37. Он верил советской власти

Из нашей воинской части входить-выходить можно было только по пропускам. И вот раз Сенька прибегаить и говорить:
- Андрей с Динкой* на вокзале сидять, надо пропуска брать, за ними ехать.
Побежала я за этими пропусками, а мне их и не дають. Знають уже, что Андрей из Сибири удрал... Почему? Да он тогда первым секретарём в Называевке работал, а там как раз жатва началася и из ЦК Молотов* приехал, собрал срочное совещание и говорить: почему, мол, задания не выполняете что вам назначили? «Зерно, - отвечають: - мокрое. Дожди.» Один даже это зерно в мешочке принес: поглядите, мол, какое, а Молотов как начал над ним насмехаться! Через какое-то время смотрють, а того и нету в зале. Стал потом Молотов доклад делать, а после перерыва еще нескольких человек не стало! Тогда товарищ Андрея и говорить:
- Надо удирать. И нас арестуют.
Да подхватился с совещания этого и - на машину. Всё там Динка бросила, корову, поросеночка, обстановку и вот теперя к нам приехали с дочкой на руках.

Приехать-то приехали, а пропуска на них и не дають. Что делать? Я - к Барановскому... он рядом с нами жил и в НКВД служил: так, мол, и так, а он:
- Ну не можем мы...
- Да вы что! – кричу: - Да я за мужа сестры, как за ребенка своего ручаюся! Не дадите пропусков, сейчас же соберемся и уедем.
Но все ж выписал. И вот как пришел Андрей к нам, как сел, так цельный месяц никуда и не вышел… А как ты думаешь? Конечно, боялся, что арестують. Да и крепко ж ему обидно было, душа его разрывалася! Как же он верил советской власти, что она правильно всё делаить, а тут аресты эти, расстрелы.

Потом поехали они на его родину в Давыдовку, что недалеко от Орла, там-то он и отсиделся у своей матери. Картошка, молочко были, деньжонки водилися, да и я кое-что посылала, так зиму там просидел, а на весну и присылають ему из Называевки письмо: приезжай, мол, возвратим тебе партбилет и снова примешь место секретаря. Подхватился он да опять ко мне: «Что делать? Это ловушка?» Рассказала я Барановскому, а он:
- Если б хотели арестовать, то и тут бы взяли.
Андрей и поехал в ту Называевку.

Встретили его там хорошо, ведь там же работать стало некому. Самая уборка хлеба, самая заготовка кормов, а взяли и посхватали всех секретарей, вот и некому стало подхлестывать колхозников, хлеб остался на полях и такой голод начался! Рассказывал Андрей:
- Как поглядел я на всё это!.. И решил: сами сделали это преступление, сами пусть и расхлебывают.
Да развернулся и назад, в Карачев. А его здесь предриком назначили, квартиру дали.

Но после этого с него всё, как рукой сняло. До этого-то что слепой был, без всяких колебаний верил партии. За это и мамка его не любила. Бывало приедуть к нам в гости, а она и начнёть:
- Ох, и когда ж они уедуть! Трпеть не могу коммуниста этого.
Да и мне с ним иногда лихо было. Раз посмотрели мы картину про Чапаева*, идем домой, а я возьми да скажи:
- И чего было Чапаеву не отступить, если возможность появилася людей спасти? Надо было и отступить, зачем жизни человеческие губить, головы людские под пули подставлять?
А он как вскинется:
- Ну что ты понимаешь! Да если б мы не подставляли голов, то и революции не было!
- Ну, все-таки голова человеческая есть голова: - отвечаю: - а не кадушка какая-нибудь, надо было выход искать, что б сохранить людей.

Вот так с ним и поспорили, а он как надулся! И уезжать. Я - к нему: Андрей, да Андрей... то, другое. У нас-то как было заведено? Мало ли о чём не поспорили, но ты оставайся при своем мнении, я при своем. А по его понятиям: чтоб все только и думали так, как партия думаить. И дай ты ему сейчас в руки оружию, так и перестреляить пол России. Бывало, всё так-то и скажить:
- Не наш дух у тебя!
Сила была, энергия, а глупости - по завязку. Он с Сенькой потому и дружил, что тот ему ни-и слова не перечил. Бывало, усядутся за столом, выпьют, Сенька на гитаре брынчать, Андрей на балалайке, а потом наговориться никак не могуть.

