Часть 1. Кассирша Ксюша

Часть 1
Глава 1. Свидание
На площади, украшенной транспарантами, флажками и воздушными шариками, шел праздничный концерт. В центре, на расчищенном пятачке перед сценой, танцевали пары. Люди стояли полукругом: кто-то снимал на телефон, кто-то хлопал в ладоши не в такт, дети тянули родителей за руки к ларькам со сладостями.
Ксюша смотрела на танцоров так внимательно, будто пыталась запомнить каждое движение. Рядом с ней переминался с ноги на ногу Гриша — взъерошенный, в камуфляжных джоггерах и потертой ветровке. Он то поглядывал на сцену, то на Ксюшу, и улыбался так довольно, словно весь этот праздник устроили лично для них.
— Пойдем ближе? — предложил он и взял ее под руку.
Ксюша кивнула. Они протиснулись между зрителями и остановились почти у самого края круга. Гриша обнял ее за талию. Ксюша не отстранилась. Наоборот, чуть подалась к нему плечом и засмотрелась на пару, танцующую танго.
Женщина в красном платье скользила по площади, будто не касалась земли. Мужчина вел ее уверенно, резко поворачивая голову то вправо, то влево. В их движениях было что-то одновременно гордое и нежное.
— Я, как они, никогда не смогу, — сказала Ксюша.
Гриша посмотрел на нее с такой любовью, что Ксюша на секунду смутилась.
— А я в детстве ходил на бальные танцы.
Она недоверчиво повернулась к нему:
— Да ладно.
— Вот тебе и ладно.
Гриша убрал руку с ее талии, встал напротив, вытянул руки так, будто держал партнершу, и энергично, чуть демонстративно повернул голову вправо, влево и снова вправо. Получилось смешно и неожиданно убедительно.
Ксюша рассмеялась:
— Убедил. Танго?
— Ага.
— И что бросил?
Гриша отвел взгляд в сторону.
— Надоело.
— Все в футбол, а ты на танцы?
— Ну, типа того.
Он сказал это небрежно, но Ксюше показалось, что за этим «надоело» прячется что-то еще. Она не стала расспрашивать.
Танцоры поклонились и убежали со сцены. Ведущий, высокий красивый брюнет лет тридцати, поднял микрофон и с выражением объявил:
— Завершающий номер нашей программы — самба. Для вас выступает коллектив «Искорки» Дома культуры «Надежда». Поаплодируем участницам!
На середину площади выбежала стайка девочек в ярких платьях. Они встали в линию, улыбнулись залу и, как только заиграла музыка, закружились, заблестели пайетками, затопали маленькими туфельками.
Гриша наклонился к Ксюше:
— Давай потанцуем.
— Я не умею.
— Да ла-адно. Все танцуют. Просто не все об этом знают.
Он встал рядом, начал по очереди отводить ноги назад и серьезным голосом сказал:
— Самба-ход. Повторяй.
Ксюша попыталась повторить. Получилось неуклюже. Она сбилась, наступила Грише на кроссовок и тут же испуганно посмотрела на него. Гриша засмеялся, подхватил ее за руку и закружил так, что она сама не удержалась от смеха.
— Ты меня позоришь, — сказала она, смеясь.
— Ничего. Красиво позоримся.
Музыка закончилась. Девочки поклонились. Зрители потихоньку стали расходиться, обсуждая концерт и погоду. Площадь быстро пустела, флажки лениво шевелились на ветру.
Гриша обнял Ксюшу крепче, прижал к себе и поцеловал в губы. Поцелуй получился неожиданно серьезным. Ксюша закрыла глаза и на мгновение забыла и про площадь, и про людей, и про то, что завтра утром ей на работу.

В супермаркете было прохладно и ярко. Ксюша шла между рядами, катя перед собой тележку, в которой одиноко болтались бутылка газировки и коробка дорогих конфет. Она останавливалась у полок, разглядывала цены и делала вид, что выбирает что-то важное, хотя на самом деле просто тянула время.
Гриша догнал ее у отдела напитков и положил в тележку две банки пива.
— Гриш, — строго сказала Ксюша.
Он сделал невинное лицо.
— Что?
— Мы вроде не за этим пришли.
— Бусинка, ну это же не водка.
Ксюша посмотрела на него так, что Гриша улыбнулся, перехватил у нее тележку и покатил сам.
— Все будет культурно. Отвечаю.
У кассы он расплатился карточкой, быстро и чуть гордо, будто этот жест должен был окончательно доказать его надежность. В этот момент у Ксюши пискнул телефон. Она достала смартфон и прочитала сообщение в мессенджере:
«Профессор с утра собирает совещание. Не опаздывай!»
Гриша покосился на экран.
— Кто там?
— Гена.
— Чего хотел?
— Завтра совещание. Нельзя опаздывать.
— Все будет в лучшем виде, — уверенно сказал Гриша. — Отвечаю.
Ксюша убрала телефон, но тревога уже царапнула внутри. Она представила лицо Профессора, его холодный взгляд поверх очков, и невольно поморщилась.

На улице Гриша первым делом достал из пакета банку пива.
Ксюша остановилась:
— А подождать никак?
— Бусь, ну пожалуйста. Одна баночка.
— Трубы горят?
— Не начинай, а.
— Делай что хочешь.
Она махнула рукой, развернулась и пошла вперед. Гриша остался возле урны, щелкнул крышкой банки и сделал несколько больших глотков.
Ксюша шла быстро, не оглядываясь, и тихонько напевала себе под нос:
— Зачем я, зачем я полюбила идиота?..

Гриша допил пиво, смял банку, выкинул ее в урну и побежал за ней. Догнав, попытался поцеловать, но Ксюша отвернулась. Тогда он стал строить рожи, корчить виноватую собаку, смешно шевелить бровями. Ксюша держалась. Она смотрела прямо перед собой и не реагировала.
Гриша забежал вперед, встал на колени прямо на тротуаре и сложил руки перед грудью.
— Бусь, прости!
Прохожая женщина обернулась. Двое подростков замедлили шаг.
— Не позорь меня, — пробурчала Ксюша. — Люди смотрят.
— А пофиг. Буду стоять, пока не простишь.
— Ладно. Вставай.
— Простила?
— Вставай, говорю.
Гриша поднялся, отряхнул колени и виновато улыбнулся. Потом достал сигареты.
Ксюша закрыла глаза.
— Гриш.
— Что?
— Ты сейчас серьезно?
Он замер с сигаретой в руке, потом все же закурил.
— Нервничаю.
— От чего?
— От счастья.
Она хотела рассердиться, но получилось только устало вздохнуть.
— Куда мы пойдем?
Гриша затянулся и замялся.
— Ты знаешь…
— Ты номер заказал?
Он молчал.
— Гриша.
— Нет.
— Что значит — нет? Я к тебе три часа на двух электричках добиралась.
— Бусь, не кипишуй. Сейчас все будет.
— Ты хотя бы узнал, есть ли в этом городе гостиницы?
— Прости.
— Что «прости»?
Он посмотрел на нее растерянно и совсем по-детски.
— Я не умею. Помоги мне.
Ксюша хотела сказать что-нибудь резкое, но вместо этого села на ближайшую лавочку и протянула руку:
— Давай телефон.
Гриша послушно отдал смартфон. Ксюша быстро нашла неподалеку хостел, посмотрела цены на двухместные номера, наличие мест и показала ему экран.
— Вот.
Гриша мгновенно оживился.
— Берем.
— Конечно берем. Потому что кто-то заранее не подумал.
— Зато у меня ты есть, — сказал он и попытался обнять ее за плечи.
— Не подлизывайся.
— А я искренне.
Ксюша отвернулась, чтобы он не увидел, что она улыбается.

Холл хостела оказался просторным, но каким-то безликим: серые стены, стойка администратора, искусственный фикус в углу и диван, на котором кто-то забыл рекламную газету. Ксюша и Гриша остановились у входа и переглянулись. Внезапно обоим стало немного неловко.
Гриша подошел к стойке.
— Здравствуйте. На мою фамилию номер забронирован.
Он сказал это слишком серьезно, будто заселялся в пятизвездочный отель. Администратор проверила данные, дала ключ и равнодушно объяснила, куда идти.
По коридору Ксюша шла первой. Гриша держался чуть позади. У двери она остановилась. Он подошел ближе, коснулся губами ее шеи и прошептал:
— Как же я хочу тебя.
Ксюша тихо рассмеялась.
— Нетерпеливый.
— Ты у меня самая красивая.
Он открыл дверь и пропустил ее вперед.
Номер был простой: кровать, тумбочка, маленький телевизор, ванная за узкой дверью. На подоконнике стоял пластиковый стаканчик, забытый кем-то из прошлых гостей. Ксюша огляделась и сказала:
— Супер.
— Правда?
— Для человека, который ничего не заказал заранее, просто великолепно.
Гриша виновато улыбнулся, захлопнул дверь, кинул ключ на тумбочку и подошел к ней. Поцеловал сначала осторожно, потом горячее. Ксюша ответила. Все раздражение, накопившееся за вечер, вдруг отступило. Остались только его руки, его запах, его сбившееся дыхание и ее собственное желание — сильное, глупое, счастливое.
— Как же я соскучился, — сказал он.
— Я тоже.
Они долго целовались посреди комнаты, сталкиваясь с тумбочкой, смеясь, снова становясь серьезными. Потом Ксюша потянула его за руку к ванной.
— Пойдем. Сначала душ.
— Командуешь?
— Ага.
— Мне нравится.
Вода шумела, заглушая голоса из коридора.
— Хочу на ручки, — прошептала Ксюша.
Гриша поднял Ксюшу на руки, будто она ничего не весила.
— Хочешь на ручки, значит, будет на ручки, — сказал он.
Потом они вернулись в комнату, завернутые в полотенца и совершенно счастливые. Он осторожно положил Ксюшу на кровать.
Ксюша потянулась и щелкнула его по носу.
— Ежик-вожик.
— Зато твой.
Он лег рядом, обнял ее, и какое-то время они просто лежали, молча и близко. За окном проехала машина, по потолку скользнула полоска света.

