проблемой,- раньше моей просьбы он с легкостью подхватывал его и тащил оба чемодана, в автобус и из автобуса, по лестницам переходов метро и улице.
     Все же, когда мы добрались до Бакинга, он с непривычки сильно устал. Зная, что у Ларисы есть нечего, я отправила его в первый же освещенный кебаб, чтобы он "попрактиковал свой английский" и купил себе что-нибудь, благо денег ему Марина дала.

     Лариса поселила его, как и Артура, в гостиной на первом этаже, затемненной тяжелыми атласными занавесками, с наглухо запертыми окнами. И, боясь, чтобы он там не одичал, как Артур, я с утра потащила его на экскурсию в центр Лондона.
     Мне и самой было интересно впервые попробовать себя в качестве гида по Лондону. Но экскурсия оказалась взаимной.
     Если я показывала и называла Диме знаменитые здания, дворцы, набережные, мосты и парки, то он мне сходу называл модели пролетающих над Темзой вертолётов, стоящих на приколе крейсеров Второй мировой войны, как и марку с годом выпуска любой проезжающей по лондонским улицам машины.
     Сойдя на станции "Тауэр-хилл", мы перешли по Тауэрскому мосту на южный берег, по набережной которого гуляли около часа, и на фоне всего более-менее достопримечательного Дима просил меня себя сфотографировать на планшет.
    
     Если утром было пасмурно, то теперь распогодилось, выглянуло солнце. Пообедав в "Макдональдсе" у "Ока Лондона", мы перешли по Вестминстерскому мосту на северную сторону Темзы и немного погуляли вокруг Букингемского дворца, - на фоне которого пять японских девушек, в свою очередь, попросили Диму их сфотографировать.
За высокими ажурными воротами служащие расставляли вокруг возведенной эстрады пластиковые стулья, там намечался какой-то концерт.
     По усеянной опавшими листьями аллее Сент-Джеймского парка мы прошли к Королевским конюшням, так как мне хотелось показать ему арку, под которой стоит на посту гвардеец в красном мундире и черной папахе, - но я почему-то не нашла ни этой арки, ни гвардейца. И видя, что Дима устал, махнула рукой и повела его к метро.

     Однако Дима и без конного гвардейца был в таком восторге от Лондона, что все несколько дней своего первого пребывания в нем никак не мог успокоиться, и я его понимала. Он немедленно решил, что, хоть чучелком, хоть тушкой, но должен здесь остаться, и, вместо того, чтобы, как бедовый Артур, просто соскочить (для этого он был слишком порядочен), мучил: меня - восторженными мечтами, а Ларису - расспросами о цене сдаваемых комнат, возможности трудоустройства и т.д., - пока образцово-терпеливая лондончанка, наконец, не взорвалась:"Хочу то, хочу это...я, может быть, тоже хочу быть учительницей английского языка, а не содержать магазин, но кого это волнует?!"..."Хотеть мало - надо что-то сделать! Вон Алена - собрала нужные документы и сходила на собеседование для оформления "иншурес"! Без "иншурес" тебя никто здесь не возьмёт на работу!"
     Тогда Дима переключился на Алёну и стал доставать расспросами ее, - как всегда, доброжелательно-равнодушную и безмятежно-снисходительно-спокойную, - и мы с Ларисой облегчённо вздохнули.

     Потом, немного лучше его узнав, я поняла, что с его разбросом планов и (или) желаний, но слишком мягким, податливым характером, он никогда не сможет упорно и последовательно двигаться к одной цели, будь то - остаться в Лондоне, поступить в летную школу, окончить водительские курсы на категорию С. В Нарве он ходил в КЮМ, занимался стрельбой и греблей, учился в профтехе на повара (но диплома так и не получил!) С другой стороны - это ведь Нарва, где нет развития от слова совсем. Но главной его ошибкой было то, что он не хранил свои планы при себе, а сразу сообщал всему миру. 
     Забегая вперед, Алена тоже не смогла зацепиться в Лондоне, несмотря на все свое упорство и перфектный english.

     На четвёртый день мой энтузиазм введения Димы в наши дела и лондонскую жизнь начал иссякать, как и наши командировочные. Чтобы не киснуть дома, мы пошли гулять в Бакинг-парк, обнаруженный мною недавно, но уже исхоженный в предыдущие приезды вдоль и поперек.
     За его асфальтированными дорожкам, по которым носились белки, игровой и теннисной площадками, вытянулся тихий, запущенный пруд со стаями лебедей, уток и пеликанов. Гуляя там, я впервые заметила, что шлепающие широкими и перепончатыми красными ластами по берегу лебеди так же малограциозны, неловки и грузны, как какие-нибудь утки. Каждый раз я обещала себе купить булки, чтобы покормить птиц, и каждый раз забывала об этом. (Может, и к лучшему, ведь большее количество булки размокает и раздувается у них в пищеводе, неся смертельную угрозу). Я с облегчением вздохнула, когда мы поехали обратно в Брюссель.

     Нас встретила Марина. Она, как всегда, поселилась в "Ариане", в двухэтажном номере, с двумя кроватями внизу и третьей наверху, к которой вела лестница темного дерева с резной балюстрадой. Вверху расположилась Марина, мы с Димой - внизу. Наутро вдвоем с ним поехали в Кёльн.   

     Увидев величественную скалистую громаду Кельнского собора, повисшую в воздухе, где отнюдь не сон и тишина, а, напротив, - шум, суета и грохот составов железнодорожного вокзала **,  Димка тут же попросил меня сфоткать его на этом фоне. Потом мы пошли подкрепиться, я - кофе со слоеным пирожком, а мой подопечный - врапом из турецкого "Донёра".   
     У школьников как раз начались осенние каникулы, и они целыми классами куда-то ехали. Их и раньше хватало в поездах, но теперь было просто не протолкнуться.
     Особенно если едешь с тремя чемоданами. Теснясь с Димой в узком проходе, мы одновременно следили, чтобы наши чемоданы от движения поезда не выскользнули из рук и никого не задавили.
    
     После Крефельда я обратила внимание на этих, - как мне сперва показалось, - двух девочек-подростков. Одна, с короткой стрижкой, темными волосами и лукавыми глазами в чёрной оправе очков, толкала, возбужденно смеясь и что-то выкрикивая, толстого мальчишку. А другая...да нет же, это не девчонки, а мальчишки, - дошло до меня наконец, - потому и ведут себя так развязно: экспансивный брюнет в шутку мутузит толстяка, а сидящий напротив них темно-русый мальчик, тоже в очках, но с тонкой оправой, тонкими чертами и девичьим румянцем светлого лица, лишь смотрит на них со смущенно-снисходительной улыбкой.
     Пелена задумчивости в его серых глазах, и эта таинственная улыбка полуосуждения-полуодобрения,  - делали лицо мальчика, и ямочку между ключицами под отложным воротником клетчатой рубашки, и весь облик, - таким одухотворенно-нежным, щемяще-беззащитным, - что я не могла отвести от него завороженного взгляда.
     Но вот показалась наша станция, мы подхватили чемоданы и, пропихивая ими себе дорогу, ринулись на выход.

     В этот прилёт в Стенстед мы с Димой шли по отдельности, и я потеряла его из виду. Мне казалось, что он ещё идёт сзади, но, выходя из зеленого коридора, я, на всякий случай, окинула взглядом толпу встречающих за заграждением, и, не увидев его там, спустилась в подземный переход, чтобы ждать, не привлекая ничьего внимания. Но Дима не появлялся.
     Через пять минут мне позвонил Стас и сказал, что у него отключён телефон. Я похолодела, вспомнив Артура:"Неужели опять? Неужели этот немецкий мальчик в поезде с улыбкой всезнающего ангела был з н а к о м?" - "Два варианта: либо его взяли, либо он нас кинул, - сказал Стас, - в любом случае не жди его, езжай в Лондон!"
     Купив в кассах билет до Стрэтфорда, я встала в очередь к 15-й стоянке, но, попросив одного джентльмена посмотреть за моими чемоданами, на свой страх и риск вернулась в аэропорт, - вдруг я замечу внутри что-то, что даст мне подсказку. Но первыми, кого я увидела, были двое разгуливающих в темно-синих рубашках, с кобурой на боку, полицейских, - испугавшись, я побежала обратно.
     И всю дорогу до Стрэтфорда названивала Диминой маме (чей телефон он мне дал на всякий случай), выпытывая, способен ли Дима в принципе нас кинуть? Ведь у него в Лондоне,  как он сказал, живёт двоюродный брат? - "Да какой там брат! - отвечала испуганная женщина - он с ним и не общался никогда! Да не может Дима так поступить!"
     Я была аналогичного мнения, но переубеждать в этом Стаса мне надоело, выслушивая, что я "тупая, наивная дура", и я перестала отвечать на его звонки.
 
     Добравшись до Кейпел-Гарденс, я отдала Ларисе чемоданы и пошла к себе наверх спать. По инерции ещё раз набрала Димкин номер. "Да, это я, - ответил он, - вы где?" - "А ты где?" - "В аэропорту.." - "Млин, Дима, мы тут с ума сходим, на ушах стоим, а ты сидишь в аэропорту!" - "У меня мобильник разрядился. Я вас ждал в зале ожидания, слева, у "Бургеркинга". Потом мне тут один парень подсказал, что делать, и я смог
зарядить и телефон, и планшетник..." - "Горе ты луковое, - облегченно вздохнула я, - что ещё сказать! Позвони своей маме, она же волнуется!"
     В свою очередь, я позвонила Стасу, он - Алёне, которая уже постоянно здесь жила, - и та, в одиннадцать вечера, поехал встречать Диму в Стрэтфорд. Я, наконец, могла спокойно заснуть.

     Наутро мы немного погуляли по Бакингу, зайдя в Praymark, чтобы купить Диме новую куртку, - так как Стас сказал, что, будучи высокого роста, в своей бело-рыжей клетчатой куртке он, дескать, примелькался!
     Через день мы уже возвратились в Брюс. И что? - нас опять встретила Марина.

     Точнее, мы её встретили, прилетевшую из Киева, на Брюссель-сентраль. Мы долго блуждали по оживленному ночному Брюсселю, с протянутыми над улицами гирляндами флажков и шумно гуляющими студентами и футбольными фанами в жето-красных футболках и аналогичных шарфиках (уж не знаю, кого там Бельгия обошла в полуфинале), - в поисках отеля "Виндзорский дом", который нам забронировал Стас. Сначала мы нашли четырехзвездочный "Виндзорский дом", куда нас не пустили. Зато Дима сфотографировал стоящую около него редкую модель "лексуса".
     Наш же, двухзвездочный "Виндзорский дом", вскоре обнаружился на площади Руп, - там, где улица Миди переходит в авеню Сталинград (да, и в Брюсселе есть такая!), - по манерной обветшалости похожий на кевелеровское "Золотое яблоко", только что дама на рисепшене была моложе своей немецкой коллеги.
     Лишь только мы расположились в номере, окном выходящем на симпатичную старомодную Place Rouppe, как Марина заявила, что ей надо съездить в "Бентли", перебронировать в нем номера назавтра.
     Нам с Димкой оставалось лишь глазеть из окон на орущих до полночи студентов и болельщиков, да обдумывать неясные перспективы собственной жизни.

     Утром мы позавтракали в уютной гостиничной столовой и разъехались в разные стороны: Марина - на Норд, мы с Димой - в Ibis-budget, рядом с аэропортом Завентем.
     Из-за нервов, тяжелого детства (когда ему было десять лет, его отец повесился), или какой-то связанной с желудком болезни, но Дима иногда во сне сильно скрипел зубами. Вот так и в эту ночь я не могла уснуть, и то и дело будила его, - бесполезно, он снова засыпал и снова раздавался этот пугающий скрежет.
     В довершение, когда мы утром, я - совсем невыспавшаяся, садились в гостиничный автобус-шаттл, вместе с вежливыми японцами, оторвалась державшаяся лишь с одной стороны ручка одного из чемоданов (Марина советовала нам её открутить перед посадкой), и я так и не смогла найти упавший на пол автобуса болтик от неё, а ручку положила себе в рюкзак. И у Димкиного рюкзака порвалась лямка, он кое-как её закрутил. С аэропорта до Норда мы поехали на поезде, и я все пыталась понять, зачем Стас вообще поселил нас в этом Ibise, - запутывал следы?

     На Норде, вздыхая о Гильеме, который был ведь совсем рядом, я лечила горе кофе с булочкой, а Дима с аппетитом уплетал подгорелую пиццу.
     В этот раз мы долго проваландались на пересадках: сначала поздно выехали из Кельна, потом я перепутала Крефельд с голландским Розендалем и искала там платформу, которой в Крефельде отродясь не было. В итоге мы опоздали на поезд до Кевелера, а следующий шёл только через час.
     Махнув на все рукой, мы решили расслабиться: сначала долго гоняли паровозики по размещённой под стеклом игрушечной железной дороге, потом, взяв два каппучино, с умным видом уселись на высокие стулья вокзального кафе. У Димы были купленные в Завентеме роллы, а у меня - маринины булочки. Так мы сидели и болтали в ожидании кевелеровского поезда.
     Но следующий поезд, в который мы сели, проехал лишь одну станцию, когда строгий голос диспетчера попросил всех пассажиров выйти и освободить вагоны. Мы вышли на перрон, стояли вместе со всеми, и, одновременно с тихой паникой меня начало охватывать полное безразличие.
     "Поезд, который мы ждём, тоже пойдёт на Кевелер? - спросила меня стоящая рядом фрау, - это же другая платформа?" - "Sicherlich!"***- уверенно ответила я, радуясь, что я ещё не из самых слабонервных. ("Вы же в Германии живете или вы забыли?" - хотелось мне добавить, но я сдержалась).      

