55. Лож-то детские души и калечить

Наконец надоела нам капуста, стали опять рассаду помидорную вырашшывать. Её-то в корзинках возили, это тебе не мешки тягать, продавали-то в Бежице. Приедешь в Брянск, а там пересадка туда, надо на электричку поспеть, и хорошо если рядом стоить, а то ныряешь к ней под вагоны через поезд, через два, корзинки за собой тягаешь, и уж как сядешь в неё, так сердце чуть ни выскочить.

Раз так-то вынырнула с корзинками из-под вагона, глядь, знакомый стоить, с Сенькой в пожарке работал. Помог мне их в электричку заташшыть, расспросил: как дети, как одна мыкаюсь? Потом еще раз с ним встретилися, а на третий и говорить:
- Знаешь, давай-ка с тобой сходиться жить.
Хороший такой мужик, хозяйственный. Жена у него некрасивая была, прямо чувилда какая-то, но он недавно развелся с нею, квартира в Брянске за ним осталася и теперя жениться надумал.
- На каких же условиях сходиться будем? - спрашиваю.
- Ну что? Старший сын твой пусть учится, другого тоже куда-нибудь проводим, так что ребята твои уже отошли, а девочка… Девочка у тебя смазливая, так мы ее годов в семнадцать замуж отдадим.
- Здо-орово ты рассудил, - говорю.

Смотрить, улыбается, а я ему:
- По-твоему, значить, получается, что ребяты отошли. А как ты думаешь, сможить мой старший без помошшы моей еще три года учиться? Ему ж и белье нужно, и обувка, и прокормиться в Ленинграде да и когда на каникулы приедить. А Виктор? Куда ж я его провожу? Да и дочка… Значить, ребят выучу, а её и ладно? Конечно, найдется женишок, глядишь, годам к двадцати - детей двое, вот и завязнить в семье, зачичкается.
А он и глаза вылупил:
- Ну, ты рассуждаешь правильно, по-матерински...
- А ты как рассудил, по-отцовски? Не-ет, дорогой, ничего-то у нас с тобой не получится, ничего не выйдить.
На том-то и разошлися.

Да нет, сама посуди! Ну на что он мне, муж этот? Знакомая моя, Танька, так-то вышла замуж, трое ребят у неё было, и ребяты хорошие, даже как-то летом нанялися стадо пасти и заработали на зиму картошки, хлеба. Так взвяртелося этой Таньке, вышла замуж. И что ж ты думаешь? Такой сукин сын попался! Пить стал. Ну, раз пьёть, завялися у них в семье склоки, вранье, а ты знаешь, как детская душа? Сразу все схватываить. Попробуй-ка ты ребёнку раз наври, другой, а на третий всю веру у него потеряешь. И потеряешь ни на день, ни на два, а на навсегда. Ложь-то детские души и калечить, вот и у Таньки всё наперекосяк пошло: двое ребят в тюрьму сели и от мужа никак не отделается.
- Не знаю, как и быть... – жаловалася: - Раз повалился пьяный возле калиткиа, а я гляжу из окна и думаю: ну и пусть замерзаить. Жду час, другой, потом выхожу на улицу, а он ляжить красный, как рак, снег под ним аж вытаял и спить себе! Ну, ты подумай только! На снегу в мороз столько-то пролежать и хоть бы что? Да вташшыла в хату, а он, паразит, даже не заболел.
 
А-а, муж этот… В парниках ишачишь, корзинки на базар ташшыш, задыхаешься прямо, домой придешь, детей накормить надо, а тут еще и муж? Ведь ему тоже и сготовить поесть надо, и позаботиться. Да и самой одеться получше, а у меня одно платье только и было, под ним ничаво. Да и забота о детях великая. За ними ж каждый момент глаз да глаз нужен.

Помню, когда в Боровке жили, в нашей воинской части давали судака, белугу, севрюгу. Головы от этих рыб мы выбрасывали, а деревенские ребятишки проберутся под проволоку, набяруть этих голов в мешок и-и домой. Так что ж мои ребятки? Обызрели* этих ребятишек и отлупили. Приходить мой Витечка домой и хвалится:
- Мы нонче ребят колхозных побили.
- И этим-то ты хвалисся? - говорю: - Голодный ребенок лез под проволоку, рисковал, набрал голов этих... Там-то, в деревне, матка отварить их, с картошечкой поедять, а ты и отнял? Бесстыжие твои глаза!
Гляжу, надулся, убежал. Вот и до сих пор стыдно ему, как вспомнить. Ну а если б я тогда по-другому сказала: а, мол, вечно этим колхозным мало, всё-то они голодные, так им и надо, лупите их, да почашше. Если б так сказала, каким бы мой Витечка вырос, как ты думаеш?