Позже Ксюша лежала на боку, накручивая прядь волос на палец. Гриша обнимал ее сзади и время от времени целовал в плечо.
— Останься на ночь, — прошептал он. — Пожалуйста.
— Я подумаю.
— Бусинка, останься. Мы так давно не виделись.
— Мне утром на работу.
— Я разбужу.
Ксюша повернулась к нему:
— Ты?
— А что?
— Ты номер заказать не смог.
— Зато разбудить смогу. Отвечаю.
Она усмехнулась и потянулась к бутылке воды.
— Налей.
Гриша вскочил так быстро, будто ждал приказа. Налил воду в стакан, подал ей, потом снова полез целоваться.
— Девочка моя.

Ксюша сделала глоток и случайно пролила немного воды ему на грудь. Гриша смешно фыркнул. Она провела ладонью по его коротко стриженой голове.
— Неугомонный ты.
— Потому что люблю.
— Сильно?
Гриша замер, посмотрел ей в глаза и вдруг произнес с серьезностью, которая совсем не вязалась с его взъерошенным видом:
— Я цябе кахаю.
Ксюша улыбнулась.
— Я тоже тебя люблю.
Слова получились легко. Может быть, даже слишком легко.
Она взяла телефон и стала листать расписание электричек. Гриша следил за ее лицом, будто от каждого движения бровей зависела его судьба.
— Останься, пожалуйста.
— Я думаю.
— Ты всегда так говоришь.
— Потому что думаю.
Гриша вздохнул и откинулся на подушку.
— Когда мы уже будем жить вместе?
Ксюша медленно оторвала взгляд от экрана.
— Где?
— У тебя.
Она даже рассмеялась, решив, что он шутит. Но Гриша смотрел серьезно.
— У меня?
— Ну да. Я с твоим дедом общий язык найду.
— Ты сейчас правда это сказал?
— А что такого?

Ксюша села на кровати, натянула на себя простыню.
— Гриша, на что ты собираешься жить?
— Я работу нормальную найду.
— Когда?
— Скоро.
— Ты даже номер на вечер найти не смог.
Он нахмурился.
— Ну начинается.
— А что должно начинаться? Ты хочешь переехать ко мне, к моему деду, но при этом не можешь спланировать один вечер.
Гриша потянулся к ней, хотел поцеловать, но она отстранилась.
— Бусь…
— Не надо.
Он молча сел на край кровати, потом поднялся, нашел сигареты и пошел в ванную.
— Ты куда?
— Покурю.
— В ванной?
— Окно открою.
— Там нет окна.
Гриша остановился у двери, виновато посмотрел на нее, но все равно вошел внутрь и закрылся.
Ксюша осталась сидеть на кровати. В комнате пахло водой, его одеколоном и дешевым гостиничным порошком. Где-то за стеной смеялись люди. Она посмотрела на телефон: до последней удобной электрички оставалось не так уж много времени.

Через несколько минут Гриша вернулся, уже снова ласковый, с виноватыми глазами.
— Не сердись.
— Я не сержусь.
— Сердишься.
— Я думаю.
— Опять?
Ксюша не выдержала и засмеялась. Гриша обрадовался, как ребенок, которому отменили наказание, и тут же полез обниматься.
Вскоре пришло еще одно сообщение от Гены:
«Ксюша, не забудь: завтра к девяти».
Гриша тут же покосился на телефон.
— Опять он?
— Гриш, это коллега.
— Часто он тебе пишет.
— Потому что завтра совещание.
— Ага.
— Не начинай.
Он поднял руки:
— Все. Молчу.
Молчал он недолго. Через несколько минут уже уговаривал ее зайти в пиццерию.
— Поедим нормально. Ты же голодная.
— Я домой должна ехать.
— Ты сказала, что подумаешь.

В пиццерии Ксюша заказала гавайскую пиццу и апельсиновый фреш. Гриша предложил взять по пиву.
— Я не хочу.
— Ну чуть-чуть. За встречу.
— Гриш.
— С понедельника брошу.
— С завтрашнего?
Он задумался.
— Наверное.
Ксюша покачала головой, но после долгих уговоров все-таки согласилась на бокал. От пива ей быстро стало тепло и смешно. Гриша рассказывал какую-то историю про стройку, изображал начальника, Димона и недовольного прораба. Ксюша смеялась почти до слез.
Когда официант принес счет, Гриша полез за картой, потом за наличными, потом снова за картой. Лицо у него вытянулось.
— Бусь…
— Что?
— У меня тут чуть-чуть не хватает.
Ксюша молча достала кошелек.
— Сколько?
— Я верну.
— Конечно.
— Правда верну.
— Гриша.
— Что?
— Ешь пиццу.
Он послушно взял кусок и виновато улыбнулся.
Позже, уже на улице, он опять сложил руки перед грудью:
— Останься.
Ксюша смотрела на него, на мокрый асфальт, на свет вывески, на свое отражение в темном окне пиццерии. В голове звучал голос Гены: «Не опаздывай». Потом голос деда: «Где тебя черти носят?» Потом голос Гриши: «Я цябе кахаю».
— Ладно, — сказала она. — Останусь.
Гриша просиял.
— Не пожалеешь.
— Уже немного жалею.
— Зато красиво.
Она хотела возразить, но он взял ее за руку, и она позволила себя увести.

Утром Ксюша проснулась от того, что Гриша заворочался рядом. В номере было душно. Из коридора доносились чужие шаги и хлопанье дверей.
Она посмотрела на наручные часы и резко села.
— Черт.
Гриша сонно приоткрыл один глаз.
— Что?
— Проспали!
Он вскочил почти сразу.
— Бусь, не кипишуй!
— Не говори мне «не кипишуй»!
Ксюша сбросила с себя одеяло, натянула длинную футболку и заметалась по номеру. Телефон лежал на тумбочке мертвым черным прямоугольником.
— Разрядился. Ну прекрасно. И не позвонить никому.
Гриша тем временем будто включился в армейский режим: заправлял постель, собирал фантики, складывал полотенца ровной стопкой.
— Что ты делаешь? — не выдержала Ксюша.
— Порядок навожу.
— Мы опаздываем!
— Уже почти все.
Она схватила зубную щетку и босиком побежала в ванную.
Через двадцать минут они выскочили из хостела. Гриша бежал первым и тащил Ксюшу за руку. Она спотыкалась на каблуках, прижимала сумку к боку и мысленно придумывала объяснение для Профессора. Ни одно объяснение не звучало убедительно.
На платформу они взлетели запыхавшиеся. Электричка стояла у путей. Двери начали закрываться.
— Подождите! — крикнул Гриша.
Двери сомкнулись прямо перед ними.
Ксюша остановилась, тяжело дыша, и посмотрела вслед уходящему составу.
— Да что ж за день такой.
Гриша, растрепанный и красный, полез в карман джоггеров, достал пачку «Minsk», вытряхнул последнюю сигарету и закурил. Пустую пачку смял и бросил в урну.
Ксюша подошла к расписанию. Следующая электричка была через пятнадцать минут. Она посмотрела на часы и закрыла лицо ладонью.
— Ты Профессора не знаешь.
Гриша докурил, подошел к ней и добродушно сказал:
— Не расстраивайся. Усё будзе добра. Отвечаю.
Она посмотрела на него. Хотела рассердиться, но сил уже не было.
Они сели на скамейку. Платформа была почти пустая. Утренний ветер трепал Ксюшины волосы. Гриша сидел рядом, виноватый и нежный, и все время пытался поймать ее взгляд.
— Бусь, — тихо сказал он. — Когда ты приедешь в следующий раз?
Ксюша промолчала.
Он подсел ближе и обнял ее за плечи.
— Любимка.
Она вздохнула.
— Да ну тебя. Ежик-вожик, ни головы ни ножек.
Гриша улыбнулся:
— Зато твой.
— Ладно, — сказала Ксюша, глядя на рельсы. — Прорвемся.
— Сто пудов, Бусинка.
Подошла электричка. Ксюша вошла в вагон, села у окна и машинально посмотрела на часы.


Глава 2. Фармград
Электричка дернулась и медленно поползла вдоль платформы. Потом платформа закончилась. Гриша отстал, стал маленькой фигурой в потертой ветровке, а потом и вовсе исчез за поворотом.
«На работу опоздаю, как ни крути», — подумала Ксюша.
Она машинально посмотрела на часы. Времени было катастрофически мало. Если бы телефон не разрядился, можно было бы хотя бы предупредить Ларису или Гену. Но телефон лежал в сумке мертвым черным кирпичом, и от этого Ксюше становилось еще тревожнее.
— Зачем я, зачем я… — тихо напела она и сама не поняла, улыбается или вот-вот расплачется.
Она достала книгу, раскрыла на заложенной странице и попыталась читать. Строки прыгали перед глазами, слова не складывались в смысл. Вместо текста она видела то площадь с флажками, то Гришины руки, то закрывающиеся перед носом двери электрички.
Ксюша закрыла книгу.
В голове настойчиво крутилось: «Не опаздывай». Так написал Гена. Не «желательно быть вовремя», а именно: «Не опаздывай».
Профессор не любил опоздания. Профессор вообще мало что любил, кроме порядка, дисциплины и собственной правоты.
Ксюша прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном мелькали дачные домики, мокрые заборы, кусты сирени, серые платформы. Утро было обычное, будничное, а у нее внутри все еще продолжался вчерашний праздник: музыка, смех, Гришино «Я цябе кахаю».
«Зачем я, зачем я…» — вспомнила Ксюша и сама не поняла, улыбается она или готова расплакаться.
Почему-то ей вспомнился первый рабочий день в «Фармграде».
Тогда она пришла заранее. Слишком заранее. Еще не все сотрудники успели добраться до офиса, а Ксюша уже стояла перед дверью, поправляла ремешок сумки на плече и уговаривала себя не нервничать.
Компания «Фармград» занималась разработкой и продажей лекарственных препаратов. Звучало солидно. На сайте были фотографии лабораторий, улыбающихся сотрудников и генерального директора, Петра Яковлевича Иванюка, — пожилого человека с седыми волосами и строгим взглядом.
В жизни Петр Яковлевич оказался еще строже, чем на фотографии.
Его кабинет был просторным и светлым. На подоконниках и стеллажах стояло много цветов. Ксюша сначала решила, что живых, но, присмотревшись, заметила пластмассовый блеск листьев и одинаково неподвижные лепестки.
Петр Яковлевич сидел за большим директорским столом. Когда Ксюша вошла, он выпрямился, машинально поправил очки и молча указал на стул сбоку.
Ксюша села, положив сумку на колени.
Петр Яковлевич некоторое время рассматривал ее резюме, будто видел впервые, хотя на собеседование вызвал именно он. Потом поднял глаза и сказал:
— Ксения Алексеевна, я ознакомился с вашими документами. Должен признаться, с большим уважением отношусь к бывшим банковским сотрудникам.
Ксюша кивнула.
— Спасибо.
— В банке человек привыкает к дисциплине, точности и материальной ответственности. Это ценно.
— Я понимаю.
— Курите?
Вопрос прозвучал так неожиданно, что Ксюша не сразу нашлась.
— Нет.
Петр Яковлевич удовлетворенно кивнул, снял трубку внутреннего телефона и сказал:
— Анастасия Сергеевна, проводите новую сотрудницу в бухгалтерию.
Через минуту в кабинет вошла стройная блондинка с огромными голубыми глазами.
— Пойдемте, — сказала она Ксюше. — Я покажу вам, где наши.