А вот с женами не ладил, и потому, что перечили ему. Когда Динка в комсомол записалася и встретила его… А в то время в комсомол всё красивых брали, да еще что б на гармошке играл, вот тогда девки и будуть бегать в этот комсомол.
А Андрей такой красивый был! Высокий, стройный, волосы кучерявые, а глаза!.. Тёмные, жгучие. Даже как-то страшно становилося от красоты такой, вот Динка как увидела его, так сразу и влюбилася. А у него уже была жена и двое детей, и жена то из бывших. Красивая, гимназию кончила, а вот за него, за деревенского и вышла. Ну как было пройти мимо такой красоты? А как вышла, так и начала:
- Тебе, Андрей, подучиться бы надо. Ведь эти продвижения твои все временные, придет пора, когда всюду грамотные потребуются. А ты парень умный, энергичный, если будешь учиться, далеко пойдешь. – Сама-то учительницей была. - Я тебя подготовлю, только берись.
А он же самоуверенный был, думал, что силой только всё и сделаешь. Ну, сначала терпел, терпел ее советы, а потом и взорвался:
- Так значит ты только учёных любишь!
И пошло у них... И разошлися в разные стороны. А чтоб послушать? Ведь всё равно пришлося учиться, и даже до секретаря райкома дорос. Конечно, не только из-за грамоты, а, видно, смог и Сталинского* духу набраться. Ну а те, кто не набралися, ясное дело что с ними стало.

Помню кой-кого из таких-то. Гаврюшку Бурюкина, Сережку Лысикова, Пашку Подколёсина. Одних порасстреляли, других посослали, а кто живой остался, так ни к чему и не пришел. Во, Сережка Лысиков. Хороший парень был, тихий, умный. Когда коллективизация* началася так всё-ё агитировать его посылали.
А тогда уже в глухих деревнях и убивать стали агитаторов этих. Рассказывал как-то: пришли в одну деревню, начали собирать людей, и посошлися одни бабы. И потому бабы, что мужики уже хитрить стали, не приходить на эти собрания. Ну, начни мужик перечить? Его и загрести могли, а бабу... Попробуй-ка её забрать, когда за её подол пятеро сопливых держуцца! Так вот, начал тогда Сережка агитировать за колхозы, а бабы как стали кричать, как пошли на него! Смотрить, а у них цельные фартуки чем-то набиты. Да как замахали руками, как стали его песком сечь! Он - шутить, он - что... а они совсем осатанели, засекли его прямо! И как оттудова выбрался, уже и не помнил, только потом говорл: 
- То-то ж я плакал, то-то ж плакал!
- Чаво ж ты плакал? - спрашиваю.
- От обиды. Мы ж им хорошую жизнь хотели устроить, а они...
Верили тогдашние коммунисты, что добро людям нясуть.

Потом женился этот Лысиков на Любе Зюгановой. Смирная баба попалася, ничего от него не требовала, жили бедно, всё по квартиркам перебивалися, хоть и работал по общественной линии, в комсомол ударился. Ну, а когда мы уже в Брянске жили, встретился мне раз и всё на судьбу обижался: ка-ак, мол, хотели мы справедливость установить, как боролися за неё! А когда повёл свою справедливую политику и при раскулачивании*: «Что ж это вы делаете, зачем деревню разоряете?», то его и упекли на пять лет. Правда, отбыл он срок, вернулся, но уже больной и вскорости помер.

Да и вообще, у прежних коммунистов судьба плохая была. И поточу, что дюже честные были и даже в галстуках не ходили, а всё как попрошше. Бывало коммунист с женой и под ручку не пройдёть, чтоб другие не завидовали, поэтому авторитетом и пользовалися, уважали их сначала люди: «Да как же! - так-то скажуть, - он же коммунист!» Тогда всё говорили на таких-то не партийный, а коммунист. Вот и вести себя должен по-другому, а то упаси Бог люди скажуть: во, мол, коммунист, а живёть хорошо. Значить, хапаить, кулаков кулачить, а себе бярёть. И учреждения, где они сидели, были бедно обставлены, это потом все изменилося, когда другая политика началася.

