46. И опять стали обживаться

Как уже говорила, встретили мы наших солдатиков* в поле, потом пришли к нашей хате, а вместо неё только печка стоить обгорелая. Что делать? Да переночевали ночь в немецком бомбоубежище, а на утро вырыли в огороде яму, стали землянку. А неподалеку от нас немцы как-то брёвнышек навозили, Виктор* с Динкой* и пошли за ними, приташшыли по брёвнышку, пошли опять.
А тут как раз санитарная машина поперек улицы стала  разворачиваться и вдруг ка-ак рванёть её! Раненых повыбросило, стоны, крики! Господи, нигде, видать, спасения от войны нетути! А один боец и говорить:
- А вы думаете, что ваш огород не заминирован? Вот пройдут минеры, тогда и стройте свою землянку.
И правда. Дня через три стал сосед во дворе дрова рубить, а мина под топором и разорвись! Сразу его убило.

Но все ж начали мы рыть землянку, а тут Сенька* и приехал. Оказывается, после контузии он уже в Орле с пожарной частью находился.
- А Коля*-то как? - спрашиваю.
- На фронте Коля. Пока живой.
И оказалося, он год ему прибавил... Да поточу, что Коле-то, когда война началася, шестнадцать было, вот Сенька и прибавил, и отдал в армию... А потом всё убивался:
 - Прослужил наш Коля на подготовке два месяца, приехал ко мне на побывку, а я как глянул!.. Идеть навстречу, а автомат чуть по земле ни ташшытся. Так сердце мое и замерло. Как же я потом плакал!
- А чаво ж ты плакал-то? Теперя только ждать надо да надеяться.
Помыкалися мы, помыкалися с этой землянкой, а Сенька и говорить:
- Поедемте-ка в Орёл жить, его меньше разрушили.
И правда, как в землянке на зиму оставаться? Да собралися и поехали. Наняли там комнатушку, устроилися кое-как.

Раз так-то хлопочу по дому да глядь в окно... Солдатик какой-то к нам бягить. Присмотрелася, а это Коля! И гимнастерочка-то на нём изношенная, и ботинки большие-пребольшие! Разплакалася от радости... а потом бросилася скореича обстирывать его, обшивать. А Сеньке как раз материал выдали на брюки, рубашку, вот и кинуласяся ним  в мастерскую: «Сын с фронту приехал! Сшейте, пожалуйста, за два дня брюки и гимнастерку!» Нет, некогда им. Но упросила кое-как. Теперя сапоги надо. А сапоги только-только я себе сшила… Из чего? Да у немцев на мотоциклах сумки кожаные болталися, и кожа на них хо-орошая была, а как чуть принашивалася, они её выбрасывали. Вот я и насбирала этих сумок, а когда приехали в Орёл, первым делом сшила себе сапоги, а тепяря и отдала Коле. Нарядила его! Ну прямо как королёк какой стал.

И прожили мы в Орле зиму. Сеньке паёк давали американской тушенкой, но крепко ж с хлебом плохо было. Да и надеть было нечего, укрыться нечем, мебели, посуды никакой. Вот бывало всё так и ломаю голову, чем бы таким заняться, чтоб денег подзаработать? А раз Сенька и говорить:
- Давай-ка попробуем калоши клеить.
Склеил одну пару, понесла я на базар, а там её прямо из рук вырвали. Семьсот рублей выручила, почти на пять буханок хлеба! Пришла домой, говорю:
- Сень, давай займемся ими! День и ночь помогать буду.

А клеили их вот из чего. Тогда ж подбитых машин столько валялося! Пойдешь в поле, наберешь этих камер, а клей Сенька сам делал, да хороший такой получался! Как приклеить подошву, зубами не оторвать. Правда, там и до нас эти калоши клеили, но как? Баба какая купить, наденить, до двора не успеить дойтить, а они и разъехалися. Подошва - себе, ранты – себе. А наши крепко хорошо держалися. Вот и обызрели* их бабы, да как пошли к нам за ними! Отбою нетути. А Сеньке и стыдно. Как же, его жена и калошами торгуить? Да и боялся, тогда ж всего этого нельзя было делать, спекуляцией считалося, вот и бросил это занятие.

Бросил, а я - к Витьке: сынок, давай, мол, с тобой... Склеил он пару, а калоши эти всеодно как вывернутые получилися. Сенька увидал их и ну смеяться: да какие, мол, это калоши! Он-то как склеить пару, так хоть на выставку неси. Другой раз и заворчу:
-И чего ты их все лижешь-вылизываешь? Что им, бабам деревенским, красота твоя нужна грязь месить? Да лишь бы не расклеилися
Нет, опять он лизать-вылизывать. Аккуратист же был, чистюля! Бывало машины носовыми платками чистил, вот и теперя…
Говою, когда над Витькиными калошами смеялся:
- Чаво смиёсси? Лучше научи сына клеить.
А он:
- Что ты его к ним приучаешь? Пусть-ка в фэзэу* идёть, профессии какой-нибудь учится.
- Ну что ж ты его гонишь? - стану защищать: - Он же шесть классов еще не кончил.