Бухгалтерия оказалась в небольшой полуподвальной комнате с маленькими окошками под потолком. В одном из них то и дело мелькали чужие ноги: брюки, ботинки, иногда край сумки. Ксюша подумала, что вид из окна у них будет специфический.
Напротив двери стояла тумбочка с букетиком искусственных цветов. Рядом — маленький столик с электрическим чайником. В самой комнате помещались три рабочих стола. За одним сидел полноватый мужчина лет тридцати в рубашке и жилете ручной вязки. Он быстро печатал на компьютере, сверяясь со стопкой документов.
За столом справа от двери сидела ухоженная брюнетка лет тридцати с выразительными глазами и острым подбородком. Она сразу внимательно оглядела Ксюшу с головы до ног, но сделала это не зло, а скорее профессионально — как человек, который в любой новой женщине первым делом оценивает прическу, обувь и потенциал для дружбы.
— Всем привет, — сказала Анастасия. — Знакомьтесь, новая кассирша, Ксения Алексеевна. Дальше сами разберетесь. Да, Лариса Борисовна?
— Разберемся, не переживай, — ответила брюнетка.
Анастасия ушла.
Брюнетка откинулась на спинку стула и улыбнулась.
— При Петре Яковлевиче я Лариса Борисовна. Он, — она кивнула на мужчину в жилете, — Геннадий Станиславович. А между собой предлагаю на «ты» и по имени. Я Лариса. Он Гена. Ты, я так понимаю, Ксюша?
— Можно Ксюша, — сказала она с облегчением. — А почему Петр Яковлевич — Профессор?
Гена оторвался от компьютера.
— Потому что он на самом деле профессор.
— Серьезно?
— Серьезно. У него научные работы, патенты, разработки. Здесь его все так и зовут. Только не в лицо.
— В лицо лучше «Петр Яковлевич», — добавила Лариса. — И желательно с уважением, даже если очень хочется иначе.
Ксюша улыбнулась.
Ее взгляд упал на коричневый пузырек, стоявший на тумбочке рядом с искусственными цветами.
— А это что?
— Спокойствиеферон, — сказала Лариса.
— Что?
— Успокаивающее. Разработка Профессора.
Гена тихо кашлянул, пряча улыбку.
Лариса открыла ящик стола, достала такой же пузырек и протянула Ксюше.
— Держи. Пригодится.
— Спасибо, — осторожно сказала Ксюша и поставила пузырек на свой будущий стол.
— А у тебя классный прикид, — заметила Лариса.
Ксюша смутилась и поправила рукав блузки.
— Спасибо.
Гена поднялся, взял со столика три чашки и спросил:
— Ксения, не хотите с нами чаю?
— Мы же на «ты»? — напомнила Ксюша.
— Точно. Тогда будешь чай?
— Буду.
В тот первый день ей показалось, что в этом странном полуподвале, среди искусственных цветов, старого чайника и «Спокойствиеферона», вполне можно прижиться.
Сейчас, спустя несколько месяцев, Ксюша уже знала: прижиться можно где угодно. Вопрос только в том, какой ценой.

Она вышла из электрички почти бегом. До офиса добиралась так быстро, как позволяли каблуки и совесть. Телефон по-прежнему не подавал признаков жизни. Ксюша несколько раз доставала его из сумки, нажимала кнопку и снова видела черный экран.
«Дед меня убьет», — подумала она.
Потом поправилась:
«Нет. Сначала убьет Профессор. Дед будет добивать вечером».

Когда Ксюша наконец влетела в бухгалтерию, щеки у нее горели, волосы выбились из прически, а сердце стучало так, будто она только что пробежала марафон.
— Всем привет! — бодро сказала она, стараясь звучать так, словно ничего особенного не произошло.
Лариса сидела за своим столом и листала глянцевый журнал. При виде открывающейся двери она мгновенно убрала журнал под стол, но, увидев Ксюшу, достала обратно.
— О, явилась, — сказала она. — Живая.
Гена поднял голову от компьютера. Вид у него был одновременно тревожный и довольный, как у человека, который уже совершил подвиг и теперь ждет, оценят ли его.
— Тут Профессор… — начал он.
Лариса перебила:
— Ксюш, он сегодня такой злой, что я даже кофе пить тише стала. Если бы не Гена, кое-кому уже сильно влетело бы.
Ксюша замерла.
— Что случилось?
Гена смущенно поправил очки.
— Я сказал Петру Яковлевичу, что утром был сбой в программе и ты уехала в банк с платежками.
Ксюша несколько секунд смотрела на него, потом медленно подошла и пожала ему руку.
— Настоящий друг. Чтобы я без тебя делала?
Гена покраснел.
— Ну, я подумал… Всякое бывает.
— Бывает, — хмыкнула Лариса. — Особенно после свиданий.
Ксюша бросила на нее быстрый взгляд.
— Я ничего не говорила.
— А у тебя на лице написано.
— Что именно?
Лариса прищурилась.
— «Люблю идиота, но пока не признаюсь».
Ксюша открыла рот, чтобы возразить, но махнула рукой и села за свой стол.
— Народ, зарядка есть у кого-нибудь?
— Не-а, — сказала Лариса.
Гена отрицательно покачал головой.
Ксюша достала телефон, положила на стол и уныло посмотрела на него.
— Позвонить бы деду.
— Можешь с моего, — предложил Гена.
Ксюша вздохнула.
— Знать бы номер.
Гена удивился:
— Ты не помнишь номер дедушки?
— Нет.
— Я телефоны близких людей наизусть знаю, — доброжелательно сказал он.
Лариса хмыкнула:
— Знал бы прикуп, жил бы в Сочи.
Ксюша потерла виски. От недосыпа и тревоги голова начинала неприятно ныть. Она представила деда на кухне: старый телевизор, большая чашка, пепельница, его недовольное лицо. Он наверняка звонил ей с вечера. Наверняка переживал. И наверняка, когда она вернется, начнет не с «я волновался», а с «где тебя черти носили».
Гена тем временем достал из сумки сверток в пергаменте.
— Я пирог принес.
Лариса оживилась.
— О, а вот это уже разговор.
Ксюша посмотрела на сверток, и даже тревога на мгновение отступила.
— Сам испек?
Гена смущенно кивнул.
— С яблоками.
— Дважды герой дня, — сказала Ксюша. — Сначала спас от Профессора, теперь от голодной смерти.
Она поднялась, налила воду в чайник и включила его. Лариса достала из тумбочки чашки, коробку с чаем, банку кофе и нож. Гена аккуратно развернул пирог, положил его на маленький столик для чаепитий и начал резать ровными кусками.
На несколько минут в бухгалтерии стало почти уютно. Чайник гудел. Лариса рассказывала, как утром охранник опять пытался спорить с курьером о футболе. Гена расставлял чашки. Ксюша ела пирог и думала, что, может быть, все обойдется.
Потом зазвонил телефон на ее столе.
Все трое замолчали.
Ксюша посмотрела на аппарат так, будто он был живым и очень злым. Потом сняла трубку.
— Бухгалтерия, Ксения Алексеевна.
Из трубки раздался голос новой секретарши Ники — звонкий, уверенный и чуть насмешливый:
— Ксения Алексеевна, вас вызывает Петр Яковлевич.
Ксюша закрыла глаза.
Лариса беззвучно показала ей два больших пальца вверх, потом перекрестила воздух перед собой.
Гена тихо сказал:
— Держись.
Ксюша положила трубку, медленно встала и поправила блузку.
— Ну что, — сказала она, стараясь улыбнуться. — Пошла получать премию за находчивость.
— Главное, не признавайся сразу, — шепнула Лариса. — Пусть сначала сам догадается.

Глава 3. Профессор
Ксюша вышла из бухгалтерии в коридор. Маленькие окна под потолком пропускали тусклый дневной свет. Где-то наверху стучали каблуки. В воздухе пахло бумагой, чаем и чем-то аптечным.
До кабинета Профессора было всего несколько шагов.
Ксюша шла медленно и вдруг очень ясно поняла: вчера она танцевала на площади, смеялась, целовалась, оставалась на ночь и верила Грише, когда он говорил «все будет в лучшем виде».
А сегодня ей самой предстояло разбираться с последствиями.
Она остановилась перед дверью, выдохнула и постучала.
— Войдите, — сказал Петр Яковлевич.
Ксюша открыла дверь.