     В Вееце я сдала свой чемодан без ручки первая, через десять минут после меня Дима сдал свой чемодан и большую сумку (не помню, почему в тот раз мы сигареты загрузили в сумку, обычно были только чемоданы).
     Пока я гуляла положенные пятнадцать минут по аэропорту, он уже подошёл к досмотру, - мы делали вид, что друг друга не знаем. Пройдя досмотр, я разгуливала по duty-free, где Дима меня настиг, и мы едва успели переброситься парой фраз, как услышали сообщение на английском по радио:"Дмитрий К..вас просят подойти к секьюрити!"
     Так вот к чему это запутывание  следов и остановки поезда, - сказать, что мы испугались, - значит, ничего не сказать! Мы были в шоке и действовали на автопилоте: Дима подошёл к служащей в кабинке за стеклом, чтобы спросить у неё уточнений, я же спешно позвонила Стасу, который тут же позвонил Диме (объяснив, как себя вести), и мне (велев отдать ему все наличные деньги и больше не подходить, - интересно, в этом случае - разве они не проследили бы за нами по камерам?) Когда я отдавала ему деньги, он сказал, что служащая велела ему встать в общую очередь к паспортному контролю.

     Как я могла видеть, Дима спокойно прошёл паспортный контроль и встал в очередь к гейту, огибавшей угол стены, где как раз находился кабинет секьюрити. Проходя в той же очереди мимо кабинета, я через приоткрытую дверь отчётливо услышала фразу на немецком о "двух багажах с сигаретами", но не заметила, сам ли Дима туда вошёл или его отвели.
     Выйдя в одиночестве на летное поле и подходя к нашему Easy-jet, я увидела, как служащие в жёлтых жилетках выгружают чёрный с серебристой полосой Димкин чемодан из багажного отделения на тележку (следовательно, сумку они просветили и выгрузили раньше).

     Я прилетела в Лондон совершенно разбитая, думая, что это я насылаю несчастье, - сначала на Артура, теперь на Диму, и что его теперь посадят, - ведь в Германии за это сажают! Но, пока я добиралась до Кейпел-Гарденс, Алена была уже в курсе случившегося и поспешила меня успокоить:"Ой, да ниче ему не будет! - махнула она рукой, - составят протокол об изъятии и отпустят!" - "Но он не сможет больше летать в Лондон!" - "Да успокойтесь вы! Полетит из Голландии!"
     Действительно, уже назавтра Дима прилетел к нам из Голландии с новым чемоданом. Он отделался лёгким испугом. Я все-таки не считала, что все это так просто сойдёт с рук. А выписанный штраф в 8000 евро? - спрашивать же Забойченко о таких вещах было бесполезно. Как говорится, знали, куда лезем и на что идём.

     В этот раз мы долго сидели в Лондоне. То гуляли с Димкой по магазинам, ища аккумулятор для его мобильника. То он грузил Ларису бесконечными разговорами на тему "как остаться в Лондоне насовсем".
     То Лариса приобщала Алёну и Агни, жену украинца Виктора, которые с двумя детьми-двойняшками, снимали у неё комнату, - к светской жизни - тащила на выходных в ночной клуб, и Агни просила меня вечером посидеть с четырехлетними Мартином и Эмилией. Она, впрочем, вернулась оттуда довольно скоро, а Лариса с Алёной - только под утро.
     Алёна вобще была ночной кошкой, что являлось плюсом для нашего совместного пребывания с ней в верхней "белой комнате": когда она утром приходила домой, я уже вставала и отправлялась на прогулку, и наоборот: возвращаясь ближе к вечеру, я Алену в комнате уже не заставала, - она предпочитала обретаться внизу, в Ларискиной тусовке, - тогда как я могла спокойно почитать купленные в charity книжки или посмотреть по видеоплейеру донельзя заезженные диски со старыми фильмами, среди которых я умудрялась найти что-то интересное.
     Как выкручивался Димка в ларискиной гостиной с темными шторами, я не знаю, но он не жаловался. Ему все нравилось в лондонской жизни.

     Меня же это вынужденное безделье утомляло, и, от нечего делать, я обходила пешком все прилегающие к Бакингу районы: Eastham, Manorpark, Ilford.
     Однажды, выйдя по Abby-road на шоссе, тянущееся вдоль леса, я очутилась перед высоким белым зданием, похожим на резиденцию какого-нибудь посла. Здание было огорожено каменным забором с коваными воротами и охранником возле них.
     Подойдя ближе, я, к своему ужасу, прочла на фронтоне надпись "Крематорий" и быстренько припустила назад, невольно косясь на вереницу блестящих чёрных лимузинов, подъезжающих к воротам по боковой дорожке.

     Наконец мы с Димой поехали в Брюс, вечерне-ночным автобусом. В очереди на chek-in на Виктории перед нами стоял высокий парень с индийской внешностью, длинными, густыми, тёмными с рыжинкой волосами, заплетенными в толстые дредды. Дима просветил меня, что это - растаман.
     Мы ехали через Дувр: не было привычных подъездных путей и бетонных сооружений с металлическим и эстакадами, предшествующих тоннелю. Мы остановились у высоких доков, едва различимых в темноте, - и уже по ветру, дующему с моря,
можно было понять, что нас грузят на паром через Ла-Манш.
     Впрочем, парома пришлось ждать больше часа. У Димки кончились сигареты, и он пошёл искать, у кого бы стрельнуть, и, когда нашёл, был очень доволен.
     Наконец наш автобус загрузили на паром, показавшийся мне просто огромным. Из-за непогоды или из-за большой площади поверхности, его сильно качало: идущих пассажиров шатало, все спешили занять сидящие места, а кто уже занял, крепко спал.
     Другие сидели за столиками кафе, спеша выпить кофе, чтобы оно не расплескалось. Мы с Димой поменяли евро на фунты и тоже подкрепились. И, не найдя свободных мест, поднялись на палубу. Вдыхая свежий ночной ветер, глядя на огни проплывающих мимо судов и уже видной полосы французского берега я воображала нас то д'Артаньянами, везущими подвески королеве, то - героями Стивенсона, Корбьера и Рембо, - тогда как мы были простыми слугами контрабандиста средней руки.
     Димка опять стрельнул у кого-то сигарет, становилось холодно, и мы вернулись вовнутрь. Незадолго до прибытия, нам удалось найти свободные места и немного поспать.

     Озябших и недоспавших, Стас встретил нас в Брюсе на Норде бодрый, полный кипучей энергии, в одной легкой рубашке в красно-синюю клеточку с короткими рукавами. И сразу повел к камерам хранения.
     У одной из наших камер не срабатывала автоматика, - Стас вызвал французского служащего и долго объяснял ему на ломаном английском и на пальцах, что случилось, но тот не понимал. Пока рядом не возник какой-то стремный русскоговорящий турок и не перевел служащему слова Стаса.
     "Уххх, мне просто повезло с этим турком! - радовался шеф, затащив нас с Димой и всеми чемоданами в автобус и потирая руки, - а то бы ещё целый день стоял и доказывал этому дебилоиду, что я не верблюд!" - и, глядя на наши довольные, растянувшиеся в улыбке лица, добавил, - вы особо не раскатывайте губу, я везу вас в автобусе не из-за вас самих, а из-за чемоданов, которые нужно беречь и лишний раз не возюкать по брусчатке!" - Мы, конечно, ехали в "Бентли".
 
     Гильем-Тибер сидел за конторкой в темно-синей рубашке, которая ему очень шла. Бросив на него быстрый взгляд, я с какой-то странной нежностью заметила, что он не так уж и молод, как раньше казалось и, кроме нескольких седых волос, в его шевелюре намечается лысина.
     Едва мы затащили в комнату нашу поклажу, как я спустилась вниз, боясь пропустить завтрак, - было уже пол-десятого. Потом приняла душ и вырубилась. А Стас с Димой куда-то почесали, не иначе - к камерам хранения на Брюссель-сентраль.
     В полудреме я размышляла о том, что, даже если мне представится случай с ним заговорить, - то получится ли это у меня так свободно и непринужденно, как бы мне хотелось? - ведь мой английский оставляет желать, он примерно такого же уровня, как у Стаса, а по-французски je ne parle pas от слова совсем.
     Случая не представилось. Когда Стас и Дима вернулись, выяснилось, что мы с Димой сегодня же уезжаем в Голландию. 

     Что думал Тибер-Гильем, глядя на нашу странную троицу, таскающую то в гостиницу, но из гостиницы туеву хучу чемоданов, мне неизвестно. И, должно быть, моё плохое зрение подводило меня, когда казалось, что он тоже смотрит на меня с волнением. На этот раз, из духа противоречия, я сказала ему на прощание не "Au revoir!", а "Auf Wiedersehen!"

     У нас же все прошло на удивление гладко. Димка, правда, начал меня учить, где в Эйндховене остановка автобусов в аэропорт, но я послала его подальше. Он и так уже меня достал своим умничаньем, детским пристрастием к молоку и конфетам, не говоря о постоянных перекурах. Но, помятуя о его трудном детстве, я старалась быть снисходительной, проявляя максимум чуткости и терпения.
     Прилетев в Лондон, на остановке автобусов мы разминулись: Дима ехал в Стрэтфорд, а я - на Викторию, чтобы отдать там свои чемоданы рыжей Наташе, которая повезёт их в Ирландию.

     Автобус на Викторию шёл через весь Лондон-сити, по-пятничному расслабленно-веселый, залитый голубыми неоновыми огнями.
     Мне же было не до веселья, так как Стас постоянно названивал, с матюками требуя, чтобы я ехала на Викторию как можно быстрее, чтобы Наташа, не дай Бог не опоздала на отплывающий паром. Как будто в моей воле было - заставить водителя автобуса изменить маршрут и гнать что есть мочи!
     Но я все-таки успела: Наташа, в чёрном пальто, высоких сапогах и с грозным выражением лица похожая на солдата армии Кромвеля, - ждала меня у входа на coachstation, но забрала только один чемодан (что меня огорчило, я бы хотела сразу отделаться от обоих).
     После этого обо мне сразу все забыли. На часах - пятнадцать минут первого, и никого не волнует, успею ли я до часу ночи добраться до Бакинга.

     Вскочив в последний поезд, идущий по district-line до Upminstera, я не была уверена, что нас не высадят в час ночи на середине пути на какой-нибудь Бромли-бай-боу.
     В вагоне поезда тоже было по-пятничному оживленно, многолюдно и весело, но в самом его конце - на удивление пусто. И, пройдя туда, я сразу поняла, почему: по синей в цветную крапинку обивке низкой скамьи растеклась чья-то блевотина, распространяя на полвагона свой неприятный запах.
     Я села чуть поодаль на свободное место и поневоле наблюдала за реакцией на эту неприятность всех входящих пассажиров.
     Негритянская молодёжь, увидев блевотину, радостно ржала, но держалась подальше. Женщины демонстративно зажимали пальцами носы. Турок напротив меня спокойно доедал свой ужин из пластиковой коробки.

     И вдруг вошёл этот парень, примерно 35-40 лет, в темно-зеленой футболке, - в лондонском метро всегда жарко, и сейчас я парилась в своем свитере и куртке.
     Взглянув на растекшееся пятно блевотины, парень лишь громко и презрительно хмыкнул, сел на соседнее место, раскрыл книжку и углубился в чтение.
     Я смотрела на него во все глаза, забыв даже своего Гильема: обычное лицо несколько нервного типа, с мелкими чертами и тонкими губами, каштановые, чуть вьющиеся и коротко стриженные волосы. Откуда у него это поразительное высокомерие, равнодушие, демонстративное нежелание хотя бы на йоту поколебать свой внутренний покой, независимый от окружающих обстоятельств? Это чисто английская черта характера или что-то присущее только этому конкретному парню? - ломала я себе голову, - пока не обнаружила, что скоро мой Бакинг, и мне пора выходить.
     Парень же в зелёной футболке поехал дальше, до конечного Апминстера было ещё восемь остановок...

     Добравшись до Ларисы, я сразу завалилась спать и даже не помню, были ли у неё какие-то посиделки по случаю пятницы и где была Алена.
Помню только, что ночью сильно штормило, и ураган свалил много деревьев, которые мы обнаружили утром с Димой, когда вышли погулять в Бакингский парк.
     На следующее утро он должен был ехать домой в Эстонию, отмечаться на бирже, - и я боялась, что из-за субботней Ларискиной тусовки, он не сможет рано встать. Но, когда спустилась утром его разбудить, его уже не было.

     Заботиться мне было больше не о ком, и я от скуки не знала, куда себя деть в эти четыре дня: ходила по магазинам, тратя последние фунты, гуляла в парке, вокруг железной ограды которого и вдоль пешеходной дорожки тянулся оборонительный вал из вороха рыжих опавших листьев.
     Пока в среду вечером не нагрянула рыжая Наташа и не сообщила, что мы завтра вместе едем в Брюлик (как она его называла). Мы спали втроем поперек кровати. Наташа почти не ела. Этой постоянной проблемы в Ларискином доме - успеть на кухне что-то перехватить - для нее просто не существовало.


      Б р ю с с е л ь,  п о л

ц а р с т в а   з а    ч а ш к у
   
      к о ф е!