Плохо они жили. Помню, пошла я раз куда-то, а Витьку… годика четыре ему было, с ним оставила. Возврашшаюся, подхожу к дому и слышу: Витька мой кричить что есть мочи! Вбегаю в хату, а он забился под стол, ревёть, а Сеньку к себе не подпускаить, только тот к нему сунется, а Витька - еще громче! Вот так и жили.

Но все ж научился тогда Витька калоши клеить, а я пойду на базар, продам... Копейка и в кармане. А потом на неё и тушенки купишь, и хлеба. Еще и насбирала сорок тысяч, надумала в Орле дом покупать. Крепко ж один понравился! Большой, светлый. Сто тысяч за него просили, надо было еще сорок подсобирать. Но тут получаем письмо из Карачева: если не займете свое поместье, то его отбяруть. Говорю Сеньке:
- Да как же чужим уступать свою земельку? Скореча езжай, пиши заявление.
Он и съездил, написал.

Потом и я поехала, а там уже соседка леса навозила, дом строить собирается. Я - в райком. Ну, ей бумагу и прислали, очистила мое поместье. А решила строиться в Карачеве вот почему. Как только Сенька вернулся, так сразу я поняла, что он больной. Уж очень нервный стал! Не подладишь что и сказать. Ты ему - одно, он – другое. Потом и живот у него болеть начал, как хватить! Умираить прямо. Молока выпьить, успокоится. А молоко семьдесят рублей пол-литра стоила, вам-то и не попадало, только ему.

А раз соседка мне говорить: тут, мол, недалеко врач хороший живёть, сходите-ка к нему. Пошли мы. Так он с час должно с Сенькой говорил. Ну, проводила его домой, а сама спрашиваю у доктора:
- Что с ним такое?
Отвечаить:
- У него нервная система не в порядке, вся расстроена.
Понятное дело. Он же в пожарных войсках всю войну прошёл, а лёгкое ль это дело под бомбёжкой тушить? Тут и без бомбежки попробуй-ка, потуши! Да и контузии у него были, ранение, нервы и разошлися.

Дал этот доктор капель, и ты знаешь... Как выпил их, так живот больше и не болел. Но сразу слабость какая-то на него навалилася, да и с головой что-то не так стало. Другой раз заплачу: Боже мой, куда ж Сенька мой делся? Раньше-то чуткий был, отзывчивый, а теперя... Не угодишь ни-и в чём. Или всё раздражается, или молчить неделями. Спрошу так-то:
- Что ж ты молчишь-то?
Заплачить... Жа-алко его станить. Я-то хоть и не любила его, но жалела, заботилася, детей вместе поднимали. Бывало, придёть с работы вовремя - хорошо, а задержится, - и того лучше.

Это еще характер у меня был не скоглый*, только себя и винила, что за него вышла. Бедность, родные советами сбили: да хоть сыта будешь, да хоть о куске хлеба заботиться не надо будить! А-а, и на что она, сытость эта, когда не любишь! И чем дальше, тем больше.
А вот теперя – и такое... Думаю: останутся наши детки без отца. И что буду с ними делать на чужой-то квартире? А в Карачеве хоть халупу какую слеплю, да все ж - свой угол. Сказала ему, а он:
- Нам и здеся квартиру дадуть.
- Дадуть... - говорю: - Когда ж это будить?

Ведь тогда всё было поразрушено, поразбито. А в Карачеве огород есть, земля... картошку с капустой или овошш какой всегда вырастить можно, как-нибудь, да будем сыты. А здеся что? Виктор как-то кролика купил, посадил в клетку, хлебом, зернышком кормил, а ему ж трава нужна, где взять? Выйду на улицу, так даже былинки сорвать негде. Правда, речка километра за четыре была, но и там трава не росла, так, колючки одни. Вот и сдох этот кролик. А в Карачеве-то такое раздолье! Речка рядом, колодец… и белье тебе пополоскать, и огород полить.
- Да не хочу я ждать квартиры! Не остануся здеся ни за что.
И поехала в Карачев, начала соображать строиться.

*Карачев освободили от фашистов в августе 1943 года.
*Виктор – младший сын.
*Дина – сестра мамы.
*Семён – муж мамы.
*Николай – старший сын, попавший на фронт в 16 лет.
*Обызреть – заметить, наконец-то найти.
*ФЗУ – Школа фабрично-заводского обучения.
*Скоглый – ворчливый, скандальный.