56. Отбить от земли не трудно

Часто бабы так-то спросють: и чаво ты, мол, к детям жить не едешь? А у меня сердце замираить с землей расстаться! Она ж меня и теперь кормить, и в те годы лихие спасла... Трудно, говоришь? А как же? Трудно. Другой раз за день так наморисьси, что к вечеру от усталости не охаешь, а стонешь. Ляжешь, заснешь, а тут вставать надо, итить печку в теплице топить, не могу ж я растеньица в холоде бросить? Они ж живые, страдать будуть,. Это всеодно, что ребенка на улице оставить. Вот и встану, оденуся, выбяруся кое-как на улицу, присяду на порожек, свежим ветерком меня обдуить и по-ошла... Приду к ним, поздраствуюся: «Ну, как вы тут живы, здоровы?» Смотрю, а они листочки свои и поскрючили, сожмалися, как-будто так им теплеича. Ан нет, знаю, холодно. Затоплю печку, глядь... И распустють свои крылышки, и зарадуюся сразу. Живые! Только не говорять, что живые.

Вот и не смогла бы жить без огорода, без растеньиц этих, скука была б несусветная! Да что – скука? Тоска. Как скуёть тебя тоска сердечная неисходная, так не найдешь куда себя и деть. Лихо станить. И не спасешься ты от тоски этой. И съесть она тебя сразу, за неделю одну. А на огороде я развлекаюся и мысли мои все заняты: как бы чаво ни случилося, как бы не поморозить, как бы что... Опять же, кровь крестьянская. В какой среде человек родился, так к этому делу и прирос.

Во, огородники Карачевские... Они ж прямо одержимые. Все б им, как жукам навозным, рыться, копаться, как Вера такая-то. Детей своих у нее нет, пенсию получаить, и думаешь деньги ей нужны? Не-ет, ей бы только работать и работать, как тем лошадям, которые лябедку возле шахт крутили. И старыми стануть, и отпустють их, а они всё-ё кругами ходють. Сколько ж раз эта Вера зарекалася: брошу, больше не буду! А как весна подошла, впряглась и по-ошла.
И такую работоспособность развиваить, что в колхозе бригада с лошадью и механизацией того не сработають, что она одна сделаить. Заработала денег кучу, даже счет в банке открыла, а одетая ходить черт-те в чём. Говорю как-то: ты бы, мол, о себе подумала, одежа-то твоя совсем износилася, а она:
- Да ну ее к черту. Какая разница.

И что ж ее деньги… Сестра больная ногами лежала, так Вера детей ее за свои деньги выучила, потом и дом ей купила, себе в нём комнату отговорил, так, на всякий случай, если заболеить и ходить не сможить. А тут еще зять сестрин пристал: ты, мол, всё с коляской на базар таскаешься, давай мотоцикл купим, я на нём тебя на базар возить буду. Ну и купила. Только раза три, должно, и свез её на этом мотоцикле. И с домом так-то. Сестра вскорости возьми да помри, а муж снова женился, и на что им теперича Вера, пойдёть она нешто в этот дом?
- Да ладно, - говорю как-то: - не горюй. Хватить тебе и халупы твоей.

Так-то, как Вера, и полковник бывший. Когда в отставку вышел, вернулся к земле, как предки его и бывало идеть по базару, а одна калоша глубокая, другая мелкая, вот и хлындаить в них. Говорю раз:
- Купите ж вы себе хоть калоши новые.
- Да ладно, - он-то: - Некогда мне…
Некогда ему. А в хате пол земляной. Как построил её после войны, так и осталася. И до смерти до самой всё-ё огородом занимался, уже и таскался еле-еле, а всёодно... Пока так-то раз продавал на базаре рассаду, нагнулся в газету её завернуть да ткнулся и помер.

И так уже трое огородников померли. На базаре, милая, и поволноваться надо, и понервничать. Другой раз такая незадача! И товар хороший, а сидишь, как оплёваная. Одна знакомая так-то сидела-сидела и... брык! Упала и конец. Жара, вспякло. И другая... забыла, как ее звали, прямо на базаре и парализовало. Свезла дочка в больницу... хоть бы дома оставила, поухаживала за ней, а то там-то, в больнице и померла.