     Рыжую Наташу вобще бытие за границей затрагивало лишь поскольку, поскольку это имело отношение к "нашей работе", а Стас для неё был не просто начальником, но, скорее, боевым командиром, приказы которого не только беспрекословно исполнялись, но и предугадывались.
Поэтому, когда мы в шесть вечера приехали на брюссельский Сентраль, я никак не могла подбить её выпить там чашечку кофе.
     А ведь мы с утра почти ничего не ели, кроме того же глотка кофе с кусочком маффина.
     Погода была ощутимо холоднее, чем в Лондоне, и тоже дул северный ветер. То, что с сегодня на завтра - Хеллоуин, ощущалось мало, только две соответствующе одетые девушки попались нам по дороге: с яркими блестками грима, одна - в нелепом развевающемся балахоне, другая - с красными рожками и красными крылышками за спиной.

     Мы поспешили в "Бентли", где уже пребывал Стас, заказав для нас отдельный номер на имя Наташи. Мой красавчик сидел за конторкой в белой рубашке, он поприветствовал нас "Хэлоу!", на что я ответила "Бонжур!", Наташа же молча протянула свой паспорт. Гильем отдал ей карточку и ключ, а мне оставалось лишь робко на него взглянуть.
     Едва расположившись в номере, мы сразу поднялись на этаж выше, к шефу, где Наташа набросилась на разложенную на столе еду, как будто была с голодного острова, - и даже без "как будто", если учесть, что Англия - остров и что она там почти ничего не ела. 
     Стас нервничал, так как телефон Марины был отключён, и это означало, что её взяли в Брюссельском аэропорту.
     Меня тоже пригласили к столу, поесть всухомятку. "Нет, спасибо, я хочу попить кофе, мечтаю об этом целый день!" - "Ну это, может быть, позже, когда мы пойдём встречать Марину..." - раздумчиво протянул Стас. - "Нет уж, война - войной, а обед - по расписанию! - решительно возразила я и добавила, - я быстренько!"

     Невидимкой проскользнув мимо конторки Гильема-Тибера, я вышла на улицу, втайне мечтая, что он тут же последует за мной. - Какая глупость, - даже, если бы он и хотел, разве мог покинуть свой пост администратора?
     Я долго кружила по близлежащим к Рожье улицам, и по ней самой, но заведения с надписью "cafe" все были одного типа, турецкого: в полумраке и сигаретном (и кальянном?) дыму светились разноцветно переливающиеся барные стойки и игровые автоматы, немногочисленные мужчины за столиками потягивали вино и виски (хотя Коран это запрещает), и никакого кофе, завезенного в Европу именно турками. В некоторых лавках в больших жёлтых тыквах с прорезями глаз и смеющегося рта горели свечи.
     "Фруктовые лавки с горкой орехов и штабелями из напудренных кубиков рахатлукума. Подозрительные тёмные кофейни, где курят кальяны с дурманящими добавками и за небольшую плату в отдельных кабинетах можно получить массу разнообразных удовольствий", - как я прочла недавно у Полины Дашковой в "Призе", одолженной из Марининой походной библиотеки.

     Но мне нужен был лишь стаканчик кофе, с булочкой или пирожком. Обойдя белоснежную шатровую церковь Св.Марии, я вновь
оказалась на улице Рожье, и, увидев на углу вывеску "Snack", а за ее стеклом - кофейный аппарат, устремилась в эту закусочную, с двумя молодыми меланхоличными турками за стойкой, потребовав твердым голосом:"мне, пожалуйста, кофе и гамбургер, вот этот!" - и показала на цветную картинку с самым дешёвым гамбургером.
     Кофе мне принесли быстро, но маленькую чашку, и, пока я ждала гамбургер, мой голод достиг предела. Наконец, самодовольный турецкий парень поставил передо мной в пластиковой коробке котлету, порезанную на кусочки. "А где хлеб?" - удивилась я. - "Это гамбургер за 2 евро", - ответил виноватым тоном другой, из-за стойки, первый - то ли не знал английского, то ли считал, что отвечать - ниже его достоинства.
     Наглый и виноватый турок идеально дополняли друг друга. "Гамбургер - это хлеб и мясо!" - объяснила я повышенным тоном этим понаехавшим гражданам Бельгии, - "Вы сами заказали гамбургер за 2 евро!" - гнул свое виноватый."Окей, дайте мне вот этот кусочек хлеба", - показала я на поднос с нарезанным хлебом, чувствуя себя обманутым Буратиной в таверне "3-х пескарей", - "1 евро", - сказал виноватый.
     Кофе был хорош, и на том спасибо. Наглый турок уже болтал с молодой соотечественницей в лиловом  шелковом платье и темно-синем хиджабе. А за высоким столиком передо мной примостились коренные бельгийцы: папа (или дедушка?) с белокурой девочкой в ожидании заказа читали книжку и надували воздушные шарики.
 
     Вернувшись после своего кофейного приключения в "Бентли", я узнала, что Марину, действительно, взяли, кто-то слил информацию о ней в Брюссельский аэропорт. Потом мы с Наташей спустились в свой номер, но минут через двадцать Стас сделал ей дозвон. Наташа перезвонила, и получила от него нагоняй, - оказывается, дозвон не требовал перезвона, а означал:"Марина приехала, приходите к нам!" - так что Наташе предстояло ещё учиться и учиться угадывать мысли и опережать желания шефа, - подумала я не без злорадства, поднимаясь с ней по винтовой лестнице на третий этаж.
     Когда мы пришли к ним, Стас ещё раз отчитал Наташу, а потом взялся за меня: во-первых, ему не нравилось, что я, "как бомж, хожу по Брюсселю с полиэтиленовым пакетом", во-вторых:"какого х...ты мне позвонила в прошлую субботу, спрашивая, почему Дима едет домой на автобусе, а не летит на самолёте? Тебя это вобще касается?.." - "Ну, он просто хотел узнать..." - "И пусть бы звонил сам! Не лезь не в свое дело, ты поняла?" - "Угу", - покорно кивала я головой, переминая в руках свой пакет то ли из нарвской "Призмы", то ли из лондонской "Асды". 
     Не возражать шефу, что бы он не говорил, я поставила себе за принцип ещё тогда, когда совершила, загорая на Инниной даче в Шпандау, свой роковой звонок Забойченко.
     После того, как все получили на орехи, и был разобран по косточкам и стерт в порошок некий Коля, который, по мнению шефа, слил информацию о Марине в Завентем, Стас начал обдумывать новые планы, намереваясь для проверки полететь с Наташей с пустыми либо набитыми хламом чемоданами.
     Горя чувством мести, он даже думал наполнить чемоданы игрушечными какашками и спрашивал у Марины, на каком рынке в Киеве они видели эти специфические изделия. В итоге решил пока больше не летать в Брюссель.

     Когда срочное совещание было закончено, все вдруг вспомнили, что
у нас нет воды и сока, и послали меня за ними в ночной "бабайский" магазин (как они их называли). Я полетела легче ветра. Мой турок сидел за конторкой в серо-белом пуловере, но я снова едва взглянула на него.
     По моем возвращении его уже там не было, зато из кухни доносились оживленный разговор и смех, заставившие сжаться моё сердце.

     Утром Стас с Наташей отбыли очень рано, в 5 утра. Мы с Мариной уезжали позже, в 11. После её звонка я ещё немного поспала, пытаясь понять, во сколько кончается дежурство Гильема и увижу ли я его, когда спущусь к завтраку.
     Но, спускаясь вниз к 8-ми часам, я не смогла себя заставить посмотреть в сторону холла и конторки: то ли из страха, что он уже ушел, то ли от обиды за вчерашнее (обиды за что? разве он вчера мог знать, куда я пошла, когда вернусь или обязан был постоянно торчать за стойкой?) 
     В столовой было еще пусто, - впрочем, там никогда не бывало особо людно. Налив себе кофе и намазав нутеллой брусок багета, я уставился на висящий над входным проемом небольшой телеэкран, где почему-то был включён английский канал BBC-news, а не турецкий с арабскими субтитрами, как обычно.
     Это меня сразу напрягло. Потом мимо меня прошёл небрежно одетый, похожий на Гильема чертами лица, но более грубыми, чем у него, пожилой турок, - отец, дядя? Затем из кухни выглянула и уставилась на меня незнакомая блондинка, - новая работница? - под её взглядом я обмазалась нутеллой и пролила полчашки кофе себе на джинсы.
     И, в довершении всего, ко мне подошёл щуплый, стриженный ежиком немолодой бельгиец, - которого я тоже видела тут впервые, - и спросил по-английски:"Вы закончили?" - "Да", - смущенно ответила я, уверенная, что сейчас он отчитает меня за неряшливость и за то, что завернула в салфетку третью булочку, чтобы взять с собой. Но он только забрал мою пустую тарелку, сказав:"C'est moi!" - чем напугал меня ещё больше.
     Мне казалось, что это какой-то французско-турецкий заговор против меня, хотя умом я и понимала, что все - лишь плод моей разыгравшейся фантазии.

     Однако, когда мы с Мариной уходили в 11 часов, Гильем снова сидел на своем месте, в чёрном пуловере, который тоже ему очень шёл. Он, как всегда, с преувеличенной вежливостью попрощался с нами и вышел из-за стойки, чтобы открыть перед нами двери, - потому что Забойченко были постоянными клиентами? Или он всегда так делает, потому что это положено по инструкции? - и, хотя его улыбка была совершенно искренней, Хеллоуин для меня закончился.

     Но в Европе на этот праздник приходилось три выходных. В Антверпене поезд не пришёл по расписанию, и мы целый час ждали следующего, что случается здесь довольно редко. Да и через Антверпен мы почти никогда раньше не ездили, поезд шёл из Бельгии напрямую, делая остановки лишь в Голландии. Наверное, все это, - включая задержание Марины в Брюссельском аэропорту, - было из-за Хеллоуина.
     В Э. мы переночевали в трехзвездочном отеле "Tulip" ("тюльпан" - по-голландски), в высотное здание которого можно было попасть, не выходя из аэропорта.
     Этот навороченный, суперсовременный отель, с звуконепроницаемыми стенами только-только открылся, и Забойченко не преминули воспользоваться скидками, предлагаемыми им в связи с открытием.
     Его дизайн вполне соответствовал названию: в нежных розовато-зеленоватых тонах, с чёрной плиткой в оборудованной по последнему слову сантехники ванной, бельем из шелковистого набивного хлопка с вышивкой (было очень жаль, что после одной ночи оно пойдёт в стирку) и великолепным видом на вечерний город из окна шестого этажа. "Tulip" затмевал даже недоброй памяти  "ArtBestWest Premier", с которого начались мои злоключения этого сезона, но меня он не радовал. Ведь я чувствовала, что с "Бентли", с его обычным бельем, издающим сладковато-терпкий "восточный" аромат и бордовыми занавесками мы расстаёмся если не навсегда, то надолго...не говоря о Гильеме.

     От усталости мы сразу бухнулись в кровать: я тупо шарила по каналам телевизора, Марина смотрела в айфоне очередной российский фильм. Так прошло некоторое время.
     "Какой здесь вежливый паренёк на рисепшене!" - сказала я, чтобы что-нибудь сказать. И, действительно,  рыжий парень с торчащими вихрами а ля английский принц Гарри, был с нами так любезен, что не только показал, как пользоваться лифтом, дал password для wi-fi, но и, - пока мы курили на улице, - то есть, курила только Марина, я лишь вдыхала холодный ноябрьский воздух, - распечатал со служебного компьютера билеты на завтрашний самолет.
     "Да уж, выдрессированный, как надо!" - зевнув, отозвалась Марина. - "Всё равно мне больше нравится турок из "Бентли"! - выдала я, неожиданно для себя самой. - "Это который, молодой?" - "Ага", - "Говорят, он не совсем турок, наполовину болгарин.." - отозвалась Марина. (Интересно, откуда у неё такие сведения? - подумала я, - даже если так, он явно не знал болгарского, поскольку совсем не знал русского, - следовательно, родился в Брюсселе и был коренным брюссельцем).
     Я чуть-чуть не спросила, знает ли она, как его зовут, но вовремя прикусила язык. И так слишком разоткровенничалась.

     В Лондон мы долетели удачно, но Марина сразу же уехала в Ирландию, а мы с Алёной продолжали обитать вдвоём  в белой ларискиной комнате в стиле шебби-шик.
     В Лондоне Хеллоуин отмечался с размахом, уже в метро я каких только персонажей не встретила, вплоть до героев шекспировских пьес.
     И в вечер моего приезда все трое: Лариса, Агни и Алена, накрасившись и нарядившись кошками, отправились куда-то  веселиться. Я тоже купила себе маску "Тыквы", но придумывать наряд мне было лень. Тем более что Агни снова попросила меня посидеть с пятилетними двойняшками Эмилией и Мартином, но находилась я с ними недолго, - вскоре пришел с работы ее муж Виктор, а потом вернулась и она сама.
     Как я уже говорила, Агни не особо любила тусоваться. Самой общительной в их литовско-украинской семье была светловолосая и сероглазая любопытная Эмилия, часто выглядывающая из комнаты,  чтобы что-то спросить и имевшая смешную привычку повторять слова по два раза:"А кошка поела кошка?"
     Её брат-двойняшка Мартин, напротив, показывался редко и разговаривать с чужими стеснялся.

     Обычно я рано вставала и уходила гулять, возвращаясь только к вечеру, а Алена же, наоборот: спала до обеда, а к вечеру спускалась вниз, к Ларискиной компании, возвращаясь то поздно ночью, то вообще под утро. Я же по вечерам - либо читала, либо гоняла в сотый раз видеокассету "Три сестры", с тремя участницами "Дизель-шоу", которая меня дико смешила, - Алёну же раздражала:"Опять вы смотрите эту ерунду?" - если она почему-либо поднималась наверх. В остальном же мы друг другу не мешали.
     Дул шквальный ветер, и по ночам наш бедный домик ходил ходуном, как будто был из фанеры.