Андрей раз приехал из Москвы со съезду... не то со слёту, и сразу начал у себя в кабинете перетрубацию наводить: товарищ Сталин, мол, сказал, что нечего нам прибеднячиваться, кабинеты надо коврами устелить. Появилися господа новые! А еще, мол, сказал, что надо врать, врать для пользы государства полезно... Ну, можить, и не самым открытым манером это сказал, но Андрей так понял. А те, кто не принял этого, карьеру свою и закончили. Всё бывало про таких-то в газетах турчали: не тем духом дышить, не тем духом! И ведь не говорить, а только дышить! Ну, а когда террор начался, то тех, кто продолжал гнуть свою справедливую политику, посажали, порасстреляли, а у остальных началися разочарования и весь их огонь прогорел, как солома. Вспыхнула... и ни жару, ни золы не осталося.

Но Андрей уцелел. Помню, когда переехали они в Жуковку… уже после войны* это было, так Динка всё-ё пилила его: ну давай, мол, домик какой-нибудь построим, место тут хорошее, лес кругом, воздух чистый, а он - против: «Что ты! Стану я строиться! Как же на меня вдовы смотреть будут?» А ему уже занездоровилося, но он всё работал и работал, даже подлечиться некогда было. Ну, а когда пошел к врачу и тот ему брякнул, что у него  чахотка скоротечная, то Андрей где стоял!.. там и сел. И никак не встанить.

Повела его Динка домой, а навстречу подвода с водой едить. Андрей так-то толк Динку в бок и шепчить: «Во, смотри... Там, в бочке лёгкие мои, я вижу их». Во-о как горячо принял! И даже застрелиться хотел. Собрался как-то и ушел из дому. Динка ждать-пождать, а он - в лес. Ходил там, ходил... все искал место подходяшшее, ну а пока ходил, лесной воздух, видать, его и отрезвил. Схватился, да к нам, в Карачев. Приехал и говорить:
- Ой, Мария, как я замерз!
Еще бы, ночь цельную в лесу провел! Приготовила я ему поесть… поел, залез на печку, отогрелся и только тогда всё рассказал.
- Что ж ты так? – говорю: – Динка дома с ума сходить.
Ну, уехал домой, да и слёг там. Поехала его проведать, так он всё на Сеньку обижался, что и тот не приехал.
- Андрей, - говорю: – Не обижайся. Семён тоже совсем больной, через порог ноги еле-еле переставляить.

Ну, а когда помер, то его партийные товаришшы такие поминки в райкоме закатили! А Динку на них и не пригласили. Мы то с детьми… Лора, Ида, да и тебя я привезла, собралися после похорон, а помянуть только и было что из Карачева привезла… огурчики, помидорчики. А партийные пировали! Как всеодно праздновали, что теперя их власть пришла и такие, как Андрей, мешать им не будуть.

Ну, а через месяц пришли Динку с детьми из хаты выгонять. Хорошо, что в банке знакомый её работал, так и дал ей ссуду, на неё и выкупила хатёнку.
Вот такая благодарность Андрею получилася от советской власти. Вот так-то отблагодарила его партия за всю его честную партийную жизнь.

*1938-й год.
*Вячеслав Молотов (1890 -1986) - член ЦК партии в 1921-1957 годах. Входил в ближайшее политическое окружение И. В. Сталина.
*Василий Чапав (1887-1919) - Участник Первой мировой и Гражданской войн, начдив Красной армии.
*Иосиф Сталин (1878-1953) - С конца 1920-х - начала 1930-х годов до своей смерти был лидером Советского государства.   
*Коллективизация - Политика объединения единоличных крестьянских хозяйств в коллективные (колхозы и совхозы), проводившаяся в СССР в период с 1928 по 1937годы.
*Раскулачивание (раскрестьянивание) – С 1928 года политические репрессии, применявшиеся в административном порядке.