А тогда, как жених мне этот подвернулся, он уже здоровый вымахал, и его взяли в газету работать. Ну, днем-то всё на работе был, а как вечер – гулять. Бывало, иду в пять утра к поезду с корзинками, а из клуба молодежь вываливается. Пьяные, дерутся, хулиганють. Ну, думаю, помилуй Бог и Витька мой так!.. он же горячий был, заводной. Вот и стала думать: какое б такое дело ему подсунуть, чтоб не таскался где зря?

Потом гляжу, писать взялся. А у него это и с трех лет было. Николай-то все больше с железками возился, возьмёть утюг, колеса к нему приладить и возить по хате, сигналы устраиваить, а Витя все писал, пристанить ко мне так-то:
- Дай карандаш.
Дам. Вот и сидить, царапаить, а потом взберётся ко мне на коленки и просить: читай! А что читать то? Закорюки одни. Но выпытаю что-нибудь, сочиню басню и начну вроде как читать. Угадаю – засмеется, и опять писать. Вот и теперича начал. Хорошо, спокойно стало. Не идёть куда зря, не таскается, а я и думаю: надо еще больше его заинтересовать. И написала раз про то, как раньше мы жили, дала ему прочитать, а он и прицепился, и присох к писательству этому, как гриб какой. Я-то думала, что пройдёть молодость, пройдёть и это, ан нет.
И до того дошло, что другой раз и на огород не дозовешься, сидить и пишить.

Да еще и в университет заочно поступил, стал на экзамены в Ленинград ездить. Как весна, самая работа на огороде, а он марш туда! Уедить, и мотаюся одна и посадить, и полить. Ведь это сейчас у нас колонка есть, шланги, а тогда ничего этого не было, вот и тягаешь ведра из-под горки, из святого колодца, чтоб хоть по литровочке полить под каждый корешок. Труды великие были. И откуда только сила бралася? А все равно на пустой картошке сидели.

Раз уехал Витя в Ленинград, а я рассадки продала да пряников тебе купила. И вот смотрю: забилася ты на печку и пряник этот ни то ешь, ни то цалуешь. Так-то всё скажешь: желудок болить. А как ему не болеть-то? Ребяты хоть с детства, когда в Белоруссии жили, кое-что заложили. И мясца поели, и маслица, а ты сызмальства, с самой войны*, всё Бог знаить на чем, хлеба, чайку и то не вволю. Бывало прибягишь с улицы, кружку воды выпьешь и опять бегать... А-а, сама помнишь, как за хлебом ходила? Ну да, это уже твоя обязанность была. Встанешь в пять утра, выстоишь в очереди эту буханку, принесешь домой, разделю на равные части. Витька свою р-раз и съел, а ты откулупнёшь кусочек, положишь, потом бегаешь-бегаешь на улице, прискочишь домой, да и опять отшшыпнёш, как от лакомства какого. И цельный день так... а Витька ходить и завидуить: во, мол, у неё еще есть хлеб!
- Ну, чего ж ты завидунщь? - скажу так-то: - Если она маленькая, так что ж, меньше хлеба ей давать? Ей же расти надо.

Но летом всё ж попривольней нам жилося, и то с огорода продашь, и другое. Сами поедим и деньжат соберу, потом куплю к холодам вам обувочку, одежонку, дровец, вот и нетути этих денег, опять сиди на одной похлёбке*.
Раз ташшыть Витька из печки эту похлебку, а она прокисать уже стала. Услышала собака, что он чугунком гремить, вылезла из-под кровати, да и кот с печки спрыгнул. Налил Витька и им. Собака нюхнула, да завернулася и пошла, кот тоже прыг на печку, а Витька мой сидить и-и наворачиваить эту похлебку! Наелся, и опять писать свой роман.

Читала, читала его писанину. Но вначале боялася, думала, что плятёть, нябось, белиберду какую. А потом все ж решилася. Местами хорошо написано, даже и всплакнула, где про раскулачивание пишить, а вот Дмитрий, герой его главный... Ну кто он, какого роду-племени? И не из бывших дворян, и не из крестьян. Даже и не подочтёся*. Ну, а мужицкое дело у него ладнее получается, всё вроде бы к ряду. Вот и до сих пор всё пишить, а кому это нужно?.. Да, конечно, пусть пишить. Надо ж человеку что-то и для души иметь. Без этого нельзя.

*Обызреть – заметить, наконец-то найти.
*Война – Великая Отечественная. 1941-1945.
*Похлёбка – суп из картошки.
*Не подотчтЁшься – не поймёшь, не догадаешься.
Фото: Младщий сын мамы Виктор.