     По будням Лариса частенько ругалась со своим молодым мужем, такими матюками и на таких тонах, что мне казалось, они вот-вот убьют друг друга.
     Это был похоже на то, как Стас иногда орал на Марину, - с тем отличием, что Марина в ответ, как провинившийся ребёнок, лишь,  насупившись, молчала, - Лариса же обрушивалась на Игоря со всем (как ей, наверное, казалось) праведным гневом!

     Как-то, возвращаясь с прогулки, я увидела полицейскую машину у нашего крыльца, а в прихожей - Ларису, беседующую с представителем полиции. Сделав беспечное лицо, я поздоровалась с ними и поднялась  к нам наверх.
     Алёна стояла посреди комгаты, над двумя раскрытыми чемоданами сигарет и тихо психовала, как она одна умела - сохраняя внешнее спокойствие...Я молчала, в ожидании ее слов.
     "Давайте положим сигареты под одеяло, и сами ляжет под него, как будто ещё спим, не будут же они нас поднимать!" - наконец, решила она, и мы начали судорожно запихивать под одеяло блоки сигарет.
     Потом она спрятала пустые чемоданы в шкаф, другие прикрыла куртками и ещё какой-то одеждой, и мы обе залезли под одеяло, натянув его на себя и трясясь от страха.

     К счастью, тревога оказалась ложной. Полицейский даже не поднялся наверх: либо Ларисе удалось заговорить ему зубы, - она же была настоящая светская львица и лондончанка, - то ли полицейский вобще приходил по другому поводу.

     Я просидела в Лондоне больше недели, и, чем дольше ждала звонка от Забойченко, тем яснее осознавала, что в Брюссель меня больше не пошлют, а скорее всего - сразу домой. Ведь скоро должен был выйти из ирландской тюрьмы сын Стаса, и ему было не до работы.
     Бродя вдоль шелестящего вала рыжих листьев возле Бакинг-парка (иногда - выгуливая Нику и Додика), я бубнила себе под нос:

   Хеллоуин, и нет причин мне
                не влюбиться,
   В вампира, ведьму, апельсин
                преобразиться,
   Пить водку, нюхать кокаин,
                на шпагах биться,
   Но я лечу, как паладин, к
              твоим ресницами.

   Брюссель и Лондон - путь один
           в глазах двоится,
   Наверное, давно пора
                остановиться,
   В шуршащих листьев тихий сплин
                заворошиться,
   В гостиной, где горит камин,
             тоской укрыться.

   Брюссель - коктейль и Лондон-
          сплин, все те же лица,
   Но я плыву, как паладин, к твоим
               ресницам.
   Над палубами бригантин ночная
                птица,
   Куда летишь и почему тебе не
                спится?

   Накинув ветра палантин, осенних
             листьев серпантин..
   В твоих глазах, как в зеркалах,
             хочу разбиться.
   Рашид, Хамид, Джалаладдин,   
            все, что мне снится...
   Хеллоуин, и нет причин мне
                не влюбиться..
 
 
_ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _ _

* "Два билета, пожалуйста!" (эст.)
 ** парафраз стихотворения Мандельштама "В хрустальном омуте какая крутизна..."
 *** "Конечно!" (нем.)


             II.

   Ж е н е в с к и е
      
              м а й д а н щ и к и.



  ..Скучаю по тебе, Женева,
    Зачем разлучена с тобой?
    И на гербе твоём, Женева,
    И гриф, и ключик золотой.
    Жет д'О, взлетающий до неба,
    Молочный озера туман,
    же тем, мон шер, забудь, не требуй,
    нырни, как лебедь, в Лак-Леман.
    Зачем ты снишься мне, Женева?
    И Альп заснеженный покой
    переплетают быль и небыль
    туманной дымкой кружевной?

   
    "Не мы идём за Дао, но Дао ведёт нас"..

    
   2 9  н о я б р я, п я т н и ц а,
с е л о  б л и з  Б о р и с п о л я.
   По Майдану Незалежности катится отбитая голова Ленина. Свобода на баррикадах. Костры в железных бочках. Казак Мамай со своей бандурой. Раненые студенты. Украина, смеясь и танцуя, расстается с тоталитарным прошлым.
   А ведь ещё несколько дней назад, когда мы с Ларисой на автобусе приехали в Киев, все было спокойно. Только на станции метро "Хрещатик" большая толпа народу вышла из вагона, и он опустел. Но мы вспомнили об этом лишь задним числом, когда смотрели у Забойченко новости по телевизору. А вскоре большинство станций метро перекрыли.
   "Сейчас поезд выедет на поверхность", - объявила я тогда Ларисе, немногословной, настороженно держащейся стройной брюнетке в длинном темно-синем пуховике, с которой познакомилась лишь два дня назад на нарвском автовокзале и которую опекала полтора суток в автобусе, а по приезде в Киев накормила в "Макдональдсе" рядом с автовокзалом (естественно, на украинские "командировочные", выданные мне Забойченко). Киевский "Макдональдс" был таким же, как любой европейский, разве что очередь подлиннее и цены в три раза меньше.
   Вобще-то я была не совсем уверена в своих словах по поводу поезда, так как три года назад ездила по этому маршруту, до Левобережной, всего два раза, - но он, действительно, послушно вынырнул на поверхность и стремительно понесся по мосту над Днепром, меж тем как диктор сообщал:"Наступна станція - Гідропарк". Доехав до Левобережной, мы пересели на маршрутку до Борисполя.
   
   Где нас, изрядно замёрзших, - и почему я решила, что в Украине должно быть теплее, чем в Эстонии и соответственно оделась? - встретила неунывающая пампушка Марина, короткой черной челкой, очками и безапелляционным тоном похожая на Знайку из советского мультфильма, - тогда как ее муж Стас напоминал лохматого и взбалмошного, но куда более агрессивного, чем в мультике, Незнайку.
   Она приехала с сыном Олегом, который вел машину и которого я видела, можно сказать, впервые, если не считать мимолётной лондонской встречи трехлетней давности. У Олега были красивые, как у матери, черты лица и ее мягкий, покладистый характер. Однако разговаривал он с Мариной почти так же грубо, как Стас, что меня покоробило в таком молодом парне.
   А впрочем, чему удивляться, ведь сын всегда берет пример с отца. Со своей девушкой - невозмутимой красавицей Алёной, - он пока обращался нежно и заботливо, но ключевым словом здесь было - пока.
   Алена, которую я знала по трем месяцам совместных полетов как особу твердую, решительную и немногословную, существовала в доме Забойченко тихо и незаметно. Только иногда раздавался вдруг из коридора громовой крик на нее Забойченко-старшего:"Сколько я тебе говорил - не ходить в этот туалет? - он поломан. А ты упорно продолжаешь гнуть свое. Я хозяин в этом доме, ты поняла? Я!" - орал он, как потерпевший, - и Лариса в нашей общей большой комнате на втором этаже, с возвышением-подиумом напротив венецианского окна, в ужасе дрожала, а полненькая розовощекая хохотушка Света, со светлыми завитками закрученных на затылке волос, приехавшая в Борисполь с Сашей на день раньше нас, только пожимала плечами, - она уже полмесяца работала на Забойченко и хорошо изучила его характер. Новеньким, Саше и Ларисе, это ещё только предстояло.
   Алена же, судя по доносившемуся до нас молчанию, спокойно стояла перед Стасом с тем отстраненно-безразличным выражением лица, с которым она всегда выслушивала как его ругань, так и его комплименты.

   Мы надолго засели в селе недалеко от Борисполя, где Забойченко сняли этот новый благоустроенный дом. Выбраться оттуда можно было только на такси. На второй день приезда, на второй день Майдана Саша отпросился к двоюродному брату в Киев.
   У остальных особой нужды туда ездить не было, и мы смотрели Майдан по телевизору (на каждом этаже был свой), пока наш шеф бухал и разрабатывал новые стратегические планы.
   Стас был мужчиной неординарным и это выражалось в его внешности: то ли бычара, то ли пижон, с крупным телом, животом, как у беременного и грацией слона в посудной лавке. Но, если смотреть со спины - просто первый парень на деревне, - стремительная пружинящая походка, развевающиеся по ветру редеющие кудри, - жаль, не хватает заломленной набекрень кепки с красным цветком.
   Большая птичья загогулина носа и серые, умные и проницательные, глаза довершали его портрет. Жена Марина казалась его необходимым дополнением и, как он не измывался над ней, но в глубине души хорошо осознавал, что другую такую же преданную женщину ему не найти.
   Стас собрал здесь нас четверых, двух - с российским, и двух - с эстонским гражданством, - для того, чтобы мы были под рукой, когда наступит нужный момент. Но прошла неделя, пошла другая, а "нужный момент" все не наступал.

   Комната Стаса и Марины, где Стас сидел за компьютером, находилась на втором этаже рядом с нашей, и временами я подслушивала через стену, что он говорит по телефону или пыталась осторожно выведать у Марины, куда и когда мы летим.
   Когда она категорично сказала, что через Брюссель мы больше ездить не будем, я совсем упала духом. Значит, моего любимого портье из отеля "Бентли" на улице Рожье я больше не увижу.
   Только Майдан и украинское ТВ хоть немного поднимали мне настроение, хотя реклама на всех украинских каналах длилась по пятнадцать минут, что сильно раздражало.

   Я знаю эту женщину: одни ее зовут Свобода, другие - Юлия Тимошенко, а для третьих она носит горячий чай и пирожки на Майдан. Белый снег, белые листовки на остове новогодней ёлки.
   На темно-синем полусдувшемся матрасе (женщины говорят, будто это я проколола в нем дырку своей ручкой - бред, это невозможно, так как матрас сделан из очень плотной, прорезиненной ткани) пишу вечером свой дневник.
   По телевизору идёт испанский фильм "Воры" на украинском языке - о том, как парень и девушка эротично воруют кошельки. Парень, имени которого я не запомнила, брутально красив. Выйдя из тюрьмы, он пытается найти свою мать, но находит лишь ее пустую квартиру, где и поселяется.
   Потом устраивается работать помощником в парикмахерскую, но крадёт кошелек клиента, и, когда его ловят на этом, сбегает. Стыренные кошельки парень прячет во внутренних карманах пиджака манекена, стоящего у него в квартире. (Наверное, мать была портнихой). Девушка Сара из приличной, обеспеченной семьи, студентка. Бродя по улицам, парень случайно наблюдает, как ловко и незаметно она стырила диск в музыкальном магазине и предлагает ей работать с ним в паре.
   Сара сначала отказывается, но потом, побуждаемая любопытством, соглашается, так как ей скучно с инфантильными, послушными и занудными ухажерами из своего круга. Она очень сексуальна, с типичным южным носом и полудлинными прядями темных волос, ассиметрично падающими на глаза, виски и открытую спину ее летней майки.
   Видимо, тот адреналин, который они получают от процесса воровства, - орудуя в основном в плотной уличной толпе и переполненных автобусах, - возбуждает их и сближает. Натырив целую кучу кошельков, которые уже не лезут за пазуху манекену, юные таланты, наконец, попадаются, но, по малолетству, их отпускают. (Фильм явно не про наши реалии, а про гуманные европейские). Потом родители Сары уезжают на уикэнд из дома, и парень проникает к ней через дверь балкона, чтобы, наконец, заняться любовью, - ну прям Ромео и Джульетта!...
   
     И что хотел сказать автор: преступление сближает, секс возбуждает не меньше, чем преступление? - пытаюсь уловить я идею фильма, одновременно с грустью понимая, что мой благовоспитанный, щепетильно честный французский турок из отеля "Бентли" его бы не одобрил. Несмотря на то, что мусульманин.
   Впрочем, почему мусульманин не может быть честным?
   Вон ведь и Забойченко считает себя и честным, и порядочным, в рамках своей профессии. Он так и пишет в объявлениях на нарвском портале, в разделе "работа":"ищу помощников для своего бизнеса".
   И многие попадаются на эту уловку, в том числе я, Света, Лариса, Саша, Артур, Дима, рыжая Наташа и сколько их там ещё было, тех, кто не хотел в Нарве горбатиться за 200-300 евро в месяц на конвейерном производстве, стройке, швейной фирме, в магазине (ещё попробуй туда устройся) и предпочёл более лёгкий путь: взял чемодан - отвез чемодан, и получил за это в два раза больше, чем где-либо еще (правда, трудовой стаж при этом не идёт, работа нерегулярная, плюс риск попасться в руки таможенной полиции и даже сесть, плюс специфический характер шефа!).
   Саша, впрочем, работал в Нарве программистом, и Забойченко это ценит, постоянно обращаясь к нему за помощью по поводу интернета, но ведет себя с ним так же авторитарно (чтобы не сказать - бесцеремонно), как и с остальными.

   Уже 10 декабря, а мы приехали 29 ноября и все сидим безвылазно в этом селе. С женщинами я периодически ругаюсь, с Сашей даже не пытаюсь больше заигрывать, хотя, не будь он таким худым и имей синий паспорт, он бы идеально вписался в мой любимый лондонский пейзаж, идеальный лондонский дэнди: серые глаза в тонкой оправе очков, дурацкий прямой пробор и непробиваемая самоуверенность молодости.