И еще. Работяшшая Манька баба была, вот и занялася огородом. А муж - не в согласии. Он же офицером служил, а эти офицеры люди испорченные, всё из себя чтой-то воображають. Да и агитация свое делала, в газетах-то всё турчали: частников презирать надо, частников с базара гнать надо, да и вообще, торговать, мол, стыдно. И вот как-то заболела Манька, а тут как раз рассада подоспела, продавать надо. Пришлося ему. Поехал. Раз поторговал, другой... А знаешь, как рассаду продавать-то? Сидишь возле коляски, считаешь, руки и в земле. Ну, поехал он опять, а как раз погода плохая была, базар никудышный. Как посидел там, как понервничал! Пришел домой и повесился. Так с грязными руками и нашли его в сарае. Ну, а Манька как ахнула! Да месяца через два на тот свет за ним и пошла.

Продавать - дело трудное. Терпение надо иметь, здоровье, да и приучить себя к этому делу. Во, сосед наш, Баринов... То сама Бариниха продавала, а когда померла, надо ему ехать, а он и не смог, не передолил себя. Да и Виктор* мой... Помнишь, как капусту продавал, когда я ногу сломала? И до сих пор никак не забудить этого базара. И сколько годов прошло, а он и сажать эту капусту не хочить, и глядеть на неё, и даже есть.

Так то, милая, отбить человека от земли не трудно, а вот приучить... Приучать поколениями надо. Вон, с Мишей-огородником как получилося. Большой, сильный мужик был и сам-то день и ночь на огороде копался, а семейные и не хотели. Ни жена, ни сын, ни дочка и, как что: как же, будем мы в грязи возиться. А трудяга был! Бывало, идёть к поезду в Брянск с рассадой, так две корзины через плечо перевесить и еще одну в руках нясёть. Да корзины здорове-енные! А жил на том краю Карачева, и вот попробуй-ка их оттуда до вокзала допереть? Километра три должно. Ча-асто со мной откровенничал, когда в поезде ехали:
- Ну что с семьей делать? Работать никто не хочить, а деньги давай. Во, вчера, внучка просить: «Дедушка, дай на платье». Поработай, говорю, на огороде, тогда и дам. А тут жена явилася: «Да ты детей в люди выводить не хочешь, в грязи копаться приучаешь!» Вот и пошло...

А они с братом, когда их семью раскулачили* и в Сибирь сослали, убежали с поезда, бродяжничали. Но поймали их, сдали в приют, а они снова убежали. Бродяжничали где попало, потом брат пристроился работать в Карачеве, а Миша еще года два скитался.
- И где я только ни был! – рассказывал: - И в Крыму, и в Сибири, и в Молдавии, и на Кавказе. Сколько ж изъездил мальчишкою!
А когда пошел пятнадцатый год, приехал к брату, стал ему помогать и прижился. Потом женился, жена попалася из благородных, ну а когда семья появилася, стал и огородом после работы заниматься, а жена – пилить за это. Неприятности, ссоры каждый день...

Раз прихожу на базар, а бабы и говорять:
- Ты знаешь, Миша повесился.
Что-что, а этого от Миши я не ожидала. Сколько ж он перенес, где только ни спал! И в люках, и под мостами, и в собачьих будках, а этого и не вынес. А недели за две до этого всё-ё мне жаловался:
- Не сумел я семью приучить к труду. Всё сам да сам...
- Да плюнь ты! – поддержать-то хотела: - Делай свое дело, а они пусть себе брешуть.
- Да-а, пусть... Как начнуть брехать, так любого из терпения выведуть.
Ну и правда. Видать, как довели! Накалился и не посчитался. Как раз весной это было, в самую пору для огородников трудную.

Но всё ж как бы трудно ни было, а самая она добрая и благодарная, земелька-то. Вот и не могу без неё. Как весна подходить, замелькаить из-под снега, так сердце и заволнуется. И забуду все трудности. И стану по растеньицам скучать. И даже представить не могу, как бы весну прожила без них?

*Виктор – младший сын.
*Раскулачивание (раскрестьянивание) – с 1928 года политические репрессии при коллективизации, применявшиеся в административном порядке. 
Фото: Мама с сыном Виктором.