34. Ну и характер!

Обзавелися в Брянске мы тогда коровкой, а она молоко жи-ирное давала. Мамка как понясёть его на базар, а её уже там и ждуть. Потом и поросят завела, ведь без коровы трудно с ними, а с коровкой-то... Пляснешь им молочка в корыто, они и сожруть, что ни намесишь. Вырастишь, продашь... Как ты думаешь, легче ж жить стало?

А раз зарезали мы поросенка, собралися засолить. Пошел Сенька в магазин, купил яшшыков, разбил их, чтобы вечером по-своему сбить, а дошшечки с гвоздями положил на грубку*, чтоб дети ноги не накололи. А что б сразу повыташшыть гвозди-то, а то... Вожусь я на кухне и слышу: Витя во дворе заплакал. Выбегаю, а он оказывается снял с грубки дошшечку с гвоздями, да и наступил на нее. И наколол ногу.  Выхватила у него эту дошшечку, нашлепала по заднице, а на ногу и внимания не обратила... крови нету, ну и ладно.  А часа через два мой Витя и застонал: ножка болить, ножка болить. Посмотрела... вроде ничего нетути. И уложила спать. А ночью он опять: ох да ох, ох да ох! Стала народными средствами лечить, растопила сала свежего, ножку этим салом растерла. Вроде бы полегчало ему стало, а к утру... 

А к утру уж так застонал наш Витя, так застонал, что и на крик закричал. Сенька проснулся, как глянули! А нога у него аж синей сделалася. Подхватилися да в больницу, а там главный врач посмотрел и говорить:
- Гангрена. Отнимать ногу надо.
- Нет, не будить этого! – плачу, кричу: - Лучше пусть помрёть, чем с этих пор без ноги!
Ведь четыре годика ему было! А врач опять:
- Вы же ребёнка погубите, сами его убьёте
Нет. Я - своё!

И так прошло два дня. А я-то не сплю, всё рядом с Витей сижу. Шататься стала. Ну, пришел Сенька меня сменить, ушла я домой отдохнуть, поспала сколько-то, прибегаю опять в больницу, глядь: а Витьки и нетути в кроватке! Где ж он? А фельдшер шепчить:
- На операцию его понесли. Ножку отнимать будут.
Я… где была! В глазах потемнело. Не помню, как и вскочила в эту операционную… а Витя уже на столе ляжить, сёстры к операции всё готовють. Да схватила его со стола и в палату! Через какое-то время главный врач приходить:
- Сумасшедшая. Что вы делаете!
- Отойдите! – кричу: - Это мой ребенок!
А сама реву… сил нетути! Он ругаться, кричать, а я - ни в какую.

На другой день опять меня вызываить. Вхожу, а он приобнял меня за плечи и говорить:
- Вы устали, Мария. Поедемте-ка в театр. Отдохнете там.
А я ка-ак отскочила от него:
- Как же так? Ребенка больного брошу и пойду в театр?
- За ребенка не беспокойтесь, - опять подходить ко мне: -  Я к нему сестру приставлю.
- Да вы что? - уходить от него наладилася: - Значить, пойду развлекаться, а ребенка страдать оставлю? Какая ж я мать после этого? Не-ет, не быть по-вашему.

Пришла в палату и думаю себе: «Что ж такое? Можить, ему деньги нужны?» Сказала мамке, пососкребла она дома всё, что было, принесла. Пошла я к нему, подаю деньги, а он и засмеялся:
- Да мне совсем не это нужно!
Я и догадалася к чему он клонить:
- У вас же семья есть! – говорю.
-  Ну и что? – опять смеется.
- Не-е, и забудьте! Никуда с вами не пойду.

Ну, к вечеру приходить в палату и заявляить:
- Вам, Мария, надо из больницы уйти. Ребенок должен один остаться.
- А что? – говорю: - Место я чтолича тут пролежала? Я же в палате кому воды подам, кому лекарства.
- Мы и без вас обходились.
А потом отлучилась так-то, прихожу, а Вити опять нету! Где он? И оказалося, что в другую палату его перевели, и койка ему там уже стоить, а для меня нету. Ну, раз так!.. Вечером приходить мамка, а я к ней:
- Иди-ка за извозчиком.
Да схватила Витю в одеялку и на улицу. Сажусь к сани, а врач этот и выбегаить на крыльцо:
- Куда ж вы больного ребенка увозите? – кричить: - Ну и сумасшедшая женщина. Ну и характер!

Приехала домой... и тут-то одумалася: «Что ж я наделала! От врачей увезла. Что с Витей теперича делать буду?» Сижу, реву... Смотрю, Калин Максимыч приходить, фельдшер из этой больницы:
- Вот, пришел вас навестить, - говорить: - Я знаю, в каком вы сейчас состоянии. Не волнуйтесь, сейчас перевязочку вашему мальчику сделаю.
Как же я обрадовалася:
- Милый вы мой, дорогой Калин Максимыч, да не оставьте меня, неразумную, в беде моей!
Хороший был дяденька. Немец, а такой добрый, тихий.
 
Вот и начал к нам приходить, перевязки через день делать. Ни мази, ни лекарств никаких не приносил, а только боровым раствором лечил. Пойду в аптеку, наберу этих пузырчиков, а он ванночку теплую с марганцовкой сделаить, бинт этим раствором смочить, перевяжить... И начала ножка заживать. Потом на костылях мой Витя пошел, а вскорсти и их бросил.

Ну а со мною началися приступы сердечные. Правда, сердце и до этого побаливало, а теперя и вовсе как забьёцца, заколотицца! Задыхаюся прямо! Пошла в больницу, а мне и назначили уколы. Сделали первый. Плоховато чтой-то стало. И цельный день не по себе было. На другой день еще один сделали, а я вышла из больницы и не знаю куда итить? По сознанию-то понимаю: во-он тот магазин... должна я дойти до него, повернуть... там-то и автобус Сенькин останавливается... а решиться идти к нему не могу. Такое состояние, как вроде шла я куда-то, шла и вдруг пропасть передо мной разверзлася. Присела так-то на лавочку, сижу. Сенькин товарищ подходить:
- Что ты сидишь-то здеся?
- Да так... Отдыхаю.
А он меня - под руку да говорить:
- Пойдем-ка... Сейчас Сенька проезжать будить.
И вот вядёть меня к автобусу, а я упираюся: куда меня ташшуть-то? Но тут Сенька подъехал и довез до дому.

Рассказала ему потом отчего все это со мной приключилося, а он и отвёз меня к старенькой женщине-врачу, он ее часто до дому подвозил. Обследовала она меня и говорить:
- Кто ж вам эти уколы прописал? Вам же их нельзя делать.
И объяснила, что никаких лекарств принимать мне не надо, а когда приступ начнется, то лечь и компресс холодный на сердце положить. И чтоб тихо было, никакой суматохи, шума. Ну, а когда сердце обойдется, не сразу встать, не рывком, а потихонечку. Так-то я и начала делать. Как только плохо станить, Сенька сразу распахнёть окно настежь, детей на улицу проводить, чтобы даже шороха никакого не было, да и сам тихонечко ходить, только компрессы холодные меняить. Отлежуся в тишине, отдышуся, сердце и обойдется. Так-то и вразумила меня та старенькая женшына-врач, так-то я и лечилася. 

*ГрУбка - верхняя полка на русской печке.

Фото: Рассказчица, Сафонова Мария Тихоновна (1903-1994) моя мать.