   Саша первым полетел со Стасом в Женеву, где Стас, по своей привычке, всю дорогу бухал, и ему стало так плохо, что на обратном пути, во Франкфуртском аэропорту, пришлось вызывать скорую.
   Только вчера они вернулись. Но, когда я спросила молодого человека, как все прошло, он ответил беспечным тоном, что нормально, и я не стала углубляться в детали.
   Стас же, отлежавшийся во Франкфурте под капельницей, вернулся спокойным и подобревшим, насколько он вообще мог быть спокойным и добрым. И снова засел за компьютер.

   Мы, как всегда, играем в карты внизу, за круглым столом. Марина придумала это, когда отключили свет, - и мы играли при свечах, как в модных светских гостиных позапрошлого века, и так и продолжаем с тех пор каждый вечер.
   Больше всего везёт Саше и Алёне (последняя вообще никогда не проигрывает). Лариса, которая поначалу играть вообще не умела, быстро научилась и играет не хуже других. Я же ленюсь напрягаться, или мне просто нравится, когда Саша, с высоты своего двадцатипятилетнего жизненного опыта начинает меня поучать с мягкой укоризной в голосе:"Зачем же разбрасываться козырями, их нужно беречь.."
   При свечах ярче видны его красиво очерченные губы, но какой же он худой и высокий! И, между прочим, держится со мной напряжённо, чуть смущённо, и более откровенно, чем с остальными, - рассказал, например, что увлекается историей, а точнее - участием в исторических реконструкциях различных сражений, наряжаясь то в костюм рыцаря, то солдата времён Северной войны.

   Иногда я выхожу погулять или в магазин. Поначалу это село произвело на меня унылое впечатление - ряд домов и голая, сухая степь, грязь на дороге. Но когда выпал снег, оно похорошело, стало белым и пушистым, и настроение изменилось в сторону новогоднего.
   Сегодня мой надувной матрас не совсем сдулся, так как Олег его заклеил. Читаю на английском "11 минут" Коэльо, купленного осенью в лондонской чэрити (судьба его героини тоже была связана с Женевой).
   Света сказала, что последний раз они с рыжей Наташей останавливались в Брюсселе в отеле "Бентли", - везёт же некоторым!
   По телеку искала новый российский сериал "Приключения Шерлока Холмса", который не досмотрела дома и который, несмотря на несуразно-необузданную режиссерскую фантазию, очаровал меня мастерски переданной английской атмосферой начала 20 века. Но нашла только "Шутку за шуткой". Потом ещё посмотрела хорошую историческую передачу о Деникине.

   Мы все постоянно следим за событиями на Майдане, которые только украинское телевидение освещает объективно и всесторонне. У меня чувства колеблются от полной поддержки до осторожной критики, у остальных - наоборот, от полного осуждения до осторожной, боязливой поддержки.
   Саша утверждает, что с полным отделением Украины от России пострадают их тесные экономические связи: транзит газа, тяжёлое машиностроение, "Южмаш" и т.д.
   Стас, хоть и злится на то, что Майдан мешает его "бизнесу", но, как ни странно, более солидарен со мной, чем с остальными, - возможно, будучи сам причастным к теневой экономике, он, как никто другой, ощущает шаткость, аморальность и гибельность мафиозного режима Януковича. Или просто анархист по природе.

   На украинском телевидении я открываю для себя много новых интересных личностей, идей, передач и ловлю себя на том, что мне все равно, идёт интересная передача по-русски или по-украински, который я понимаю уже процентов на 50. Ведь в целом украинские каналы на порядок лучше подчищенных и прилизанных российских, по которым Марина продолжает смотреть новости, а Света с Ларисой - бесконечные унылые боевики, со стрельбой, мордобоем и изнасилованиями.
   Даже если на российском канале случайно и появится приличное, нескучное и позитивное кино, женщины предпочитают переключить его на свою любимую агрессивную чернуху или идут вниз курить и болтать с Мариной, милостиво предоставляя мне смотреть то, что мне нравится.

   Рано утром в пятницу должны были лететь мы с Ларисой и Мариной, но Стас переиграл, и полетели Саша и Света. До того между мной и женщинами разразился настоящий скандал.
   Лариска уже с вечера дулась на меня за то, что когда она с придыханием рассказывала о своей живущей в Норвегии дочери и ее бой-френде-журналисте, я не разделила ее восторгов по этому поводу:"Ну, журналист, и что такого? А у дочери-то как с карьерой?"
   Потом они, как обычно, до полуночи смотрели свои любимые бандитские сериалы, а остальные полночи я ерзала на своем дурацком матрасе, который опять начал сдуваться.
   С 3-х утра Света начала собираться, и мы тоже проснулись.
   - Лариса, раз Света уезжает, я лягу на её место, ладно? А то я замучилась на матрасе... - попросила я.
   - Что? Это Светино место! - возмущённо воскликнула Лариска, как будто мы были в пионерском лагере, где каждый застолбил за собой свою кровать, - нет уж, ты сама вошкалась на своем матрасе, проколола его ручкой, вот и спи на нем!
   - Я не прокалывала его  р у ч к о й! - взорвавшись, в двадцать пятый раз повторила я для тупых и, не снижая тон, так как мое терпение лопнуло, добавила, - и ты не забывай, Лариса, что нам с тобой ещё лететь в Лондон, в д в о е м, смотри, как бы тебе не пожалеть о своем поведении!..
   Ларискино высокомерие сразу сдулось, как этот синий матрас и она, без перехода, ударилась в слезы, одновременно начав судорожно собирать свои вещи:"Света, - всхлипывала она, - скажи Марине, что я уезжаю домой, я не хочу, чтобы она меня кинула в Лондоне.."
   Света пыталась успокоить Лариску, а я уже сама была не рада, что припугнула ее, но вдруг мне в голову пришла другая идея. "Лариса, спи спокойно, а я пойду спать вниз, Саша же все равно уезжает".

   Я свернула свою постель и спустилась с ней в кухню, небольшой аркой отделенную от гостиной, где Саша ещё сладко спал. Я подёргала его за плечо:"Вставайте, сударь, Ваш самолёт на Женеву Вас ждать не будет!" - Он, ничего не понимая, вскочил, продирая глаза:"А сколько времени?"
   Я ушла на кухонную половину, чтобы дать ему переодеться. Потом помогла ему свернуть постель и разложила свою. Пока
он собирался, мне пришла в голову другая светлая мысль.
   - Саша, а у твоей девушки какое гражданство?
   - Эстонское, - и сразу поняв, куда я клоню, поспешно добавил, - но она сейчас не может летать!
   Да, - с сожалением подумала я, закрывая глаза, - у него не просто девушка, у него умная девушка. Этот неудобный диван после моего сдувшегося шершавого матраса показался мне настоящей пуховой периной, и, уже засыпая, я слышала, как Стас выясняет у Светы и Саши, что случилось.
   "Да не знаю, - отвечает Саша, - прибежала, согнала меня.." "Да ничего не случи-и-лось!" - отмахивается Света. И они вдвоем идут курить на крылечке, беспечные, как перелетные птицы, а Стас вовсю ругается со службой такси, так как машина опаздывает уже на час.

   Когда я утром проснулась, Марина сообщила нам, что мы летим в Лондон втроём, и Лариса успокоилась и раздумала уезжать домой.
   Изображая из себя хозяйственную женщину, она начала печь блины. Я уже заметила - как только особа моего пола хочет поставить меня на место, она сразу хватается за скалку или за пылесос, не понимая, что меня это совсем не впечатляет.
   Почему я и начала любить таких непробиваемых домашних лентяек, как Алена или лондонская Лариса.

   Меня снова послали в магазин и я втихаря зарулила на почту, чтобы послать родственникам новогодние открытки. Конверты стоили какие-то копейки, и я решила не говорить Марине об этой трате, все равно она не заметит.
   Деревенская почта, как и все в этом селе, по-видимому, не менялась с советских времён.
   Маленькое, с обитом дермантином дверью, на которой висела надпись "Выдача рахунков", помещение, пол покрыт линолеумом, за деревянной перегородкой, украшенной журналами "Здоровье", "Лиза", "Наш сад", сидели две брюнетки среднего возраста - типичные хохлушки по виду и по говору. Одна из них разговаривала по служебному телефону, а напротив другой стоял пожилой мужчина, пришедший, видимо, за пенсией.
   "Піду я вже сьогодні на обід чи ні?" - положив трубку, задала кому-то риторический вопрос вторая женщина и уставилась на меня. "Пожалуйста, два конверта в Россию и один в Украину, с марками", - обратилась я к ней. Женщина достала конверты, наклеила на них марки и, протягивая мне, сказала:"Ось, дивись, сюди пишеш адресу одержувача, а сюди - відправника", - "дякую".
   Я вышла, совершенно очарованная этим "дивись!", почему-то напомнившим мне греческое "влепо", - ясно, почему, это один и тот же образ: смотреть - влепать, окунаться в "лепоту, красоту, диво" окружающего мира... 
   
     И, гуляя в одиночестве по заснеженному, безлюдному, погруженному в зимнюю летаргию селу, пушисто-белому под голубоватым небом, вдоль заледеневшего пруда у жовто-блакітной церквушки, заиндевевших кустов и деревьев, я прорабатывала себя за неправильное поведение с Ларисой и Сашей.
   Разве первая виновата в том, что я не увижу своего Гильема-Тибера из "Бентли"? Разве мне это нужно - настраивать ее против себя? - Нет, наоборот, мне нужно воспитать из нее хорошую замену себе, чтобы с чистой совестью оставить Забойченко и их рискованное ремесло. А Саша...но он же ребенок, и при мысли о нем нежность перекрывает все остальные чувства, а в памяти почему-то всплывает мандельштамовское:"Так не старайся быть умней, в тебе все - прихоть, все - минута, и тень от шапочки твоей - венецианская баута".
   Я, кстати, совсем недавно узнала, что баута - это вовсе не шапка, а маска с клювом, - и, кстати, ни разу не видела Сашу и Свету в шапках, несмотря на суровость украинской зимы. Я же носила черную, велюровую, с ушками, кепку, Марина - похожую, Лариса - вытянутую шерстяную с помпоном. Про купленную в Женеве за 80 евро и потерянную там же брендовую кепку Стаса речь пойдет ниже.

   1 4  д е к а б р я, с у б б о т а.
   И вот мы в Женеве. Прилетели вечером, взяли, как нас научил Стас, бесплатные билеты из автомата в зале прилёта, на 1,5 часа проезда на любом виде транспорта, сменили в туалете бирки на чемоданах, спокойно прошествовали с ними через "зелёный коридор" и вышли из аэропорта.
   Здесь было не так холодно, как в Украине, но зима всё-таки ощущалась. Например, по большому количеству прилетающих и улетающих пассажиров в теплых куртках и разноцветных шерстяных шапках и шарфах, с длинными лыжными чехлами и огромными, навороченными спортивными рюкзаками.
   На улице нас ждали Олег и Алена. Они уже более-менее ориентировались в Женеве, и должны были отвезти нас в гостиницу. Автобус доехал до главного ж/д вокзала со странным названием Корнавен*, которое Стас, давая нам инструкции перед отъездом, уже переименовал в "Карнавал", и откуда мы прошли пару улиц и перекрестков до гостиницы, особо меня не впечатливших.
   Маленькая гостиница была копией немецкого кевелеровского "Золотого яблока": те же скромные комнаты, похожие на кельи, скрипучие лестницы, распятия и религиозные лубочные картинки по стенам, только теперь уже в кальвинистском духе и на французском языке. У нас еле хватило сил умыться и доползти до кроватей.
   
   Утром мы спустились к завтраку в небольшой зал, затейливо украшенный рождественскими еловыми веночками с красными ягодами остролиста, свечками и игрушечными оленями, везущими санки с Санта-Клаусом, - от всего этого веяло домашним уютом, а обслуживающий верзила-негр говорил лишь по-французски, и мы объяснялись с ним знаками. (А я, конечно, с болью в сердце вспомнила брюссельский "Бентли").
   Мы вышли в серенькое туманное утро. Воздух был сырым и промозглым. Олег и Алена встретили нас на перекрестке, и мы впятером пошли на вокзал. Купили билеты на поезд, и тут начались недоразумения.
   Поезд отходил через пять минут, и Олег с Алёной рванули вперёд, сказав, чтобы мы следовали за ними. Мы понеслись за ними, как сайгаки, что было нелегко с нашими тяжёлыми чемоданами, но они вдруг скрылись за дальними колоннами, а справа появилась Марина и, махнув нам рукой, исчезла в другом проходе.
   Мы с Ларисой растерялись, но потом всё-таки решили бежать за те колонны, где исчезли Олег и Алена. Поднявшись по пандусу на платформу, мы увидели, что она пуста. Но тут впереди замаячила Марина, - мы подбежали к ней, совсем запыханные, - а с другой стороны, в ту же минуту, появился Олег, громко ругаясь и матерясь, почти, как Стас в подобных случаях. Оказывается, мы пропустили наш поезд!
   Потом больше часа стояли в зале ожидания Корнавина, с огромной картой Швейцарии, нарисованной масляными красками на стене под часами. Олега и Алёны долго не было. Марина с Ларисой непрестанно выходили на улицу покурить, а я стерегла все пять чемоданов и, как обычно, наблюдала за проходящими туда-сюда людьми.
   Вернувшиеся Олег с Аленой сообщили, что мы все поедем до Гренобля на автобусе, только, в целях осторожности, по очереди: сначала Олег, Алена и я, а следующим автобусом, через два часа - Марина с Ларисой. Этот автобус отправлялся от Женевского аэропорта и мы двинули туда.