Кабинет Петра Яковлевича встретил Ксюшу тишиной, искусственными цветами и запахом дорогого одеколона, которым почему-то всегда пахло не от самого Профессора, а от пространства вокруг него.
Петр Яковлевич сидел за столом и что-то писал остро отточенным карандашом в перекидном календаре. На Ксюшу он не посмотрел. Только сделал маленькую пометку, положил карандаш строго параллельно краю стола и наконец поднял глаза.
— Ксения Алексеевна.
— Петр Яковлевич.
— Я так понимаю, утро у вас выдалось насыщенным.
Ксюша почувствовала, как кровь прилила к лицу, но заставила себя держаться спокойно.
— Был сбой в программе. Потом банк. Я принесла документы, сейчас все внесу.
Профессор молча смотрел на нее поверх очков. Этот взгляд был хуже крика. Крик хотя бы можно было переждать, а под таким взглядом хотелось признаться вообще во всем: в опоздании, в Грише, в пиве, в хостеле и даже в том, что она в детстве однажды стащила из школьной столовой булочку.
— Сбой, говорите?
— Да.
— Любопытно.
Он открыл папку, достал лист и медленно провел по нему пальцем.
— Геннадий Станиславович утверждает то же самое.
Ксюша молчала.
— Вы хорошо сработались.
— Мы в одном отделе.
— Это я заметил.
Ксюша не поняла, что именно он имеет в виду, и на всякий случай промолчала.
Петр Яковлевич снял очки, протер их салфеткой и сказал:
— Ксения Алексеевна, я ценю сотрудников, способных действовать самостоятельно. Но я не выношу сотрудников, которые считают меня идиотом.
— Я не считаю вас идиотом, — быстро сказала Ксюша.
— Очень рад.
Он надел очки обратно.
— Сегодняшнее совещание я перенес на одиннадцать. Не из-за вас, не обольщайтесь. Поставщик задержал документы. Но если бы совещание началось вовремя, ваше отсутствие выглядело бы крайне неприятно.
— Я понимаю.
— Не уверен.
Петр Яковлевич снова взял карандаш.
— У вас испытательный срок давно закончился, но это не значит, что можно расслабляться. Особенно бухгалтеру-кассиру. Деньги любят точность. Документы любят точность. Работодатель тоже любит точность.
— Больше не повторится.
— Надеюсь.
Он сделал еще одну пометку в календаре, и Ксюше почему-то показалось, что эта пометка касается именно ее.
— Идите. После совещания зайдете к Анне Ивановне. Она передаст вам новые инструкции по кассовой отчетности.
— Хорошо.
Ксюша уже повернулась к двери, когда Профессор добавил:
— И, Ксения Алексеевна.
Она остановилась.
— Да?
— В следующий раз предупреждайте лично. А не через Геннадия Станиславовича.
Ксюша кивнула.
— Хорошо.
Она вышла в коридор и только там позволила себе выдохнуть. Ноги стали ватными, будто она не из кабинета вышла, а с экзамена.
В бухгалтерии ее ждали.
Лариса подняла глаза от журнала:
— Ну?
— Жива.
— Ругал?
— Интеллигентно душил.
Гена виновато посмотрел на нее:
— Он понял?
— Конечно понял. Он же Профессор.
— Прости, — сказал Гена. — Я пытался как лучше.
— Ты и сделал как лучше.
Ксюша села за стол, включила компьютер и на секунду прикрыла глаза. Голова болела все сильнее. Очень хотелось кофе, таблетку и чтобы этот день закончился.
Лариса пододвинула к ней чашку.
— Пей. Без “Спокойствиеферона”, не бойся.
— Спасибо.
— И да, — Лариса прищурилась, — ты хоть счастливая?
Ксюша взяла чашку обеими руками.
— Не знаю.
— Это уже интересный ответ.
— Я не выспалась, опоздала на работу, телефон сел, дед меня, скорее всего, похоронил, Профессор почти съел. Как думаешь, я счастливая?
Лариса улыбнулась:
— По глазам — да.
Ксюша хотела возразить, но не стала.

Глава 4. Дед
Дед Ксюши ходил по кухне так, будто патрулировал опасный участок границы.
Он был сутулый, пожилой, в поношенной милицейской рубашке с закатанными рукавами. Рубашку давно следовало выбросить, но дед упрямо называл ее «домашней формой». На столе перед ним стояла большая пустая чайная чашка, рядом — пепельница, в которой уже лежали два окурка.
Старый телевизор SONY показывал криминальную хронику. Дед слушал вполуха. В основном он смотрел не на экран, а на мобильник.
Он набрал Ксюшин номер.
— Абонент недоступен, — сообщил равнодушный женский голос.
— Да чтоб тебя, — пробормотал дед и сбросил.
Он попытался еще раз через десять минут. Потом через пятнадцать. Потом поставил чайник, забыл про него, вернулся, когда тот уже давно вскипел и щелкнул. Засыпал заварку в чайник, плеснул кипятка, сделал крепкий чай, но пить не стал.
Телевизор показывал сюжет о мошенниках, которые обманывали пенсионеров по телефону. Дед прибавил звук, потом раздраженно убавил. Закурил. Прошелся от окна до холодильника, от холодильника до стола.
Снова набрал Ксюшу.
— Абонент недоступен.
— Ну где тебя носит, а? — сказал он в пустую кухню.
Ответом ему был только голос ведущего из телевизора и шипение сигареты.

Весь рабочий день Ксюша держалась на кофе, пироге Гены и упрямстве. Телефон так и не ожил. Зарядки ни у кого не нашлось. Ксюша несколько раз ловила себя на мысли, что могла бы позвонить деду с рабочего телефона, но номер не помнила.
Эта мысль почему-то раздражала больше всего.
«Нормальные люди знают номера близких наизусть», — сказал утром Гена.
Ксюша мысленно ответила ему раз пять, каждый раз все язвительнее.
К вечеру голова раскалывалась. На совещании Профессор говорил долго, сухо и почти без пауз. Несколько раз он смотрел на Ксюшу чуть дольше, чем на остальных, и она каждый раз чувствовала, как внутри все сжимается. Потом Анна Ивановна действительно выдала новые инструкции по кассовой отчетности. Толстую папку. С закладками. С комментариями от руки.
Когда рабочий день закончился, Ксюша вышла из офиса с ощущением, что ее выжали, сложили пополам и забыли где-то между бухгалтерией и столовой.
До дома она добралась почти на автомате.
У подъезда остановилась, достала из сумки разряженный телефон и посмотрела на черный экран.
— Ну что, — сказала она ему. — Сейчас нас обоих убьют.
Телефон промолчал.
Ксюша поднялась на свой этаж, открыла дверь и вошла в квартиру.
На кухне работал телевизор.
Дед сидел за столом на угловом диванчике и смотрел какое-то ток-шоу. Вернее, делал вид, что смотрел. Когда Ксюша появилась в дверях, он сразу повернул голову.
— Где тебя черти носят?
Ксюша закрыла глаза.
— Дедуль, только не начинай.
Она положила телефон на стол и подключила к зарядному устройству. Экран на секунду мигнул пустой батарейкой и снова погас.
— Я с вечера звоню, — сказал дед. — С вечера! Телефон недоступен. На работу не дозвониться. Я уже думал, в моргах искать.
— Ну вот, не пришлось.
— Очень смешно.
Ксюша открыла шкафчик, достала упаковку «Цитрамона», вытряхнула таблетку на ладонь и проглотила. Потом налила воды из чайника, запила и поморщилась — вода была уже еле теплая.
— Ты вообще меня слышишь? — спросил дед.
— Слышу. У меня голова трещит.
— А у меня сердце не трещит, по-твоему?
Ксюша достала из вазочки конфету «Белочка», развернула и сунула в рот.
— Дед, мне не пятнадцать лет.
— А ведешь себя как в пятнадцать.
— Спасибо.
— Где ночевала?
Ксюша резко посмотрела на него.
— Я не обязана отчитываться.
— В моем доме обязана.
— В твоем доме? Серьезно?
Дед поджал губы.
— А чей он?
— Наш. Вообще-то.
— Вот именно. Наш. Поэтому я имею право знать, где моя внучка пропадает всю ночь.
Ксюша села за стол напротив него. Голова болела так, что хотелось лечь прямо на скатерть.
— Я была с Гришей.
Дед скривился.
— С этим?
— Да. С этим.
— Опять он.
— Дед.
— Что “дед”? Я по глазам вижу. Ничего хорошего он тебе не принесет.
— Ты его почти не знаешь.
— Мне хватает.
— Конечно. Тебе вообще всегда хватает. Один раз посмотрел — и уже приговор вынес.
Дед потянулся к пачке сигарет.
— Не кури, пожалуйста, — попросила Ксюша. — Дышать нечем.
— Не командуй.
— Я окно открою.
Она встала и распахнула форточку. На кухню ворвался вечерний воздух, пахнущий мокрым асфальтом и чьим-то ужином.
Дед все равно закурил.
Ксюша посмотрела на него устало и зло.
— Ну спасибо.
— Я переживал, между прочим.
— Я поняла.
— Не поняла.
— Поняла, дед. Ты переживал. Но можно было просто сказать: “Ксюша, я волновался”. А не начинать с чертей и моргов.
Дед фыркнул.
— С вами, молодыми, по-хорошему нельзя. Вы по-хорошему не слышите.
— А ты по-плохому лучше слышишь?
Телевизор внезапно взорвался аплодисментами. На экране нарядная женщина что-то доказывала бывшему мужу, ведущая сочувственно кивала, зрители качали головами.
Дед взял пульт и сделал звук тише.
— Хоть бы раз со мной телевизор посмотрела, — сказал он вдруг.
Ксюша не сразу поняла, к чему это.
— Что?
— Что слышала. Приходишь — сразу в комнату. Телефон, компьютер, работа, этот твой… Вожык.
Он произнес последнее слово с таким презрением, будто оно было ругательством.
— Его зовут Гриша.
— Мне без разницы.
— Я не смотрю телевизор, дед. Там ничего интересного.
— Конечно. Для тебя дома вообще ничего интересного.
Ксюша замолчала.
Вот это уже попало куда-то глубже, чем все вопросы о ночевке.
Дед затянулся, выпустил дым в сторону форточки и стал загибать пальцы:
— А тут, между прочим, жизнь. Страхолюдина нашла мужа. Нахалка срубила денег с бывшего. Безголосая вышла петь и выиграла конкурс.
— По-твоему, я страхолюдина, нахалка или безголосая?
— По-моему, ты связалась не с тем человеком.
— Господи.
Ксюша встала, подошла к телевизору и выключила его кнопкой на корпусе.
На кухне стало непривычно тихо.
— Когда ты наконец перестанешь лезть в мою жизнь?
Дед посмотрел на потухший экран, потом на нее.
— Когда увижу, что ты в ней сама разбираешься.
Ксюша почувствовала, как к глазам подступают слезы. От усталости, от боли в голове, от злости, от того, что дед говорил не то и не так, но в чем-то, возможно, был прав.
— Я сама разберусь, — сказала она.
— Ну как знаешь.
Он произнес это слишком спокойно. И от этого Ксюше стало еще обиднее.
— Ты считаешь меня неудачницей?
— Я такого не говорил.
— Но думаешь.
— Я думаю, что ты красивая, умная девка, а тратишь себя непонятно на кого.
— Не тебе решать.
— А кому? Ему? Он за тебя решит?
Ксюша резко повернулась к нему.
— Гриша меня любит.
Дед усмехнулся.
— Любит он.
— Да. Любит.
— Любовь — это не когда на коленях посреди улицы позорится, а потом пиво пьет. Любовь — это когда человек рядом, когда надо. А не когда ему весело.
Ксюша замерла.
— Ты откуда знаешь про колени?
Дед тоже замер. На секунду в кухне стало очень тихо.
— Ниоткуда я не знаю.
— Дед.
— Что дед?
— Ты читал мои сообщения?
Он отвел взгляд.
— Телефон на столе лежал.
— И что?
— Пикал.
— И ты решил почитать?
— Я случайно увидел.
— Случайно?
Дед потушил сигарету в пепельнице.
— Я волновался.
Ксюша несколько секунд смотрела на него. Потом рассмеялась — коротко, без веселья.
— Чужие письма читать нельзя.
— Я тебе не чужой.
— Вот именно поэтому нельзя.
Дед молчал. Впервые за весь вечер он не нашелся, что ответить.
На столе ожил телефон. Экран загорелся, высветилось несколько пропущенных вызовов от деда и одно новое сообщение. Ксюша машинально взяла смартфон.
На экране было имя: «ВОЖЫК».
Дед наклонился, прочитал и нахмурился:
— Опять этот твой?
Ксюша ответила на звонок.
— Гриш, я перезвоню.
Она сбросила и положила телефон обратно на стол.
— Ну конечно, — сказал дед. — Деду сказать нечего, а ему перезвонишь.
— Дед, я сейчас не могу.
— А когда можешь?
Ксюша потерла лоб.
— Не знаю.
— Вот в этом вся ты.
— Что — вся я?
— Для всех находишь время. Для деда — когда-нибудь.
Ксюша хотела резко ответить, но слова застряли. Она увидела его руки — старые, с вздувшимися венами, с желтыми от табака пальцами. Увидела полную пепельницу. Чашку с давно остывшим чаем. Телефон рядом с локтем.
Он действительно весь день ждал.
И все равно ей было больно и зло.
— Я устала, — сказала она. — Я очень устала.
Дед посмотрел на нее внимательнее.
— Ела сегодня?
— Пирог.
— Какой еще пирог?
— Гена принес.
— Еще один.
— Дед!
— Молчу.
Он поднялся, подошел к плите, снял крышку со сковородки.
— Картошка есть. Котлета есть. Будешь?
— Не хочу.
— Будешь.
— Я сказала, не хочу.
— А я сказал, будешь. Таблетку на голодный желудок нельзя.
Ксюша закрыла глаза. Спорить сил не было.
— Только немного.
Дед молча положил ей на тарелку картошку и котлету. Поставил перед ней, достал вилку. Потом, немного помедлив, налил свежий чай.
— Ешь.
Ксюша взяла вилку. Еда пахла домом, детством и поражением. Она отломила кусочек котлеты, прожевала и вдруг поняла, что действительно голодная.
Дед сел напротив. Они ели молча. Без телевизора кухня казалась слишком маленькой и слишком настоящей.
Телефон снова мигнул.
Ксюша не взяла его.
Дед заметил, но ничего не сказал.
Позже, уже в своей комнате, Ксюша сидела на кровати, прислонившись спиной к стене. Телефон наконец зарядился достаточно, чтобы показать всю картину бедствия: пропущенные от деда, сообщения от Гены, несколько сообщений от Гриши.
Гена писал:
«Ты как добралась?»
«Профессор после тебя вроде успокоился».
«Не забудь завтра взять папку Анны Ивановны».
Ксюша улыбнулась. Гена был предсказуемым и надежным, как бухгалтерская проводка: дебет, кредит, забота.
Потом она открыла чат с Гришей.
«Бусинка, ты дома?»
«Я соскучился».
«Не сердись за утро».
«Ты у меня самая лучшая».
«Я цябе кахаю».
Ксюша перечитала последнее сообщение несколько раз.
В соседней комнате кашлянул дед. Потом заскрипел диван. Потом снова включился телевизор, но тихо, почти шепотом.
Ксюша легла на спину и посмотрела в потолок.
Вчера ей казалось, что любовь — это когда тебя целуют на площади, берут на руки, называют самой красивой и просят остаться. Сегодня дед сказал, что любовь — это когда человек рядом, когда надо.
Ксюша повернула голову к телефону. Большой палец завис над экраном. Она хотела написать Грише что-нибудь нежное. Или злое. Или смешное. Вместо этого она набрала:
«Я дома. Устала. Завтра поговорим».
Отправила и сразу выключила звук.
Потом натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза.
За стеной тихо бормотал телевизор. На кухне пахло табаком и жареной картошкой. Телефон лежал рядом, теплый от зарядки и чужих ожиданий.
Ксюша подумала, что завтра обязательно все исправит.
Позвонит деду, если задержится.
Не будет опаздывать.
Не будет пить с Гришей.
Не будет врать Профессору.
Не будет никому ничего доказывать.
Мысль была хорошая, почти взрослая.
С ней она и уснула.



