40. Немцы быстро продвигалися

Лето сорок первого жаркое было, сухое, вот немцы быстро и продвигалися. Пяхоты у них я не видела, а машинами своими страху нагнали! Бывало как лятить мотоцикл, как рычить! У нас и человек по этому болоту не пройдёть, а он, как чёрт, нясёцца и хоть бы что. Вот и начали потом на этих машинах грабить по деревням. Всё оттудова ташшыли, одеяла, подушки, половики, лук связками... холстина какая, и её в сумку, лампа, давай и лампу. Один даже мочалку не постеснялся.
А уж скот как губили! Как только привязуть овец, телят, коров, гусей связками так сбрасывають с машины и головы им рубють, рубють. Свинью зарежуть, а потом чаво ж только с ней ни мудрять! Это тебе не наши... отварил кусок мяса, да и нате, ешьте, а их повара умели готовить рулеты, свильтисоны. Пошла я раз к одной знакомой, из бывших господ была, а она и говорить:
- Во, видишь, какие немцы культурные! Гусика-то обязательно с подливочкой едят!
- А чего ж им не есть? – отвечаю: – С собой они его чтолича привезли? Это ж наш гусик, можно и с подливочкой.

Резали скот почём зря, ни овец, ни коров тельных не жалели. Раз смотрю так-то в окно... корову вядуть, а у неё вымя уже налитое, вот-вот ей телиться, еле-еле в калитку пролезла. И сразу слышу: за-аревела. Режуть. Вот тут-то и подумала: не удержаться немцу в России! Не стерпить мужик этого. Его бедного коммунисты колхозами мучили-мучили, а теперя и немец добивать будить?

Ну и правда. Когда немцы в первую зиму возле городов всё пообчистили, поприжрали, как саранча какая, то на вторую поехали в дальние деревни, а их там партизаны луданить стали. Приезжають раз те, что в хате нашей жили, и немують: русских, мол, всех убивать надо! Только шесть лет киндеру*, а что удумал! Дверь снаружи подпёр и поджег хату… и спалил двенадцать немцев! Гормочуть, возмушшаются: киндер, а какой коварный! Но разве станешь возражать? Молчу, а сама думаю: «Стоить вам. Стоить! Как же, господа новые понаехали!»

А как-то вхожу хату прибирать за ними, а они упаковывають своё барахло, уезжать собираются... Куда? А кто ж их знаить? На фронт должно, их же часто меняли. Одни уедуть, другие приедуть... поляков отправють, финов поставють или еще каких. И вот подошёл ко мне Игнат... добрый такой солдат был, да говорить:
- Занимай, матка, свою хату.
И киваить на мешок с мукой: это, мол, киндерам твоим. А привезли они эту муку с месяц назад и иногда кое-что пекли из неё. Да и я, признаться, приду в хату убирать и возьму горсть какую, коржики вам замесить. Вот Игнат теперя и указал на этот мешок, а в нем должно фунтов десять оставалося. Как же вы рады были!

Уехали мои солдаты, а на хате табличку повесили, чтой-то написано на ней было. И вот ходють немцы вокруг нашей хаты, а никого не становють... Нет, не знаю, что там было написано. Можить, еще одну комендатуру хотели устроить и в нашем доме, рядом-то уже стояла. Обходили нашу хату, обходили, а потом приходить высо-окий немец и говорить мне через переводчика: я, мол, и мой помощник будем здеся жить, и ты… на меня показываить, будешь готовить нам, а я спать с тобой буду. Я как закричу:
- Не-ет! – И к переводчику: - И пусть не думаить! Пусть не мечтаить!
Ну, поругался он на меня, поругался, да и ушел. А спустя сколько-то ка-ак гонить ораву цельную! Вот тут-то они нас с моим Витей и помучили. Днями стирали на них, воду грели, грели. Они ж только теплой водой умывалися.

А раз заходить командир ихний, я и ворчу:
 - И что ж это за вояки такие! У нас даже дети холодной водой умываются, а они... Да разве выдержуть морозы наши без закалки?
Послушал он, послушал да к переводчику: что, мол, Мария говорить? Ну, переводчик и объяснил, так он и скомандовал солдатам: хватить, мол!.. С тех пор перестали просить воды теплой, а стирать всё так же стирала. Они ж такие чистюли были! Как чуть белье поносил, так и стирай. Особенно один мучитель попался, что раз удумал: сегодня, мол, я сам стирать буду. Да взял рубашку, три носовых платка и начал... Витька приносить воду, я грею, Витька таскаить, я в печке грею… И так, должно, вёдер пятнадцать перевёл!

А чехи? Издевалися хуже немцев. Что раз один удумал:
- Топи, матка, печку, я сам картошку варить буду.
И поставил чугунок туда-то, наверх, где мы греемся. Я ему объясняю: русские, мол, варють в печке, а там-то она никогда не сварится. А он – своё. И вот сам носить дрова, я топлю, носить, я топлю. И вижу: печка моя раскалилася, как домна! И ты знаешь, принёс он еще охапку, так-то нагнулся сбросить, а я как хватила топор! Всё-то у меня в глазах потемнело. Но, должно, кто-то из вас крикнул, сознание моё и прочнулося: да что ж это я?.. помилують они нас чтолича? Так что кто к нам ни придёть… немцы, французы, поляки, чехи, японцы... все такими и будуть. Добра не жди.

* Kind (нем.) – ребёнок.