   Народу в отъехавшем от аэропорта междугороднем автобусе было немного, и я поначалу чувствовала себя неспокойно. Но сидящие впереди Алена и Олег ворковали, как два голубка, и я тоже постепенно перестала волноваться.
     За окном показались выплывшие из тумана горы, сначала издали, потом подступая все ближе и ближе, - громоздкие, бежевато-сероватые, они только усиливали пасмурность дня и оставляли странное впечатление, ведь я в Австрии привыкла к грациозным, пирамидальным, сверкающим на солнце лесистыми склонами и острыми заснеженными пиками Альпам, а тут видела то аляповато-бесформенные, словно начатые и брошеные на полпути творения неведомого скульптора, бежево-серые каменные громады, то - долго тянущиеся на горизонте гребни с плоской вершиной.
     Я почему-то думала, что на границе с Францией нас заставят выйти из автобуса, но мы спокойно проезжали через открывающиеся перед нами шлагбаумы, - и этих пропускных пунктов было так много, что я и не поняла, какой из них был пограничным. Первая остановка была уже во Франции, в Шамбери.

     И вот мы в Гренобле, столице департамента Изер и исторической провинции Дофине, крупнейшем городе французских Альп, знаменитом своим университетом, зимними соревнованиями и тем, что здесь родился Стендаль.
     Стоим со своими чемоданами на ж/д вокзале. Слева от нас течёт река и высится розоватая громада горы Бастиль, впереди, через дорогу - высокие фасады разностильных зданий, в самом красивом из которых находится Brit Hotel Suisse et Bordeaux.
     Олег с Алёной отвели меня в отель попроще, но тоже недалеко, на соседней от вокзала улице, сами же тотчас уехали. Оставив свой чемодан в номере, я пошла знакомиться с городом.
    
     Найдя неподалеку китайский ресторан China Moon, выпила там маленькую чашку кофе и съела непонятный пирожок, всего за 3 евро. Потом прогулялась вдоль набережной, любуясь розовыми красками заката над рекой, под арками мостов лентой утекающей вдаль, словно поднимающейся между  гребнями гор к самому небу, - старинными зданиями на другой ее стороне, под причудливой громадой горы Бастиль с кружевным абрисом вставшей над ней луны. Если бы я не знала, где я, первое, что подумала бы - в Италии.
     Но пора уже было идти на вокзал встречать Марину с Ларисой. Разместившись в гостинице, мы с Мариной тут же отправились в магазин за провизией, оставив Ларису дома, - у неё разболелся зуб. 

     Сначала зашли в "Casino" (сеть французских магазинов), потом посетили Рождественский рынок на place Vaucan-son, с его народной пестротой, детьми, катающимися с горок и стоящими в очереди за чурросом, сладкими рифлеными палочками, выдавливаемыми из трубы специального аппарата в кипящее масло, - которые Марина купила попробовать.
     На обратном пути мы умудрились заблудиться: я полагалась на Марину, она же, как когдатошняя взбалмошная Света Ларок, исключительно на интуицию.
     Спросив дорогу у молодой женщины в коротком белом пальто, с пышной копной чёрных волос, мы ничего не поняли из её объяснений на французском, - и она, раздражаясь на нашу тупость, быстро довела нас до широкого бульвара Гамбетта с трамвайными путями, пересекавшегося с нашей Альзас-Лоррен, ведущей к гостинице "Institut", в которой мы тогда остановились и ж/д вокзалу. Мы сказали "mersi!" и почапали со своими сумками домой. (С тех пор это стало у нас с Мариной какой-то нелепой традицией - непременно заблудиться в вечернем Гренобле. И только, когда я уже ездила туда одна, я, как и в любом другом городе, просто брала на рисепшене карту и шла по карте).
    
     Но у Ларисы зуб так и болел, и особо пировать нам с Мариной было неудобно. Мы только съели парочку купленных чурросов.
     Потом Лариса мне рассказала, что ночью, не выдержав боли, она пошла в ванную и собственноручно выдрала больной зуб с кровью, и я поразилась силе ее характера!..Той ночью я слышала ее сдавленные рыдания, но, не подозревая, что это из-за зуба, а думая, что из-за стресса, решила не вмешиваться, - ведь мы были на ножах.

     На следующее утро Марина с Ларисой поехали в Войрон, встретиться с неким Димой, нашим здешним резидентом, чтобы отдать ему чемоданы.
     Меня оставили в Гренобле, чему я была только рада, так как уже успела полюбить этот городок, тихий и безлюдный с утра. Мой шаг гулко отдавался на покрытой инеем брусчатке мостовых, косые лучи восходящего солнца окрашивали в розовые тона мрачные стены собора, гармонично сосуществующие тут разные века и стили отражались в медленном течении Изер, опоясанной вереницей мостов и убегающей к светло-коричневому гребню горы Шальмон на горизонте.
     Потом я встретила Марину и Ларису на вокзале, мы вернулись в Женеву, а оттуда полетели в Лондон.

     В Стенстеде ради осторожности мы разделились: мы с Ларисой шли впереди, должны были взять чемоданы и ехать на одном автобусе. А Марина, будучи в "чёрном списке", отстала и пряталась в туалете зала выдачи багажа, пока мы не пройдём "зелёный коридор".
     Я сказала Ларисе, чтобы она шла за мной, но на паспортном контроле, где смешавшаяся толпа медленно просачивается через несколько самооткрывающихся ворот, я потеряла её из виду.
     Думая, что она ещё не вышла в багажный зал, я стояла у ленты, высматривая свой чемодан, когда она вдруг окликнула меня и, показав на два чемодана, сказала:"пошли, я уже их забрала!" - "Лариса, но ты должна была забрать лишь свой чемодан!" - удивилась я её самовольству. - "Ты где-то копошилась, вот я их и взяла!" - с сарказмом возразила она. Нормально, подумала я, и тут она решила меня обскакать, показать, кто главнее. Ну ладно, главное, чтобы эта заминка не привлекла внимания служащих, а там - пусть выделывается.

     Я купила билеты до Стрэтфорда**, и мы сели в автобус. Сообщив Лариске о том, куда мы едем, я вкратце описала Стрэтфорд, как развивающийся район Лондона, мол, к Олимпиаде 2012 года здесь было возведёно много спортивных сооружений и других современных объектов. Но она только хмыкнула, явно не веря мне. Если бы ей это сказали Марина или Света, другое дело!
     В Стрэтфорде мы пятнадцать минут ждали следующего автобуса, на котором приехала Марина. Потом они с Лариской перекуривали. "Ой, смотрите, крыса!" - воскликнула вдруг Марина, - мы взглянули и действительно увидели проворную темносерую крысу, бегущую от мусорных баков по черному мокрому асфальту к блестящему чёрному старомодному такси, под которым она и скрылась.

     В набитом битком KFS Лариска оторопела от прежде невиданных в таком количестве афроевропейцев, коренных жителей Стратфорда; я же, никогда их не боясь (скорее, чувствуя внутренее родство) больше была озабочена тем, как мы со своими чемоданами сможем протолкнуться хоть к какому-нибудь столику.
     Но Марина подловила момент освобождения одного стула, и решительно поставив на него один из чемоданов, протиснулась к стойке делать заказ. Мы пристроились рядом, ожидая, когда освободятся два соседних стула. К этому времени Марина уже возвратилась обратно с наполненным подносом, прижимая локтем свою видавшую виды, похожую на базарную, дорожную сумку.

     В доме лондонской тёзки Лариса освоилась на удивление быстро, привязалась к собачкам, шикала на меня, если я повышала голос:"Внизу дети спят, а ты орёшь!", и умудрилась и тут стоять у плиты и что-то готовить, - у Лариски, где первую половину дня кухню занимает Агни со своими детьми, а на вторую она превращается в смесь party и лондонского паба, - феноменально!..
     Кроме того, у Лариски сломалась труба отопления, было холодно, повсюду стояли обогреватели, и не было воды. Мы спали в "белой комнате", втроем, поперек кровати.

     А уже утром полетели домой, через Женеву и Мюнхен.
     Долго фланировали по женевскому аэропорту, среди лыжников в вязаных шапочках, похожих на эстонские, с огромными рюкзаками и упакованными в длинные чехлы лыжами. Фотографировались по очереди возле сидящего в запряженных северным оленем санях деда Мороза. Лариса бросилась было в магазин одежды, но и до неё быстро дошло, что аэропортовские магазины с их смешными ценами - чистая реклама брендов, и шопинговый ажиотаж её пропал, - она купила лишь магнитик на память.
     Пройдя в зал вылета, мы узнали, что наш рейс, как и многие другие, задерживается из-за непогоды. И снова слонялись туда-сюда по блистающему зеркалами, снежинками и фольгой duty-free; Марина с Лариской ходили в комнату для курения, а я глазела на витрины шоколада и конфет самых невероятных видов, цветов и сортов, и по третьему разу пробовала дольку апельсина в шоколаде, которую готовила, погружая в расплавленную вертящуюся шоколадную пирамиду полная улыбающаяся женщина в белом форменном костюме...
     Так как у Марины завтра был День рождения, она прикупила себе в duty-free бутылку яичного ликёра, и хорошо бы нам было распить его на троих прямо в Женевском аэропорту, чтобы не нарушать предрождественского настроения, но увы...
     Из-за задержки рейса мы переночевали в мюнхенской гостинице недалеко от аэропорта, которую нам оплатили, но, из-за отсутствия шаттлов, пришлось взять такси. На наше счастье, таксист оказался украинцем-гастарбайтером. Узнав, что мы летим в Киев, он просил нас передать Украине. Что мы с удовольствием и сделали.

     Первое, что мы узнали по возвращении в "родное" село, это что Саша и Света отправлены домой в Эстонию (что они, в таком случае, заработали?), а мы трое полетим ещё раз по тому же маршруту.
     Второе: Стас потребовал подробного отчёта о потраченных карманных деньгах. И, если магнитик Ларисе он простил (насчёт её зуба вобще никто не парился, кроме неё самой), то 5 евро, потраченные мной в гренобльском "China Moon" привели его в ярость:"Какого... ты туда пошла? Не могла подождать остальных и поесть с ними?" - "Я проголодалась", - "Проголодалась она, видите ли!" (правда, если бы я призналась, что 2 из этих 5-ти евро потратила на открытки с видом Гренобля и детскую книжку на французском языке, Стас, наверное, меня бы вобще убил).
     Я сразу поняла, что он не в адеквате, и начал отмечать День рождения Марины раньше срока и без неё.

     Назавтра Марина наготовила всего вкусного, и выставила на стол свой яичный ликёр. Я хотела было отказаться принимать участие в этом семейном празднике, но - не обижать же Марину из-за Стаса.
     Сначала, впрочем, все шло в рамках приличия: Стас рассказывал, что дарил Марине раньше, и что подарил на этот раз. Потом, как всегда, начался "вечер воспоминаний", на этот раз о любимом Стасом Париже: как он туда попал в первый раз, как они с Мариной гуляли по Елисейским полям, но им "влом было стоять в такой длинной очереди на Эйфелеву башню".
     Как им в центре Парижа вдруг загородил дорогу крутой лимузин, из которого с важным видом вышел человек кавказской национальности и заговорил с кем-то по-русски. "Вы представляете? - Я чуть не упал, - тут, в Париже, на такой дорогой, шикарной машине - и наш чурка!"...
     "А помнишь, Алена, как мы с тобой поднимались в жару на Монмартр, это было что-то..." - Алена, как всегда, когда Стас упоминал её имя в разговорах, в позитивном, негативном ли контексте (первый ей не льстил, второй - не пугал) настороженно молчала, - "Я хотел ей показать Париж, мы ползли и ползли наверх по этой жаре, я думал - окочурюсь...Потом доползли до какой-то колонки, млин, - я попил воды, сполоснул лицо, легче стало..."

     Но, возможно потому, что Стас был единственным мужчиной за столом (Олег уехал по делам), его вскоре начало заносить не в ту степь, и он, - что у трезвого на уме, то у пьяного на языке, - начал развивать свою любимую тему о том, "что хоть у него давно не стоит, но он не прочь с кем-нибудь попробовать..например, с тобой!" - обратился он ко мне, и, так как я стояла рядом, то не успела увернуться от прикосновения его руки к низу моего свитера, - ну если, конечно, ты не против...   
    - Стас! - укоризненно воскликнула Марина.
    - Нет, я как раз против, вы - не мой типаж, и вобще - женаты... - ответила я, чтобы перевести разговор в область пьяных шуток (чем он, собственно, и был).
     - Марина - это не жена, это - боевая подруга, - парировал Стас.
     - Что-о? - возмущённо воскликнула Марина, - ну это уж слишком! - сказали мы с ней одновременно, и я, поняв, что с меня хватит, пошла к себе наверх.
     Они же, ещё немного посидев, тоже начали закругляться. Только Стас все никак не мог угомниться, все наливал себе и наливал. До выхода Олега из тюрьмы он долго держал себя в руках, а теперь, когда сын был на свободе, как говорится, пошёл в разнос...

     Через два дня, 2 1-го, в  с у б б о т у, мы опять полетели в Женеву.
     Утром нас, как всегда, подвозил в аэропорт Юра. Это был типичный хохол лет пятидесяти с небольшим: полный, флегматичный, с несколько одутловатым лицом и серыми глазами навыкате. Мне импонировала его невозмутимая манера поведения, чувство юмора (отсутствующее у Стаса), знание людей и собственное обоснованное мнение по любому вопросу.
     Чтобы понять, что происходит на Майдане и в Украине в целом, не надо было слушать, сопоставлять и анализировать развернутые сообщения различных СМИ, достаточно было спросить Юру.
     Что мы и делали. И в то утро спросили, что он думает о вероятности и полезности передачи власти лидерам Майдана.
     - Кому, вот этим? - воскликнул Юра, - та вы ж тільки поглядить на ціх Кличко, Яценюка та Тягнибока! Це ж больни люди, як можно ім довірити владу? (насчёт Яценюка я могла бы поспорить, но - кто я такая?)
     Любимой поговоркой Юры была:"везде хорошо, где нас нет; а где мы есть, там и другим жизни немає..."