Глава 5. Солистка
Утром Ксюша проснулась с твердым намерением начать новую жизнь. Это намерение продержалось ровно до того момента, как она взяла телефон.
На экране висело несколько сообщений от Гриши. Первые были нежные: «Бусинка, доброе утро», «Я скучаю», «Ты у меня самая». Потом тон изменился: «Могла бы и ответить», «Я вообще-то переживаю», «Понятно».
Ксюша села на кровати, нахмурилась и быстро набрала:
«Ты мог бы вчера не только смски писать, а проводить меня до работы».
Ответ пришел почти сразу:
«Бусь, у меня деньги на карточке кончились».
Ксюша посмотрела на экран. Потом перечитала сообщение еще раз, будто от этого в нем мог появиться другой смысл.
«На сигареты и пиво не кончились?» — написала она.
Гриша ответил не сразу.
«Ну начинается».
Ксюша резко бросила телефон на одеяло.
— Конечно начинается, — сказала она вслух.
Из кухни донесся голос деда:
— Ты с кем там разговариваешь?
— С жизнью!
— И как она?
— Не отвечает по существу!
Дед что-то пробормотал, но дальше спорить не стал.
Ксюша поднялась, открыла шкаф и несколько секунд смотрела на одежду, не понимая, что надеть. Хотелось выглядеть так, будто у нее все прекрасно. Хотелось, чтобы все увидели: она не та женщина, которую можно не проводить из-за отсутствия денег на карточке. Она взрослая, красивая, самостоятельная.
В итоге она выбрала строгую юбку и блузку, накрасилась чуть ярче обычного и убрала волосы так аккуратно, будто собиралась не в бухгалтерию, а на важные переговоры.
На кухне дед пил чай и смотрел утренние новости.
— Есть будешь? — спросил он, не поворачивая головы.
— Не хочу.
— Вчера тоже не хотела.
— Дед, я опаздываю.
— А вот это уже традиция.
Ксюша хотела огрызнуться, но промолчала. После вчерашнего сил на новую ссору не было. Она взяла яблоко из вазочки и сунула в сумку.
— Вечером не задержусь, — сказала она у двери.
Дед посмотрел на нее внимательно, но только кивнул.
— Зарядку не забудь.
Ксюша остановилась. Потом молча вернулась, взяла зарядное устройство со стола и убрала в сумку.
— Спасибо.— Пожалуйста.
Это было почти перемирие.

