47. Как хату строила

Рассказать, как и за что хату строила? Да я ж тебе уже говорила, что когда в Орле жили, то приладилися калоши из камер клеить, продавать, вот и скопилися у меня деньжата, и поехала в Карачев, начала строиться. Выпишуть лес на базе, пойду смотреть, так по двадцать километров в день отхаживала. Раз пришла так-то, а лесник говорить:
- Идем, покажу какой дорогой возить его будешь.
Да как повел! А там мины возле дороги, что поросята на солнышке ляжать. Раньше-то под кочками были спрятаны, а когда солнце припекло, кочки поскрючилися, они и повылезли. Боже мой, да как и возить-то возле них?

Ну, наконец, пошла как-то на Желтоводье, сунула леснику четыре тысячи, а он и показал мне лес, брёвна что кряжи. Посмотрела на них, посмотрела, да и говорю:
- Это сколько ж мне машин нанять нужно, что б такие бревна перевезти?
А он:
- Но если перевязешь, так хата твоя сто лет стоять будить. Это ж камель, смола одна, её никакой червяк не возьмёть.
- Да-а, - отвечаю:  - можить, камель червяк и не возьмёть, а меня скореича… пока перевожу.
Но все ж согласилася. Пошла на Мылинку машину искать, а шоферы говорять: бензин, мол, давай. Купила бензину, заправили они машины, но вечер уже, как ехать-то? На другой день прихожу, а они и уехали куда-то на моём бензине.

Но всё ж начала возить. И вот другой раз как завязнить машина в грязи, как забуксуить! Рублю сучья, таскаю их под колеса, а тут еще комарьё, оводня! Так подойду к машине, автолом намажусь и опять... Была ж сила! А теперя и вспоминать страшно, что с нами за те годы было. Маруська, подруга моя, пишить: ночами, мол, не сплю, все вспоминаю, плачу. А чаво плакать-то? Что вспоминать-то, коль нам в такое время жить привелося.

Помню, после войны дрова на базаре санками продавали, так пойдешь, купишь возочек, вечером и протопишь печку. А потом властям это помешало, запретили продавать... А кто ж их знаить почему? Нам же не скажуть. Запретили продавать дрова санками, а я пошла да выписала торфу, начала возить. А до болот этих, где его рыли, двенадцать километров. И вот придешь туда, набярёшь гаргылок, уложишь на санки, привязёшь, а потом и мучаешься с ними. Торф-то этот совсем сырой был, лядышки одни. Затопишь печку, а он тлеить-тлеить, хата дыму полная, а тепла и нетути, даже чернила ваши и на грубке* замерзали.

Раз так-то собралася за ним… а метель начиналася. Ну, пока дошла туда, пока мешки им набила, а калоша возьми да порвись. И вот метель, мороз за двадцать, а я - в одной бурке*  этой... без калоши. А уже темнеть стало, зимой-то ра-ано темнеить. Тяну санки, гляжу так-то... Лошадь догоняить и пар от неё столбом. Догоняить, смотрю... Богдатьев. А он знал меня. Остановил лошадь, кричить:
- Что ты здесь стоишь?
- Да вот, торф вязу, а калоша и порвись, - отвечаю.
А он молча хвать мои санки на воз, да по лошади кнутом, по лошади!
- Там же волки! - назад киваить: - Они ж за мной гонются.
А лошадь сильная была, крепкая, вот и ушли от волков, не догнали нас.

Но всё ж навозила я тогда лесу, срубили мне сруб. А тут Сеньку и перевели из Орла в Брянск, пришлося и нам ехать. Наняли там комнатушку... да и не комнатушку вовсе, а так... кладовку и какая-то худая она была. Тут-то заткнешь дырку, глядь, а земля из другой сыпется. И клопов в ней было! Ничем не вытравить.

С год, должно, прожили мы в этом клоповнике, а я всё в Карачев езжу, строюся. Крышу теперя надо крыть железом. А где взять? Правда, продавали его, но какой? Горелый. Накроешь им крышу, а долго ль продержится? Года три, не больше. А потом опять мне забота? Ведь хуже всего, когда крыша тячёть, и с детства впечатлилося. Раньше ж крыши соломенные были и летом как взъерошатся! Только воробьям гнезда на таких и вить. Если дождь... как потячёть! А в сильный и вовси нигде места в хате не найдешь. И крепко ж лихо было, когда хату построишь, а она и похилилася, вот поэтому когда строилася... А строилася в жизни три раза, то и заботилась больше всего, чтоб фундамент был крепкий да крыша.

Как-то говорить мне знакомая: приходи, мол, есть у меня железа новый. А идти к ней надо было километров за десять от Карачева. Но пошла. Подхожу к деревне…  всё землянки, землянки, и вижу: народ собрался возле одной. Суматоха, крик, бабы рявуть! Что такое? И оказалося: в воронке от бомбы дети купалися, и вдруг как наскочили на них овчарки! И унесли мальчонку годов трех... Откуда овчарки? Да немцы ж в войну* их мясом человечьим кормили, а когда побросали, те и приладилися на людей нападать. Рассказывали, что женшыну растерзали, а другая в лес за дровами пошла, так и её… Страх-то какой! А я сколько ж исходила, когда лес искала! Но видно, Бог меня миловал.

Ну наконец, наняла лошадь, привезла железа, накрыла крышу. А в хате-то ни окон, ни дверей, ни пола... так, сруб один под крышей. Но мы и ему были рады, да и свекровь все просила: «Манечка, да забери ты меня отседова скореича в Карачев! Хоть картошечки там наемси». А у меня как раз огород поспел, вот я и собралася переезжать. Говорю Сеньке: попроси, мол, машину на работе, а он всё тянить да тянить. Ну, пошла к его начальнику, а тот и дал.

Стали собираться. Когда грузилися, Семен ни слова не сказал, и всю дорогу молчал, и в Карачеве, когда сгружал - ни слова. Покидал всё с машины и уехал в Брянск. Стала одна достраиваться. Достала досок, наняла плотников, сделали они пол, потолок, рамы. А к рамам-то петли нужны? Вот и ходила цельную неделю, чтоб их достать. Тут уж ни помыться, ни причесаться некогда было. Но к зиме все ж управилася, в холода только перегородки делала. Ну и слава Богу! Теперь - в своей хате.

*ГрУбка - верхняя полка на русской печке.
*БУрки - что-то вроде валенок, но из стеганой плотной ткани на вате. Шили сами.
*Война – Великая отечественная. 1941-1945.
Фото: Тот самый дом в Карачеве.