     На этот раз мы летели порознь: Марина с Ларисой - через Франкфурт, а я - через Вену, где у меня было "окно" в три часа.
     И, пока грызла шоколадку на красно-белом борту "Austrien-airline" под музыку Моцарта-Штрауса, в моей голове созрел коварный план - поскольку я и так контрабандистка, то что мне мешает контрабандой съездить в Вене? - ведь полтора года назад, тоже зимой, я видела ее лишь проездом: вокзал Майдлинг - аэропорт - и снова тот же вокзал.

     Стоя в очереди на паспортный контроль, я невольно подслушала разговор двух прилетевших со мной пассажиров, - молодой женщины с голубым украинским паспортом в руках, и мужчины постарше, с внешностью бизнесмена и бордовым паспортом ЕС.
     - Раньше я чуть не каждую неделю ездила в Вену на машине, - говорила женщина, - а сейчас нет такой возможности...Но Кристмаркт*** я никогда не пропущу!
А ведь раньше и у нас на Крещатике было так красиво на Рождество, помните? А сейчас...(ага, - злорадно подумала я, - Майдан обломил тебе и нетрудовые доходы, и праздники! Хотя, чья бы корова мычала...)
     - Ну да, ну да... - односложно отвечал ей собеседник.
     - А вы в Вену зачем, если, конечно, не секрет?
     - Я там живу, - пожал плечами мужчина.
     - А, так у вас европейское гражданство?
     - Да.
     - Ясно. (Что ей ясно, опять
хмыкнула я мысленно, - ну вот у меня тоже бордовый паспорт, и что?)

     Ещё не зная толком, как я выйду из аэропорта, на чем поеду до центра города, пустят ли меня обратно (а вдруг транзитники должны по новой сдавать багаж, и меня накроют? - страх рисовал картины одна ужаснее другой...) я все же упрямо следовала на выход по указателям "exit" и "Ausgang", решив идти до конца.
     Но все оказалось легче, чем я думала: из аэропорта в город шли два поезда - обычный и экспресс. Я села на обычный, чтобы сэкономить на билете.
Пока, покачиваясь и держась одной рукой за перекладину, я изучала висящую на стене вагона схему остановок, обнаружила, что вставшая рядом синеглазая девушка в длинном пальто и с вьющимися тёмными распущенными волосами тоже пялится на неё так же усиленно и тревожно, как я:"Do you know Vienna well?" - первой обратилась она ко мне, - "More no than yes...speak you russian?" - "Да, говорю! - обрадовалась она, - Я первый раз в Вене. Какая-то схема непонятная. Вы понимаете, докуда нам ехать?" - "Ну я тоже, считай, что первый. Сейчас, сейчас, я соображу, - задумалась я, - наверное, все-таки до Wien-Mittel, - Mittel - это центр по-немецки. Видите, тут все линии пересекаются? - и Стефанплатц рядом..." - "Да, наверное..." - согласилась девушка.

     Заранее посмотрев и запомнив время отправления обратного поезда, я вышла из огромного, суетливого, соединённого с оживленным торговым центром, здания станции Wien-Mittel на широкую улицу, сверкающую нарядными витринами, обставленную новогодними ларьками, пахнущими пряным хлебом, корицей, глювайном и жареными орешками.
     Вместе с легко скользящими снежинками эти манящие запахи таяли в морозом воздухе, который я вдохнула полной грудью, мысленно показав Стасу язык.

     У меня было полчаса и я пошла наугад вперёд, - потом оказалось, что по улице Ландштрассе. Её пересекал похожий на питерский канал, с серой, по краям затянутой льдом водой.
     Пройдя ещё немного вперёд, я увидела в просвете улиц с классистическими домами высокий серо-серебристый шпиль Собора Святого Стефана. На фоне бледно-голубого вечернего неба он сам казался огромной серебристой снежинкой с зазубренными краями, которая вот-вот растает в тревожном морозном воздухе декабрьского вечера.
     Число могло не совпадать, но два года назад тоже была суббота конца декабря. Стефан, Собор Святого Стефана, круг замкнулся, я его простила. Можно было возвращаться на Wien-Mittel и в аэропорт.

           *   *   *

     Едва я вышла в Женеве с чемоданами из "зелёного коридора", как ко мне подкатил шеф, прилетевший на час раньше нас троих:
  - Девушка, можно с вами познакомиться?
  - Легко!
  - Почему не поменяла бирки на чемоданах?
  - Да.. - махнула я рукой, подражая беспечной Алене, - лень было...
  - Что значит лень? - строго спросил Стас.
  - А мы тоже не поменяли! - весело сказали подошедшие непонятно откуда Марина с Ларисой.
  - Вы что, совсем страх потеряли? - начал было кипятиться Стас, но тут же сменил тон на деловой, - вобщем, план такой: вы с Ларисой едете в гостиницу тут неподалеку, Ibis-budget, ночуете, а утром возвращаетесь в аэропорт, чтобы встретить Марину, которая прилетит из Парижа. Куда мы с ней сейчас и едем. Все ясно?
  - Но я не знаю, где этот Ibis-budget! - начала я закипать в свою очередь. 
  - Где-то тут рядом, сядете на автобус и спросите у шофера, если что...
  - Но я не говорю по-французски..
  - Не тупи, они все говорят по-английски! - отрезал Стас, и разговор был закончен.

     Вздохнув, мы с Ларисой пошли на остановку автобуса. Последнее утверждение Стаса было, конечно, преувеличением. Но нам повезло: шофер автобуса действительно говорил по-английски и объяснил, что до Ibisa нужно ехать три остановки.
     Правда, это оказался обычный Ibis, а не нужный нам Ibis-budget. Но милая девушка на рисепшене объяснила нам, как добраться до нашего Ibisa и даже нарисовала на листке схему.

     Едва живые, - ведь у каждой из нас на этот раз было по два чемодана, - мы дошкандыбали по темноте до нашего Ibisa, вселились в номер и тут же завалились на двухярусную кровать: я наверху, она внизу. Не помню, что мы ужинали, наверное, купили что-то из автомата внизу на оставшиеся франки.
     Лариса сразу завладела пультом телевизора и начала прыгать по каналам, но, поскольку российских бандитских сериалов на швейцарском ТВ не обнаружила, остановилась на спортивном соревновании лыжников.
     То, с каким вниманием она его смотрела и со знанием дела комментировала, меня удивило:"Ты так любишь спорт?" - "Я - бывшая спортсменка, по лыжам, биатлону, мастер спорта". - "Да ну!" - я впервые взглянула на неё с искренним уважением, хотя про себя подумала, что в обычной жизни прежние спортивные успехи ей не слишком помогли.
     Она же ещё долго продолжала меня просвещать именами спортсменов, чемпионов и их побед в лыжном спорте, пока я окончательно не провалилась в сон.

     Проснувшись утром, мы увидели прямо за окном большую и величественную заснеженную гору, сверкающую в первых лучах солнца. "Не иначе как Монблан!" - сказала я Лариске, которая её тут же сфоткала (у меня тогда ещё не было телефона с камерой).
     А выйдя на улицу, заметили на горизонте целую горную цепь. Туман сошёл, и в ясном морозном воздухе Женева предстала перед нами во всей красе. Оказывается, первое впечатление может быть обманчивым.
   
     Мы долго просидели на первом этаже аэропорта, на скамейке у кафе "Монтре-джаз", дожидаясь Марину. У Лариски ещё оставалось несколько франков, и мы обменяли их на специальные круглые жетоны, за которые в соседнем с "Монтре-джаз" кафе можно было купить кофе.
     Наконец, прилетела Марина. И что? - франков у неё тоже не было. И, даже, обменяв евро на франки, она первым делом поставила наши чемоданы в камеры хранения, а вторым - повезла нас в город.

     Мы гуляли по набережной Густава Адора, похожей на Южную бухту Севастополя, в Английском саду с выложенными на клумбе часами, похожими на те, что на Майдане Незалежности, кормили мерзнущих лебедей и фотографировались на фоне пенной струи взмывающего в небо жэт д'О, - и так эти краски зимней Женевы и запечатлелись в моей памяти: белая пена, сверкающий снег Монблана, голубое небо над голубизной безмятежного озера, с зябнущими в темно-зеленой воде Роны белыми лебедями. 
     Пройдя по мосту Монблан и одноимённой улице, мы снова очутились на площади Корнавен, превращенной в воскресный Рождественский рынок как своей наземной, так и подземной частью.
Я снова взяла "на халяву" у девушки-рекламщицы две шоколадные конфеты, но мне уже хотелось есть по-настоящему.
     Марина и Лариса от этого желания, казалось, были ещё далеки. Спустившись в огромный супермаркет Migros, они так долго выбирали продукты, что я не выдержала - и, сказав им:"я быстро, скоро вернусь", поднялась наверх, в первом же обменном пункте поменяла евро на франки и в первом же кафе закусила кофе с булочкой.
     Однако, когда через 10 минут я вернулась в Migros, то застала своих коллег все в том же положении: с умным видом неторопливо бродящими между полками и холодильниками, разглядывающими, ощупывающими упаковки сыра, колбас, йогуртов и прочего изобилия, - ни на миллиметр не приблизившимися к кассе.

     На этот раз мы поселились в гостинице "Трен-труа" ("33" по-французски), которую сразу переименовали в "Трын-трава". Наутро опять полетели в Лондон, на этот раз застряв в нем на три дня.
 
     Я вобще-то надеялась Рождество встретить дома, но - увы. Вечером 24-го я в гордом одиночестве сидела в интернет-кафе недалеко от Кэмпел-гарденс, между тем как негр-консультант так и сяк своим поведением намекал, что тоже хочет домой, отмечать праздник: громко болтал с зашедшим приятелем, напевал песенку и бесцельно ходил из угла в угол.
     Хотя моё интернет-время ещё не истекло, я сжалилась над ним, закрыла окно и встала:"Good-bye" - "Bye. Marry Christmas!" - "Marry Christmas!" - отозвалась я, обрадованная, что хоть кто-то поздравил меня с Рождеством.

     Виктор и Агни с детьми переехали, и Марина с Ларисой отправили меня спать вниз, в их бывшую комнату, чему я была только рада.
     Днем мы тоже гуляли по отдельности: они - по магазинам, а я - по Бакинг-парку. Опавших листьев уже не было, дул пронизывающий холодный ветер. Однажды ко мне прицепился симпатичный высокий парень турецкой внешности, - я сказала, что плохо говорю по-английски, но он все равно не отставал. Так что в конце концов мне пришлось припустить от него к дорожке вдоль озера.
     Я была раздражена из-за того, что мы не едем домой, что нет горячей воды и постоянно ссорилась с Мариной и Ларисой. Зато на половине её тезки стояла непривычная тишина, если не считать возни собачек. Лариса окончательно поссорилась с Игорем, и он от неё ушёл.

     Через два дня мы снова полетели в Женеву, куда Стас, Олег и Алена должны были привезти новую партию чемоданов.
    Веселых Олега и Алену мы встретили сразу, - они уже поставили чемоданы в камеры хранения и намыливались налегке в Гренобль, проводить "новогодние каникулы" на его горнолыжных трассах. Нам же до каникул было еще далеко.
     На этот раз мы поселились в Ibis-budget. Стас должен был прилететь вечерним рейсом и поселиться в гостинице "Адмирал" в центре города.

     Оккупировав двухярусную кровать, Лариска опять нашла свой спортивный канал с лыжниками, я читала книжку, Марина названивала Стасу, но без результата, он не отзывался.
     Около 11-ти вечера Стас вышел на связь, радостно и развязно сообщив, что сидит на Корнавене с какой-то "симпатичной француженкой", почти не говорящей по-английски. Что он купил и тут же потерял брендовую кепку за 80 евро, а также не может найти свою гостиницу "Адмирал".
     Сначала, как примерная "боевая подруга", Марина раскрыла карту Женеву и пыталась Стасу помочь сориентироваться, - но, так как он продолжал нести какой-то бред, вскоре бросила это дело, заключив:"опять нажрался, пусть сам ищет свою гостиницу!..". И мы все трое, наконец, мирно уснули.

     Увы, это было только начало, и поздним утром следующего дня Стас нарисовался в дверях нашей комнаты Ibis-budget, чтобы не лишать нас счастья сопереживания своего похмелья.
     Для начала он наехал на Марину по какому-то совершенно ничтожному поводу (поводом наехать Стас никогда не заморачивался), потом разделся и сел завтракать предусмотрительно закупленными Мариной в Migrose продуктами, но, наливая себе воду из электрочайника в стакан, ошпарил ногу и с криком:"Я умираю!", слышимом на всех этажах отеля, начал метаться по маленькой комнатке, как раненый слон в посудной лавке.

     Я поняла, что долго этого не выдержу и отпросилась "погулять по городу", благо в женевских гостиницах выдавали бесплатную проездную карточку на целый день.
   - Подожди, мы сейчас пойдём в магазин, - сказала Марина.
   - Я не хочу в магазин, хочу просто погулять по Старому городу, - возразила я.
   - Вот странная женщина, которая не любит ходить по магазинам! - удивлённо прокомментировал Стас. А то он этого не знал! - впрочем, как любой Нарцисс, Стас был не слишком наблюдателен в отношении особенностей других людей.