В бухгалтерии пахло кофе, бумагой и духами Ларисы. Гена уже сидел за компьютером, сосредоточенно щелкая мышкой. Лариса, как обычно, выглядела так, будто пришла не на работу, а на встречу с судьбой: укладка, помада, крупные серьги.
— Доброе утро, страдалица, — сказала она, едва Ксюша вошла.
— Почему сразу страдалица?
— Потому что нормальные женщины так красятся либо на свидание, либо после катастрофы.
Гена поднял голову.
— У тебя что-то случилось?
— Ничего, — сказала Ксюша слишком быстро.
Лариса протянула:
— О-о-о. Значит, случилось.
Ксюша села за стол, включила компьютер и достала из сумки яблоко. Есть его не стала. Просто положила рядом с клавиатурой как символ здорового образа жизни.
Гена посмотрел на яблоко.
— Завтра принесу шарлотку.
— Не надо, — сказала Ксюша. — Я с сегодняшнего дня беру себя в руки.
Лариса фыркнула.
— В какие именно? В свои или опять в Гришины?
Ксюша медленно повернулась к ней.
— Ларис.
— Все. Молчу.
Молчания хватило минуты на три. Потом Лариса пододвинула стул ближе и спросила уже тише:
— Поругались?
Ксюша посмотрела на Гену. Тот делал вид, что полностью погружен в документы, но уши у него покраснели.
— Немного, — сказала Ксюша.
— Из-за чего?
— Из-за всего.
— Это серьезная причина.
Ксюша открыла программу, ввела пароль, ошиблась, ввела снова.
— Он вчера не проводил меня до Москвы. Денег, видите ли, не было.
Лариса выразительно подняла брови.
— А на свидание были?
— Были.
— На пиво были?
Ксюша молчала.
— Понятно.
Гена осторожно сказал:
— Может, правда не было? Бывает, карта пустая, наличных нет…
Лариса повернулась к нему:
— Гена, ты сейчас защищаешь мужской род в целом или конкретно этого экземпляра?
— Я никого не защищаю. Просто…
— Просто ты хороший. А мы сейчас говорим не о хороших.
Ксюша невольно улыбнулась. Гена снова покраснел и уткнулся в монитор.
Лариса задумчиво постучала ногтем по столу.
— А давай мы его проверим.
— Кого?
— Твоего Вожыка.
Ксюша насторожилась.
— Как?
Лариса уже доставала телефон.
— Очень просто. Я ему позвоню с незнакомого номера. Ошибусь. Посмотрим, как он себя поведет.
— Ларис, это детский сад.
— Конечно. Но результативный.
— Не надо.
— Боишься?
— Ничего я не боюсь.
— Тогда давай.
Ксюша смотрела на Ларисин телефон и чувствовала, как внутри неприятно холодеет. Ей хотелось остановить эту глупость. Хотелось сказать, что доверие не проверяют звонками. Хотелось быть выше этого.
Но еще сильнее хотелось узнать.
— Только на громкую, — сказала она.
Лариса победно улыбнулась, набрала номер Гриши и включила громкую связь.
Гудки тянулись долго. Ксюша уже почти обрадовалась, что он не ответит, но в трубке раздался знакомый голос:
— Алло.
Лариса мгновенно изменила интонацию. Голос стал мягким, чуть растерянным.
— Алло, здравствуйте. Это Леша?
— Нет, вы ошиблись. Это не Алеша, а Гриша.
Ксюша закрыла глаза.
«Сейчас он положит трубку», — подумала она.
— Ой, извините, — сказала Лариса. — Мне Леша нужен.
— Девушка, — оживился Гриша, — а я вам не подойду?
Лариса широко раскрыла глаза и беззвучно показала Ксюше: «Ну?»
Гена перестал печатать.
— Нет, — сказала Лариса. — Мне именно Леша.
— А как вас зовут?
Ксюша почувствовала, как щеки начинают гореть.
— Анжела.
— Красивое имя. А меня, как я уже сказал, Григорий.
— Я поняла.
— Может, встретимся, Анжела?
Лариса сбросила вызов.
В бухгалтерии стало тихо.
Гена смотрел в стол. Лариса смотрела на Ксюшу. Ксюша смотрела в одну точку перед собой и слышала только собственное дыхание.
— Какая гадина, — сказала она наконец.
Лариса мягко положила телефон на стол.
— Только не вздумай ему звонить.
— Позвоню. И все выскажу.
— Ксюша.
— Что Ксюша?
— Не сейчас.
— А когда? Когда он с Анжелой встретится?
— Он даже не понял, с кем говорил. Сейчас ты позвонишь, он начнет выкручиваться, потом станет виноватым щенком, потом ты его простишь, а к вечеру будешь еще и сама виновата.
Ксюша встала.
— Я выйду.
Она вышла в коридор и дошла до окна. Маленькое полуподвальное окно показывало чужие ноги и кусок серого тротуара. Мимо прошли мужские ботинки, потом женские туфли, потом колеса тележки.
Ксюша достала телефон. Открыла чат с Гришей.
«Может встретимся, Анжела?» — набрала она.
Посмотрела на фразу и стерла.
Потом набрала:
«Ты идиот».
Стёрла.
Потом просто убрала телефон в карман.
В груди было больно не от измены. Измены, по сути, еще не было. Больно было от легкости, с которой он оживился на чужой женский голос. От этой радостной готовности быть обаятельным для любой, кто случайно попался в трубке.
Ксюша вспомнила его на площади: «Все танцуют, просто не все об этом знают». Вспомнила, как он смотрел на нее в хостеле и говорил: «Я цябе кахаю».
— Ну и кто ты после этого? — тихо спросила она.
Ответа не было.
Вечером она все-таки попыталась ему позвонить.
Абонент был недоступен.
Ксюша сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на экран телефона. Злость постепенно сменялась тревогой, тревога — обидой, обида — почти жалостью к себе.
Она открыла фотографии Гриши в «Одноклассниках».
Гриша в кителе с медалями и значками.
Гриша с овчаркой.
Гриша с однополчанами у пограничного столба Беларусь — Литва.
Гриша с огромной рыбой.
Гриша с друзьями.
Гриша в строительной робе и каске.
Гриша ест суп и смотрит на запотевшую бутылку водки так нежно, будто это не бутылка, а родной человек.
Ксюша выключила экран и бросила телефон рядом.
— Дура, — сказала она себе.
Потом подумала и добавила:
— Нет. Не дура. Влюбленная.
Разница была небольшая, но важная.
Она долго ворочалась. В соседней комнате тихо работал телевизор. Дед, кажется, уснул под новости. За окном шел дождь, мелкий и настойчивый, будто кто-то барабанил пальцами по подоконнику.
Ксюша закрыла глаза и провалилась в тяжелый сон.
Ей снилось, что она стоит в незнакомой квартире и ждет Гришу. Он приходит, но почему-то без ботинок. На одной ноге у него болтается детская пинетка. Он зовет ее на лестничную площадку, курит и говорит, что ему надо к ребятам.
Ксюша выходит за ним на улицу. Там стоят его друзья — четверо или пятеро, лица расплываются, как на старой фотографии. Гриша уходит вместе с ними.
Она остается одна.
«Не надо тратить время», — решает Ксюша и спрашивает у прохожего:
— Где здесь аэродром?
В этот момент Гриша снова появляется рядом.
— Я улетаю, — говорит она.
— Да, — отвечает он.
И не останавливает.

Ксюша проснулась резко, будто от толчка. В комнате было душно. Одеяло казалось слишком тяжелым. Она скинула его, села и потерла лицо ладонями.
— Боже мой, — прошептала она. — Ну и сон.
Дождь за окном усилился. В темноте он звучал почти как барабанная дробь.
Ксюша потянулась к телефону, но не стала звонить Грише. Вместо этого открыла браузер. Сама не зная зачем, набрала в поисковике:
«Телевидение Кварц культура».
Сайт открылся не сразу. Ксюша листала разделы, пока взгляд не зацепился за объявление:
«Кастинг для съемок сериала».
Она нажала на ссылку.
На экране появилась страница с крупным заголовком:
«Во Дворце творчества молодежи состоится кастинг для съемок сериала. Нужна женщина на роль второго плана. Приглашаем поучаствовать желающих.
Требования: возраст 20–30 лет, рост 165–170 см, спортивное телосложение и умение петь.
Фотографии присылать кастинг-менеджеру на электронную почту.
Дата начала кастинга уточняется».
Ксюша прочитала объявление один раз. Потом второй.
«Умение петь», — мысленно повторила она.
И тут память, как назло, услужливо достала то, что Ксюша много лет предпочитала не вспоминать.
В детстве она любила петь.
Брала в руки скакалку, представляя, что это микрофон, вставала перед зеркалом и изображала артистку. Пела разными голосами, корчила рожи, кланялась невидимому залу. Пока никто не видел, она была кем угодно: певицей, актрисой, ведущей концерта, солисткой огромного хора.
Ее расстраивал собственный низкий голос. Ксюша считала, что настоящие солистки должны петь высоко и звонко, как в телевизоре. А у нее получалось ниже, гуще, взрослее. Дед однажды сказал:
— Голос как голос. Не пищишь — уже хорошо.
Комплимент был сомнительный.
В третьем классе ей повезло — или не повезло. К празднику готовили песню «Учат в школе». Слова лучше всех знала Ксюша, и учительница назначила ее солисткой.
Выступали во Дворце пионеров. Большой зал, тяжелые кулисы, запах пыли и лака. Ксюша стояла впереди, весь класс — за ее спиной. Первые куплеты она спела хорошо. Ей даже понравилось, как звучит ее голос в зале.
А потом пришел последний куплет.
И слова исчезли.
Не забылись постепенно, не перепутались — просто исчезли все сразу. В голове стало пусто. Одноклассники шепотом подсказывали, но Ксюше казалось, что они говорят что-то не то. Учительница дирижировала все отчаяннее. Кто-то в зале кашлянул.
Ксюша стояла и молчала.
Песню кое-как допели без нее.
После этого она пела только в хоре. Там можно было спрятаться за чужими голосами, открыть рот не слишком широко и не отвечать за весь зал.
Дед потом долго повторял, что скромность украшает человека.
Ксюша поверила.
На всякий случай.
Теперь она сидела в темной комнате, смотрела на объявление о кастинге и чувствовала, как внутри поднимается странное упрямство.
«Почти четверть века я прожила так, будто лучше не высовываться», — подумала она. — «Хватит».
Она перечитала требования.
Возраст — подходит.
Рост — подходит.
Спортивное телосложение — спорно, но можно считать перспективным.
Умение петь — когда-то было.
Ксюша включила свет, подошла к зеркалу и посмотрела на себя. Волосы после сна торчали в разные стороны. Под глазами были тени. Вид у нее был не как у женщины на роль второго плана, а как у человека, который проиграл спор с одеялом.
Она взяла расческу, провела по волосам, потом вдруг выпрямилась, будто перед ней действительно был зал.
— А-а-а-а-а, — осторожно пропела она.
Голос прозвучал хрипловато.
Ксюша откашлялась и попробовала снова.
— А-а-а-а-а…
Из соседней комнаты тут же донеслось:
— Ксюш, ты чего?
— Распеваюсь!
— В такую рань?
— Это творческий процесс!
— У меня инфаркт будет от твоего процесса!
Ксюша рассмеялась. Потом прикрыла дверь и снова встала перед зеркалом.
Она вспомнила песенку, которую напевала после свидания, и, чуть кривляясь, пропела:
Говорила мне мама:
не ходи за ворота.
Непослушная я
и люблю обормота.
Получилось глупо, но весело. И почему-то легче.
Утром, перед работой, Ксюша попросила Ларису посмотреть объявление.
Лариса прочитала, присвистнула и сказала:
— Иди.
— Думаешь?
— Конечно. Хуже, чем с Вожыком, уже не будет.
— Очень мотивирующе.
Гена подошел ближе.
— Это сериал?
— Видимо.
— А роль какая?
— Женщина второго плана.
Лариса положила руку Ксюше на плечо.
— Начнешь со второго плана, закончишь первым. Главное — фото нормальные отправь.
— У меня нет нормальных фото.
— Значит, сделаем.
— Где?
— У меня знакомая фотограф. Недорого. Только не вздумай отправлять селфи из бухгалтерии на фоне чайника.
Ксюша покосилась на чайник.
— А что? Концептуально.
— Концептуально тебя сразу выкинут.

