12. Рождество твоё, Христе Боже наш...

Всё лето пробегала я на фабрику. Началися холода. Нужно одёжу теплую покупать, обувку, а за что? Вот и оставила меня мамка дома сидеть. Ох, и отоспалася я, отлежалася на печке! А к самым морозам и праздники подошли, Рождество Христово. И ждем же, бывало, этот праздник! Если нет у кого обувки, так родители хоть лапти да сплятуть, ведь надо бежать христославить.
 
Перед праздником с вечера двери уже никто не запирал, и ребята в город бегали христославить, а мы, девчонки, только по деревне. И выходили из дому после двенадцати ночи. Бывало, как вбяжишь кому в хату, так сразу и затараторишь:
- Рождество твое, Христе Боже наш, воссиямиро свет разума... тебе, солнце, кланяемся... неба звезда служащая... с севера и с востока. - Оттараторим и: - Тетенька, дяденька с праздником вас! С Рождеством Христовым!
Вот и дадуть кто по копейке, кто по две, а богатые и по три давали. Сунешь эти денежки в вязенку и бяжишь, бяжишь дальше. Целая улица детей! Потом праздновали на эти деньги, и кто больше нахристославил, тот заливные конфеты покупал. И делали их прямо с кулак! Обсыпали маком, орехами и каждая цельную копейку стоила, но вкусна-а была!

Какие еще праздники были? Да праздников много праздновали. Рождество светлое пройдёть, Святки начнутся, святые вечера. Этими вечерами бабы не пряли, не шили, а девчата только гадали да гуляли. Потом – Крешшенье подойдёть. И какой же это праздник торжественный был! Отслужуть молебен в церкви, а потом и движется ход к речке. Хоругвь несуть, певчие поють, ну а мы, девчонки, идем следом и смотрим. Ох, и холодина ж всегда была на Крешшнье! Самое лютое время зимы, аж синим все станить! А батюшка голой рукой крест высоко-о несёть! Всё-ё мы дивилися: и как это можно на таком холоде голой рукой крест столько держать?.. Но дойдёть этот ход до речки, отслужить батюшка молебен возле проруби, а потом окунёть в нее крест... После этого считалося, что вода в реке освещенная, иорданская и все начинали ее черпать. Бросимся и мы к проруби, зачерпнем и тут же домой ла-та-та. Мы ж настынем на морозе-то, когда с ходом идем, вот теперь и побягим сразу...

Этой водой крешшенской потом всё опрыскивали. Скотину, какая заболеить, корову, когда телиться начнёть. Если захвораить кто, этой водички выпить дадуть, умоють ею, побрызгають. Был у нас такой веничек из обмолоченной ржи, так дед возьмёть его, окунёть в эту воду, побрызгаить… тебе, вроде, и лучше станить.
Что ж, докторов чтолича звали? Всё на Божью помощь только и надеялися...

А в Карачеве на Крешшенье всегда войска собиралися, парад устраивали и говорили, что сходилися там солдаты в фуражечках и сапожках... Нет, увидать мне их не довелося, одёжа-то пло-охая была, куда нам! Только всё дивилися, когда подруги рассказывали: и как можно терпеть в фуражечках да сапожках такой мороз?

И гадали под Крешшенье. И сколько ж гаданий разных было! Но самое первое считалося такое: в двенадцать часов ночи берем кувшин, привязываем к нему веревку и идем к колодцу, черпаем воду и приговариваем: берем воду на ворожку, замочи, чёрт, ножку, берем воду на ворожку... И так три раза, а потом отливаем ложкой каждый под своей дверью и опять: чуй, чуй, собачка, где, в каком краю мне замужем быть?
А в нашем карагоде Шурка гуляла, сестра моя троюродная, и такая боевая была! Раз так-то зачерпнула из колодца воду, начала ташшыть да к нам:
- Девчат, помогите скорей! Никак кувшин не выташшу, видать чертей нацеплялося!
Мы как завизжали! Да бяжать. И кувшин этот бросили, и веревку.

Как ишшо гадали. А так... Пойдем, сымем курицу с нашести, принесем в хату, положим перед ней ржи, пеньки, шшепок каких, а потом сидим и смотрим: если начнёть рыться в пеньке, значить, муж прядильшыком будить, в зерне – хлеборобом, ну а если сидить эта курица и ни на что внимания не обрашшаить, значить, пьяницей или каким больным окажется.

А ишшо на колы гадали. У нас же горка колами была огорожена, и вот подбяжишь к ним да как со всего размаху обхватишь эти колы! А потом и шшытаешь: молодец, вдовец, молодец, вдовец... Кто последний, за того и замуж выйдешь. Еще и обувку с ног бросали, сымешь да через забор и бросишь, а потом подскакиваешь к ней и смотришь: в какую сторону носом смотрить, в ту замуж и пойдешь. А раз так-то побросали, вышли смотреть, а ребяты посхватали нашу обувку и унесли. Ну, манежили* нас, манежили, а потом говорять:
- Этот - туда-то смотрел, этот - туда-то...

Но самое-самое гадание было такое: ставишь перед собою и позади по зеркалу, зажигаешь две свечки по бокам и смотришь… Шура Кулабова раз так-то сидела-сидела да как хлопнить по столу:
- Видела! Луг, луг зеленый и вдруг Митроха идёть! Неужто, за него выйду?
А он был здоровенный, бураломный* малый!
И моя мать так-то раз гадала по зеркалу и видела своего мужа... Да нет, глаза там, лицо отчетливо не видела, а всеодно как в тумане. Выходить он будто из какого-то лесу в красной рубахе и боком, боком из кустов-то лезить... Не, мне
ничаво не мирешшалось, сколько ни смотрела. Правда, раз так-то и рошша заблистала... а то, смотрю-смотрю, пока голова не закружится, и ничего не увижу.
 