     Сев на 10-й троллейбус, я проехала на нем пару остановок вперёд от Корнавена, через Бель-эйр до рю Марше, главной женевской торговой улицы, где, наряду с Монблан, находятся самые дорогие и престижные магазины и бутики.
     Но я смело поднялась от нее по улице, ведущей в гору, к собору Святого Петра, и очутилась в настоящем французском средневековье. Отчасти эти узкие, хаотически переплетающиеся улочки с нависшими над ними мрачными, грубостроенными стенами домов, остатков крепостных стен, бастионов и лестниц напоминали Таллинн, отчасти - ещё не виданный мной Париж, как я его себе представляла.
И я долго бродила по ним, прислушиваясь к отдаленному гулу когда-то совершавшихся здесь событий.

     Когда, вдохновленная, я вернулась в Ibis-budget, женщин ещё не было, у меня же не было карты-ключа от лифта и дверей. Я позвонила Стасу, чтобы он спустился, - он ответил, что не может спуститься со своей ошпаренной ногой.
     Тогда я поднялась по лестнице, но, обнаружив, что дверь в коридор нашего этажа тоже закрыта, снова позвонила Стасу. Он, не понимая, что я хочу, начал на меня орать. И, когда, с пришедшими Мариной и Ларисой, я, наконец, попала в номер, мне досталось по первое число! Стас сидел у стола с засунутой в ведро, - не знаю, где он его раздобыть, - ошпаренной ногой и умирал, а тут я, со своими вечными дурацкими проблемами!...

     В тот же день мы с Мариной и Ларисой улетели в Лондон вечерним рейсом. Рейс опять задержали. Лариса опять прошла паспортный контроль раньше меня, и, не дойдя до ленты траспортера, я увидела её, стоящую на самом видном месте багажного зала над тремя чемоданами, с победным выражением лица:"Я первой пришла к финишу, а она опять отстала, поэтому и пришлось взять ее чемоданы. Я заслужила золотую медаль!" - читалось на нем, и я пришла в ужас.
     - Лариса, ты с ума сошла, разве можно так стоять на виду у всех с тремя чемоданами! - шёпотом шикнула я на неё, но реакции не последовало. Покрывшись холодным потом, я зацепила свои чемоданы и направилась к выходу в зелёный коридор, думая, что совсем не хочу из-за этой "олимпийской чемпионки" однажды оказаться в английской тюрьме, и надо что-то делать. На выходе из подземного перехода нас поджидала улыбающаяся Марина:"все чисто", - сказала она.   

     Когда мы трое приехали в Стрэтфорд, обычные автобусы уже не ходили. Мы сели на ночной 145-й, идущий до Илфорда, вышли не на той остановке, дождались следующего, войдя в средние двери, чтобы больше не платить. 
     Доехав до Илфорд-хилл, пересели на 45-й, идущий до Дагенхайма, и только там сели на нашу 5-ку.

     Если учесть, что у каждой при этом было по тяжелому чемодану. можно себе представить, как мы устали, добравшись до Кампел-гарденс. А в 3 часа ночи нам с Лариской уже надо было ехать в Хитроу, на варшавский рейс. Ак я ни старалась заснуть хоть на полчаса, у меня не получилось.
     Марина вызвала нам такси, и веселый, разговорчивый негр около часа вёз нас до аэропорта. В салоне пахло чьей-то недоотмытой блевотиной, и, хотя от смеси этого запаха с запахом бензина меня сильно мутило, я, глядя в окно на мелькающие "огни большого города", с грустью думала о том, что теперь долго вновь не увижу Лондон.
     В Варшавском аэропорту Лариска тоже хотела было купить магнитик на память о Польше, но они показались ей слишком дорогими. Я же забыла на верхней полке самолёта ЛОТ свой прозрачный зонтик-колокол с видами Лондона.
    
 
      .     .     .     .

     По прилете в Борисполь я позвонила Стасу, чтобы узнать телефон таксиста Юры, но он опять обложил меня матами, сказав, что я над ним издеваюсь. Тогда я позвонила Марине и та сказала мне Юрин телефон. Она также предусмотрительно дала нам ключи от дома, на случай, если Стас будет бухой и не откроет.
     Но Стаса мы дома не обнаружили. Еды тоже почти не было, и я пошла в магаз за хлебом.

     Вернувшись, я увидела у дома служебную машину и двух мужчин в униформе, беседующих на крыльце с Ларисой. "О-па! - прокомментировал внутренний голос, - так оно и бывает: за день до отъезда домой тебя ловит полиция и сажает в тюрьму!" - "Да, но почему Лариска так спокойно с ними стоит и курит?" - возразила я ему, - "Разрешили напоследок, не звери же..."
  - Здрассьте! - вымученно-непринужденно выдаю я, подходя к ним.
  - Представляешь, оказывается, у нас была включена сигнализация! - сообщает Лариска.
  - И что теперь? - изобоажаю я озабоченность, в душе ликуя, что пронесло, и что это не полиция, а охранная фирма.
  - Не знаю, звоню вот Марине, вроде бы Стас сейчас приедет, разберётся.

     Приехавший минут через десять на другом такси Стас, будучи сильно навеселе, отпустил представителей фирмы и долго забавлялся этой ситуацией:"Ну да, мы же вам не сказали, как отключать сигнализацию!"
     Потом, без перехода, он вдруг обнаружил, что где-то потерял свои очки и телефон:"Млин, это в аэропорту, точно, я там пил, и забыл их там в ресторане..." - он попытался было с наших телефонов позвонить в Борисполь, но потом оставил это и обратился к Лариске:
  - Поедешь со мной в аэропорт, я не могу один, я совсем никакой!
  - Я не могу с вами ехать,- возразила та, - я только что постирала колготки, а они у меня одни.
  - Какие, млять, колготки, поехали! - он схватил её за руку, но она ее вырвала.
  - С голыми ногами?
  - Да на..рать мне на твои ноги!
 - Лариска развернулась и молча стала подниматься вверх по лестнице.
  - Стас, давайте я с вами поеду, так и быть! - вызвалась я, еще плохо представляя, чем это чревато. И быстро собралась.

     Приехал Юра, мы сели к нему в машину и двинули в аэропорт, по дороге выслушивая монолог пьяного Стаса, достойный то ли Шекспира, то ли Жванецкого с Петросяном.
  - Что мобильный? Я позавчера кепку себе купил за 80 евро и потерял, да и хер с ней! Ты знаешь, сколько у меня денег? - вот, смотри! - вытащил он пачку евро и потряс перед Юриным носом.
  - Ну и шо? Шо ты трясешь передо мной этой пачкой? - невозмутимо отозвался Юра, продолжая рулить, - я чужие деньги не считаю, а своих мне достаточно.
     Стас немного помолчал, но новое чувство вдруг завладело им - чувство обиды.
  - Юра, ну скажи мне, ну что это за гребаная страна такая? Я вчера был в Вене, вот это культура, а тут - мне стыдно, стыдно, что у меня украинская фамилия, не хочу иметь ничего общего с этим быдлом...- и Стас на полном серьёзе разрыдался, Юра же продолжал невозмутимо молчать и рулить. - Ты знаешь, я же служил в армии как раз в этих местах, под Киевом, - продолжал он, вытерев слезы, - И вот меня демобилизовали, стою я на перроне Киевского вокзала, а рядом девушка, такая красивая, что я аж засмотрелся..глаз не могу оторвать...А она мне так грубо:"Що дивишся?" - представляешь?
     Я тогда первый раз подумал:"Бл...ть, что за страна, что за народ? Я же просто на неё смотрел, а она - так грубо со мной!" - тут мне очень захотелось вмешаться, объяснив шефу, что в выражении "що дивишся?" нет никакой грубости, девушка скорее проявила насмешливое любопытство, но я себя сдержала.   
     И на десерт, без перехода, последовал жуткий рассказ из армейской жизни Стаса, - о действительно грубом старшине-беспредельщике, издевавшемся над молодыми солдатами, которого они, в конце концов, взбунтовавшись, забили до смерти. "Я словно озверел тогда, - вспоминал он, - не мог остановиться, бил и бил эту суку, пока он не сдох!" За это я получил свой первый и единственный тюремный срок.

     Юра остановил машину на первом уровне аэропорта, и Стас надолго исчез, - не знаю, зачем ему вобще нужно было кого-то брать с собой, для моральной поддержки?
  - Да, - подал, наконец, голос Юра, - надо либо пить, либо заниматься бизнесом, что-нибудь одно".

     Ни очков, ни мобильного телефона Стас в аэропорту, увы, не нашёл, но, видимо, успел в буфете еще немного добрать, - потому что на обратном пути совсем разошёлся, понося Украину и хохлов, Майдан и Януковича, женщин и негров,  перескакивая с темы на тему и заводя сам себя.
     Не помню, по какому из этих животрепещущих вопросов я вздумала ему возразить, - что было, разумеется, крайне самонадеянно. Стас обернулся и сначала толкнул меня в плечо, а потом сгреб двумя пальцами моё лицо и прошипел:"Ну ты, молчи, бл...ть" - я замолчала и, не то чтобы сильно испугалась или обиделась, - просто вдруг поняла, что приключения - приключениями, но этот мой сезон с Забойченко, наверное, будет последним (спойлер - нет!)

     Назавтра Стас был более-менее трезв и, что удивительно, даже извинился перед нами с Ларисой "за свое вчерашнее скотское поведение".
Он вызвал Юру, дал нам гривен на дорогу.
     Не помню, докуда довез нас Юра, но мы ошиблись с вокзалами, приехав вместо ж/д вокзала, откуда шли автобусы до Ровно, на автовокзал. Поэтому нам пришлось еще поменять евро на гривны и взять такси.
     Автобус с ж/д вокзала на Ровно выехал на час позже положенного времени, - и мы, как могли, упрашивали его шофера ехать быстрее, чтобы успеть на забронированый Стасом ecolinовский "Трускавец-Рига".
     Успели, и парились в этом расслабленном, с санаторными пенсионерами-пассажирами
"Трускавце" целые сутки, а в Риге ещё часа два ждали своего "Рига-Санкт-Петербург", устало таращась на на экран вокзального телевидения, где шла почему-то комедия с Чарли Чаплином, та самая, где он проглотил свисток, и свистел на каждом вздохе. Лариска, естественно, смотрела на это с каменным лицом, меня же понемногу отпускало.

     Ночью, в автобусе "Рига-Санкт-Петербург" играло радио, по которому вдруг зазвучала песня, подействовавшая на меня, как вспрыск адреналина:
   
   Думать наивно, что кто-то устанет в бою,
   И бескорыстно подарит счастливую даль.
   Просто поверь, что кому-то в соседнем строю
   Так же, за эту вершину, за эту медаль

   Ничего не жаль, ни штыков, ни роз,
   Если за мечту, если все всерьёз.
   Ничего не жаль, ни огня, ни слов,
   Если за мечту, если за любовь!

     Не будучи знатоком русской попсы, я интуитивно обратилась к своей спутнице: "Лариса, ты случайно не знаешь, кто это поёт?" - "Знаю - Денис Майданов", - отозвалась она.
 
     Дома я устроилась на очередную швейку, но, конечно, продолжала следить за событиями на Украине, негодовала по поводу провокаций и кровопролития на Майдане. И, когда 23 января новости сообщили о позорном бегстве Януковича, сначала даже не поверила, таким это казалось невероятным!
     Но следом меня захлестнула волна радости и гордости, за то, что Украина победила, за то, что и в моих жилах течёт украинская кровь, - да даже если бы не текла, - все, кто борется за свободу, родные по духу! - на глаза навернулись слезы... Потом, включив радио, я делала уборку, и снова услышала эту песню, - с не-ахти какими, но искренними и вдохновенными, - словами и символической фамилией певца, и снова меня охватила непередаваемая радость победы!
     Да, потом этот певец сдулся и стал путинистом, да, Украине с 2014 года пришлось пережить много и подъёмов, и спадов, прорывов и обманутых, - не говоря о том, что она переживает сейчас, - но уже никто и ничто не в силах изменить направление вектора, заданного Майданом, отнять его у Украины. Это останется с ней навсегда! Ведь не мы идём за Дао, а Дао ведёт нас.   


 
   2.06.25. Таллинн.
       
 -   -   -   -   -   -   -   -
* Происхождение названия Корнавен и история Женевского вокзала очень интересны:"этот вокзал был торжественно открыт в 1858 году и первым маршрутом связал Женеву с Лионом. В 1909 году полностью сгорел из-за перегрева одной из печей.

После решения Лиги Наций, принятого в 1919 году, обосноваться в Женеве, город приступил к крупной работе. В связи с этим станция Корнавен была полностью перестроена по планам архитектора Жюльена Флегенхаймера со скульптурами на фронтоне Жака Пробста. Новый центральный зал был открыт в 1929 г.

В 1987 г. с вокзала появилась возможность ездить в открывшийся женевский аэропорт. В настоящее время с вокзала можно попасть в любую точку Швейцарии и Европы. Обломки старого здания были использованы для создания пляжа и набережной на Женевском озере.

Название улицы, места и станции, Cornavin, очень старое, и относится к «епископским лозам», которые в начале пятнадцатого века покрывали эту территорию до озера". (Википедия)

** Пишется как Стрэтфорд, так и Стратфорд.

***Рождественский рынок (нем.)
    
    
- - - - - - - -