Через два дня Ксюша стояла на аккуратно подстриженной лужайке у фотографа. Вокруг были цветы, высокая ель, кресло, штатив и маленький столик с ноутбуком. Фотограф — крупная женщина лет тридцати с короткой стрижкой — смотрела в объектив и командовала:
— Так, теперь встаньте сюда. Плечи расслабили. Подбородок чуть выше. Нет, не как солдат. Мягче. Улыбочка. Покажите зубки. Отлично.
Ксюша меняла позы, аксессуары и выражения лица. Сначала чувствовала себя нелепо, потом втянулась. Ей даже понравилось. Оказалось, что на нее можно смотреть не только как на кассира, внучку, Бусинку или женщину, которая опоздала на совещание.
На нее можно было смотреть как на героиню.
Дома она заполнила анкету, прикрепила фотографии и долго сидела, глядя на кнопку «Отправить».
Палец завис над мышкой.
«А вдруг позовут?» — подумала она.
Потом усмехнулась.
— На это и расчет.
И нажала.
Ответ пришел через несколько дней.
Ксюша как раз вернулась с работы, переоделась и собиралась заварить чай, когда телефон пискнул. Она открыла почту и увидела письмо от кастинг-менеджера.
«Бусина Ксения, вы приглашаетесь на кастинг.
Съемки будут проходить 05.06 в 11:00 во Дворце творчества молодежи по адресу: г. Подольск, ул. Павлика Морозова, 69.
С уважением,
Инна Смирнова».
Ксюша перечитала письмо. Потом еще раз.
На кухне дед гремел чашкой.
— Ксюш, чай будешь?
Она вышла к нему с телефоном в руке. На лице у нее была такая улыбка, что дед сразу насторожился.
— Что случилось?
Ксюша молча протянула ему телефон.
Дед надел очки, прочитал письмо, потом посмотрел на нее.
— Это что?
— Меня пригласили на кастинг.
— Куда?
— В сериал.
— В какой еще сериал?
— Не знаю пока.
— А делать что надо?
Ксюша вдохнула и сказала:
— Петь.
Дед снял очки.
— Петь?
— Да.
Он помолчал.
— Ты же не поешь.
Ксюша почувствовала, как улыбка дрогнула.
— Вот и проверим.
Дед хотел что-то сказать, но передумал. Только налил ей чай и поставил чашку на стол.
— Тогда пей. Артисткам тоже чай нужен.
Ксюша села напротив него, обхватила чашку ладонями и снова посмотрела на письмо.
Внутри было страшно.
Но страх этот был совсем не похож на страх перед Профессором, дедом или Гришиной пропажей. Это был другой страх — живой, горячий, почти радостный.
Так, наверное, чувствует себя человек, который много лет стоял у стены, а потом вдруг сделал шаг к центру зала.


Глава 6. Кастинг
До кастинга оставалось три дня, и все три дня Ксюша делала вид, что совершенно спокойна.
Получалось плохо.
Она распевалась по утрам, распевалась по вечерам, распевалась в ванной, пока чистила зубы, и даже один раз поймала себя на том, что тихонько тянет «а-а-а» в бухгалтерии, сверяя кассовый отчет.
Лариса подняла голову от журнала:
— Ты сейчас документ проверяешь или духов вызываешь?
Ксюша замолчала.
— Распеваюсь.
— Здесь?
— Я тихо.
— Профессор услышит — решит, что в полуподвале завелся призрак бывшей кассирши.
Гена улыбнулся, не отрываясь от монитора.
— А что петь будешь?
Ксюша поморщилась.
— Еще не решила.
— Главное, не “Зачем я полюбила идиота”, — сказала Лариса. — Хотя, с другой стороны, душевно.
— Очень смешно.
— Я серьезно. Пой то, от чего у тебя внутри что-то шевелится. Тогда и у других шевельнется.
Ксюша задумалась.
Петь хотелось что-то красивое, сильное, взрослое. Что-то такое, чтобы все сразу поняли: перед ними не бухгалтер-кассир из полуподвала, а женщина с судьбой, голосом и драмой.
Но когда она пыталась выбрать песню, в голове всплывали либо детские школьные песни, либо жалобные романсы, либо навязчивая строчка про идиота.
Вечером она открыла интернет, перебрала десяток вариантов и остановилась на «Миленький ты мой». Песня была простая, народная, но в ней было то, что Ксюша сейчас слишком хорошо понимала: желание, чтобы любимый взял с собой, не оставил, не исчез, не ушел к каким-то своим ребятам, пиву, друзьям, стройкам и недоступному номеру.
Гриша по-прежнему появлялся рывками.
То писал нежное: «Бусинка, скучаю».
То пропадал.
То клялся, что больше не будет пить.
То отвечал через полдня: «Телефон сел».
То присылал сердечко и белорусское «кахаю».
Ксюша решила, что до кастинга не будет с ним ругаться. Ей нужна была энергия. Ругаться с Гришей — это как бегать по кругу с ведром воды: вроде движешься, а только расплескиваешь себя.

В день перед кастингом она пришла с работы, поужинала почти молча и закрылась в комнате.
Дед смотрел телевизор, но звук сделал тише. Это было неожиданно. Обычно он, наоборот, прибавлял громкость, когда Ксюша начинала петь.
Она встала перед зеркалом, выпрямилась и запела:
— Ми-ленький ты мой, возьми меня с собо-ой…
Голос сначала дрожал, потом стал увереннее. Ксюша закрыла глаза и представила зал, свет, людей в первом ряду. Представила, что не боится. Что слова не исчезают. Что она стоит на сцене и поет до конца.
Из кухни донеслось осторожное покашливание.
Ксюша открыла дверь.
— Дед?
— Нормально, — сказал он, не глядя на нее. — Продолжай.
— Правда?
— Ну я же не умер.
— Спасибо за поддержку.
— Я серьезно. Пой. Только не ори как пожарная сирена.
Ксюша улыбнулась и закрыла дверь.
Этого странного дедова «нормально» ей почему-то хватило больше, чем десятка восторженных комплиментов.

Утром Ксюша проснулась раньше будильника. Она лежала и смотрела в потолок. Внутри было пусто и звонко, как в школьном актовом зале перед концертом. Хотелось встать, собраться, пойти и все уже пережить.
В коридоре скрипнула половица. Дед проснулся. На кухне зашумел чайник.
Ксюша поднялась, аккуратно уложила волосы, накрасилась сдержанно, но ярче обычного, надела платье, которое считала одновременно скромным и выигрышным. Потом долго выбирала обувь и наконец выбрала туфли на небольшом каблуке: на сцену надо выходить красиво, но падать на ней не обязательно.
На кухне дед пил чай.
— Ну что, артистка, — сказал он. — Готова?
— Нет.
— Правильно. Если скажешь, что готова, значит, врешь.
Она села напротив и взяла чашку.
— Поддержал.
— А что? Бояться нормально. Я, когда первый раз на задержание пошел, тоже боялся.
— Дед, я не на задержание. Я петь иду.
— Для тебя, может, это страшнее.
Ксюша посмотрела на него удивленно. Дед отхлебнул чай, будто не сказал ничего важного.
— Документы взяла?
— Да.
— Адрес?
— Да.
— Зарядку?
— Дед.
— Что дед? Я спрашиваю.
Ксюша достала из сумки зарядное устройство и показала.
— Вот.
— Молодец.
Он помолчал, потом добавил:
— Если что, позвони.
Ксюша кивнула.
— Позвоню.
Она понимала, что, скорее всего, не позвонит. Но приятно было знать, что можно.

Во времена Ксюшиного детства в здании Дворца творчества молодежи располагался тот самый Дворец пионеров, где она забыла слова.
Ксюша поняла это еще на подходе.
Та же широкая лестница. Те же тяжелые двери. Только вывеску сменили, стены подкрасили, а рядом поставили пластиковые урны и стенд с афишами. Но здание смотрело на нее так же, как тогда: строго, торжественно и будто немного свысока.
Ксюша остановилась у входа.
— Ну здравствуй, — сказала она тихо.
Рядом стояла небольшая группа женщин. Кто-то нервно поправлял волосы, кто-то листал телефон, одна высокая девушка напевала себе под нос так уверенно, что Ксюше сразу захотелось уйти.
Помощница режиссера, молодая женщина с планшетом, вышла на крыльцо и громко сказала:
— Участницы на кастинг? Заходим. Не толкаемся. Проходим в зал. Поете по очереди, а капелла.
— А музыка? — спросила женщина в голубом жакете.
— А капелла, — повторила помощница. — Без музыки.
Ксюша сглотнула.
Почему-то дома она об этом не подумала. Дома голос звучал вместе с воображаемым аккомпанементом, с памятью о мелодии, с надеждой. А капелла означало одно: ее голос будет один. Совсем один.
В просторном зале было прохладно. Пахло пылью, деревом и кулисами. На первом ряду сидели четыре человека: две женщины, мужчина с бородкой и еще один мужчина в очках, который что-то помечал в листах.
Ксюша с другими участницами ждала за кулисами. Сцена казалась огромной. Каждая женщина выходила на середину, представлялась и пела. Кто-то уверенно, кто-то срываясь, кто-то так громко, что дрожал воздух. Ксюша слушала и чувствовала, как с каждым чужим выступлением у нее внутри становится все тише.
— Следующая, — позвала помощница.
Ксюша вздрогнула.
Она поднялась по ступенькам на сцену.
Свет ударил в глаза. Зал сразу стал темнее. Люди в первом ряду превратились в четыре размытые фигуры. Ксюша подошла к краю сцены и остановилась.
Вяло похлопали.
— Представьтесь, пожалуйста, — сказала женщина из первого ряда.
Ксюша вдохнула.
— Ксения Бусина. Песня «Миленький ты мой».
— Начинайте.
Она открыла рот.
И вдруг увидела Гришу.
Он стоял на сцене напротив нее — нарядный, в темном костюме, совершенно не похожий на себя обычного. Не было ни потертой ветровки, ни сигарет, ни мятых джоггеров. Только он, улыбка и вытянутые руки, будто он снова приглашал ее танцевать на площади.
Музыки не было, но Ксюша ее услышала.
Зал исчез. Остались только они вдвоем. Гриша шагнул к ней, взял за руку, и они закружились в мягком, невозможном танце. Ксюша смотрела ему в глаза и думала: вот он, такой, каким она его придумала. Надежный, красивый, сильный. Тот, кто не пропадает. Тот, кто обязательно возьмет с собой.
В зале кто-то кашлянул.
Ксюша вздрогнула.
Гриша исчез.
Перед ней снова был пустой зал, первый ряд, четыре чужих лица и тишина.
— Ксения? — напомнила помощница.
Ксюша сглотнула, подняла подбородок и запела:
 Ми-ленький ты мой,
возьми меня с собо-ой…
Голос прозвучал ниже, чем ей хотелось, но чисто. Первый ряд слушал спокойно. Никто не улыбался, никто не морщился. Ксюша обрадовалась и продолжила:
— Там, в краю далеком…
На этой строке у нее защипало глаза.
Она вдруг поняла, что поет не просто песню. Она просит. Не Гришу даже — жизнь. Возьми меня. Не оставляй здесь, в полуподвале, в кухне с табачным дымом, на последнем ряду, в чужих ожиданиях, в вечном «будь скромнее».
— Буду тебе…
Слова исчезли.
Не все. Только следующие. Но этого хватило.
Ксюша замолчала.
Помощница подняла глаза от планшета. Женщина в первом ряду чуть наклонила голову. Мужчина в очках перестал писать.
Внутри у Ксюши что-то оборвалось.
Опять.
Столько лет прошло, а она снова стоит на этой сцене и молчит.
— Извините, — сказала она хрипло. — Я пойду.
— Ксения, вы можете начать сначала, — спокойно сказала женщина из первого ряда.
Но Ксюша уже не слышала. Она развернулась, почти сбежала со сцены и вышла за кулисы. Потом по коридору. Потом через вестибюль на улицу.
Слезы потекли только на крыльце.
Она быстро спустилась по ступенькам и пошла куда глаза глядят. Возвращаться домой не хотелось. Звонить деду — тем более. Грише — нельзя. Ларисе — стыдно. Гене — еще стыднее.
Ксюша остановилась возле ограды, вытерла щеки ладонями и рассмеялась.
Сначала тихо. Потом громче.
— Браво, Бусина, — сказала она сама себе. — Четверть века репетировала провал и наконец повторила на бис.
Мимо прошла женщина с ребенком. Ребенок оглянулся на Ксюшу. Женщина ускорила шаг.
Ксюша выпрямилась, достала телефон и открыла камеру. Посмотрела на себя: глаза красные, тушь немного размазалась, губы дрожат. Она сделала снимок и тут же удалила.
Потом набрала Ларисе сообщение:
«Я облажалась».
Ответ пришел почти сразу:
«Как именно?»
Ксюша усмехнулась сквозь слезы.
«Красиво. Со сцены убежала».
Лариса ответила:
«Значит, эффектно. Приезжай на работу, расскажешь».
Ксюша спрятала телефон в сумку.
Внутри было пусто. Но вместе с пустотой появлялось что-то еще — злость. Не на жюри, не на песню, не на дворец. На себя прежнюю. На ту девочку, которая однажды замолчала и решила, что теперь будет молчать всегда.
— Нет уж, — сказала Ксюша.