Ну а потом Сретенье подходило, Масляная. Блины жарили, рыбу, игры на улицах затевали, ребяты по хатам ходили, молодых водой обливали. Придуть к кому, вот и готовь им угошшение. А если муж скупой попадётся и заартачится, то выволокуть его молодуху на улицу и водой обольють. Вот тогда сраму-то!..
А возле церкви «Всех святых» столько народу сходилося и такие кулачные бои устраивали!..

Когда Загвины подходили, семь недель скоромного не ели. А незадолго перед Пасхой, в Чистый Четверг, к вечерне ходили, стоянием это называлося. И обязательно со свечками, для них еще фонарики такие делали, чтобы огонек домой донести, и если сберегуть, то им на верии* крестик и прокоптють… Да от сатаны чтоб… или враг какой не пролез.

Ну, а под Пасху до того, как вынясуть плашшеницу*, в церкви можно было и часы почитать. На аналою Евангелие лежал, и кто грамотный, подойдёть и почитаить полчаса, час. Громко, вслух... у кого голос хороший. А на Пасху мно-ого народу сходилося к церквам со всех деревень. Ну а мы, девчонки, пообегаем все церкви, а потом обязательно в город побягим, в Казанскую, она же я-ярко освешшалася! Как раз напротив нее Кочергин жил, купец первой гильдии, он-то и подвел к ней электричество. Ох, и красива ж была! Как придешь, так вся полыхаить! А иконы какие, а певчие! Помню, над царскими воротами выходили три мальчика и как запоють «Аще во гроб»!.. Аж душа замирала.

После Казанской опять к своим Тихонам направлялися. Прибягим, да и забьемся где-нибудь в уголок. Мы же наморимся за ночь и так спать захочется! А в ней тепло, певчие поють, освещена еле-еле, вот и поспим в уголке. Потом освятим пасхи и побягим на кладбишше разговляться. Придём, покрышим яичко на могилочку, от пасхи кусочек отломим и тоже покрышим. Там же птиц много, вот и помянуть.

А Вознесенье какой светлый праздник был! Тогда взрослые друг к другу в гости ходили, песни пели, а мы, девчонки, кукушку хоронить отправлялися. Соберем денег, конфет купим, пряников и пойдем ватагой за этой кукушкой на Петлин луг... И какой же он прекрасный был! Сколько на нём цветов разных цвело! Вот и ищем в траве кукушку, найдем, наконец, выроем это растеньице... Да корень у него был, как всеодно человечек какой. Нарядим эту кукушку в платье, в фату и станем хоронить. Похороним, придем домой, а ребяты и отроють, прибягуть следом и расскажуть. Бабки ишшо зашумять на них: какой грех то сотворили! А нам опять надо её зарывать.

Потом Троица подойдеть. Светлый, радостный праздник был! И к ней обязательно всем девкам белые платья шили, разными лентами сзади бантами завязывали.
А хаты убирали березовыми ветками. Они ж как раз только-только распускалися и от них такой запах в хате стоял!.. За Троицей - Тихоны праздновали, Петров день, Ильин день, Большой Спас... это когда яблоки можно было убирать. Так что сколько ж праздников праздновали!

А после революции… Расправилися со всеми праздниками, как и с буржуями. Помню, тогда я уже снова на фабрике работала. Было голодно, холодно, а как раз Пасха ранняя подошла. Ну, приоделися мы, в церковь сходили, приходим домой, глядим... Бяжить с другого края деревни Наташки Моськиной сестренка:
- К нам солдаты пришли! Наташку забирають!
Гляжу, и к нам идуть с винтовками за плечами:
- Почему на работу не пришла?
- Праздник же, - говорю. - Как же?..
- Так значит, молилась? В церковь ходила? - заорал один: - Теперь праздновать будешь, когда советская власть тебе назначить! Ну-ка, собирайся.
Вот и повели нас с Наташкой... Как куда? Да в тюрьму. И в ту самую, которую после революции распустили. Привели, посадили... Комнатушка, правда, как и комнатушка, не такая уж и страшная. Лавочки вдоль стен стоять, стол посередке, только на окошке решетка. И вот как дали мы там реву! Уж так ревели, так кричали! Часа два, должно. Опять солдат вошел, спрашиваить:
- Ну что?.. Еще будете молиться?
Мы опять в слёзы:
- Не-е, дяденька, не будем.
- Ну, тогда идите. Пока отпускаю вас.
Выскочили мы оттудова опрометью*!

Прибежала я домой, мамка спрашиваить:
- Чего зареваная такая, били тебя чтолича?
- Да не били, мам! А в тюрьме мы посидели!
По нашим-то понятиям, это ж срам какой!.. в тюрьме оказаться. Раньше-то, если осудють кого хоть на две недели, так до чего ж это позорным считалося! Соседка наша, Чичиха, вином подторговывала, так раз наскочили на неё, забрали и повели в тюрьму. И что ж ты думаешь? Все дворы её провожали до конца деревни. Видишь, как было?.. А тогда пришли к нам вечером ребяты, девчаты, а мы си-идим и никакого настроения у нас нетути. Вроде как оборвалося в серёдке чтой-то. И до сих пор внутри осталася эта обида. Так-то и научила нас власть новая какие праздники праздновать, а какие нет.

*МанЕжить – Томить, не позволять.
*БуралОмный – Неадекватный, непредсказуемый.
*ВериЯ -  Деревянная перекладина над воротами.
*ПлащенИца -   Символ покрова Иисуса Христа.
*Опрометью – Убегать быстро, в испуге.