На работу она приехала к обеду.
В бухгалтерии как раз пили чай. Гена резал принесенный кекс, Лариса размешивала сахар в чашке. При виде Ксюши оба замерли.
— Ну? — осторожно спросила Лариса.
Ксюша села за стол, поставила сумку на пол и сказала:
— Я вышла, представилась, начала петь и убежала.
Гена нахмурился.
— Тебе плохо стало?
— Да. Душевно.
Лариса пододвинула к ней чашку.
— Пей.
— Я не хочу.
— Пей, сказала. Это не обсуждается.
Ксюша взяла чашку.
Гена положил перед ней кусок кекса.
— С изюмом.
— Я на диете.
— Сегодня можно.
Ксюша посмотрела на кекс. Потом взяла кусок и откусила.
— Я опять забыла слова, — сказала она, прожевывая. — Как в детстве. Представляете? То же здание, почти та же сцена. Только тогда я была маленькая и глупая, а теперь взрослая и глупая.
— Взрослая — это когда глупость осознаешь, — сказала Лариса. — Значит, прогресс.
— Спасибо.
Гена серьезно посмотрел на Ксюшу.
— Ты ведь все равно пошла. Это уже много.
Ксюша хотела отшутиться, но не смогла. Гена сказал это так просто и искренне, что ей стало немного легче.
Лариса кивнула:
— Вот именно. Большинство вообще не пошли бы. Сидели бы дома, страдали, что жизнь проходит мимо.
— Я тоже могу посидеть и пострадать. Вечером.
— Вечером нельзя. Вечером надо искать новый план.
— Какой еще план?
Лариса пожала плечами.
— Не знаю. Кастинг — не последний поезд. Хочешь быть заметной — найдешь, где высунуться.
— Меня сегодня уже высунуло. И уронило.
— Ничего. Встанешь.
Ксюша допила чай и вдруг почувствовала, что действительно встанет. Не сейчас, конечно. Сейчас ей хотелось залезть под стол и жить там с чайником. Но потом — встанет.
Вечером она долго бродила по городу.
Домой идти не хотелось. У деда придется отвечать на вопросы. Он спросит, как прошел кастинг. А она не знала, что сказать. «Спела половину строки и сбежала» звучало недостаточно героически.
Ксюша дошла до двора своей пятнадцатиэтажки, но в подъезд не пошла. Вместо этого села на качели на детской площадке.
Сумерки опускались медленно. Во дворе хлопали двери машин, где-то лаяла собака, из открытого окна пахло жареным луком. Ксюша раскачалась.
Сначала чуть-чуть.
Потом сильнее.
Ветер трепал волосы. Каблуки цепляли песок. Качели скрипели, как старый аккомпанемент.
Ксюша вдруг начала петь:
Зачем я, зачем я
полюбила идиота…
Она рассмеялась. Песня получалась жалкая, глупая и очень подходящая. Она пела громче:
Зачем я, зачем я
полюбила идиота…
Проходящий мимо сосед остановился.
— Ксюш, все нормально?
Ксюша кивнула.
— Да!
— Точно?
— Репетиция!
Сосед решил не уточнять и пошел дальше.
Ксюша остановила качели, достала телефон и открыла контакт Гриши. Имя «ВОЖЫК» смотрело на нее нежно и глупо. Она нажала «изменить» и переименовала его в «ИДИОТ».
Посмотрела.
Стало легче.
Потом она написала сообщение:
«Ты где?»
Стерла.
Написала:
«Ну и кто ты после этого?»
Тоже стерла.
В конце концов она просто выключила телефон и убрала его в карман.
Ксюша снова раскачалась и запела уже другую строчку, не попадая ни в какую мелодию:
Заче-ем я, заче-ем
полюбила его…
Она каталась и хохотала, пока смех не стал похож на слезы, а слезы — на усталость.
Когда качели наконец остановились, Ксюша вытерла лицо, слезла и пошла домой.

Дед сидел на кухне и чистил картошку.
Телевизор молчал. Это было подозрительно.
— Пришла, — сказал он.
— Пришла.
— Как кастинг?
Ксюша прислонилась плечом к дверному косяку.
— Никак.
— То есть?
— Не взяли.
— Уже сказали?
— Не надо было говорить. Я сама ушла.
Дед положил нож на стол.
— Почему?
Ксюша пожала плечами.
— Испугалась. Слова забыла. Как тогда.
Он понял сразу.
— Во Дворце пионеров?
— Угу.
Дед долго молчал. Потом сказал:
— Тогда ты маленькая была.
— А сейчас?
— А сейчас большая. Но страшно бывает и большим.
Ксюша посмотрела на него. Она ожидала чего угодно: ворчания, нравоучения, «я же говорил», даже шутки. Но не этого.
— Ты не будешь говорить, что я зря пошла?
— Нет.
— Почему?
Дед снова взял нож и картошку.
— Потому что ты пошла.
Ксюша опустилась на стул.
— Все сегодня говорят одно и то же.
— Значит, умные люди.
Она усмехнулась.
— Дед, я облажалась.
— Ну и что?
— Как это — ну и что?
— А что? Конец света? Дома снесли? Война началась? Картошка сама себя почистила?
Ксюша посмотрела на миску с картошкой и вдруг улыбнулась.
— Нет.
— Вот. Значит, живем дальше.
Она сидела молча, слушая, как нож скребет по картофелине. На кухне было тепло. Пахло сырым картофелем, чаем и дедовым табаком, который въелся в стены так прочно, что даже открытая форточка давно сдалась.
— Дед.
— Что?
— А ты в детстве боялся выступать?
— Я не выступал.
— Почему?
— Не звал никто.
— А если бы позвали?
Он усмехнулся.
— Я бы подумал.
Ксюша знала это дедово «подумал». Оно означало многое. И «хотел бы», и «не решился бы», и «теперь уже поздно».
Она встала.
— Я к себе.
— Ужинать будешь?
— Потом.
— Не потом, а через десять минут.
— Хорошо.

В комнате Ксюша включила компьютер. Просто чтобы чем-то занять руки. Открыла почту, потом новости, потом зачем-то сайт с объявлениями городских мероприятий.
И увидела крупный баннер:
«Приглашаем женщин 25–30 лет принять участие в фестивале моды и красоты “Мисс Совершенство”.
Заяви о себе и своем таланте!
Фестиваль пройдет в Москве. Финалистов ждут призы.
Заполните online-анкету участника на сайте».
Ксюша уставилась на экран.
— Моды и красоты, значит.
Она вспомнила сегодняшнюю сцену. Свой сорвавшийся голос. Свои слезы на крыльце. Качели. «Идиота» в телефонной книге. Деда, который сказал: «Потому что ты пошла».
Ксюша нажала на баннер.
Открылась анкета.
Фамилия. Имя. Возраст. Рост. Вес. Контактный телефон. Коротко о себе. Талант.
— Талант, — повторила Ксюша.
Из кухни донеслось:
— Ксюша! Ужин!
— Иду!
Она посмотрела на пустую строку анкеты и вдруг улыбнулась.
Сегодня она провалилась на сцене.
Но почему-то именно сегодня ей стало ясно: сцена от нее никуда не денется.
Ксюша закрыла ноутбук не до конца, оставив анкету открытой, и пошла на кухню.
Завтра она заполнит ее.
И на этот раз, если испугается, хотя бы не убежит сразу.