44. О хлебе тогда и не мечтали

Вторая зима* под немцем тоже была морозная, холод лютый стоял.  А тут ишшо тиф начал свирепствовать. И сначала заболела соседка наша, Мария Васильевна Собакина. Она ж после расстрела сестры и дочки так плакала, так убивалася, что у нее жар приключился, и мы-то думали, что это от переживаний, а оказался тиф. Отвезли мы ее в больницу, а немцы, которые караулили её хату после расстрелов, повесили табличку на дверь и в хату больше не совалися, а только возле ходили.

Увезли Марию Васильевну в больницу, а дети-то осталися. Дочке тогда три годика было, сыну пять. Кто кормить их будить? Да и печка в хате нетопленая, за одну ночь померзнуть. Душа моя изболелася!

Ну, к вечеру поставили немцы часового, и часовой этот пожилой был. Подошла я к нему, киваю на хату да говорю:
- Пан, киньдеры ж там!
Нет, не пустил. Правда, ни то что строго, винтовкой, но не пустил. Тогда мы с Динкой* что удумали: спустилися в овраг... их же дом как раз на краю оврага стоял, по горке вскарабкалися к дому... А часовой всё хо-одить себе да ходить. Ну, можить, и увидал нас, да сделал вид что не заметил, слышал же, наверно, что дети там, в холодной хате плачуть. Забралися мы в дом через окно, выташшыли их, принесли к себе.

Принесли, посняли с них одежду в коридоре… тиф же, не дай Бог и наши заболеють! Все посняли, только чулки оставили... можить, в них-то что и было. Посадили их на печку, отогрели, накормили. Уснули они. А ночью гляжу - жар у них! Сначала у Гали, потом у Саши. Ну, думаю, всё ж простудилися. А потом и бредить стали. Утром я - к доктору. Пришел тот:
- Тиф! Сейчас же в больницу.
А к вечеру смотрю, и ты захныкала, потом Лора, Ида*... Ну, началося! Но мой Витька* вначале храбрился, а потом пошел так-то на кухню, да ударился без памяти. И вот что теперя? Этих двое, своих четверо… Да наняли с Динкой лошадь и отвезли в больницу.

А в больнице тогда медсестер вовсе не было, вот и осталася Динка за вами ухаживать, а я побежала в баню денифекцию делать… Дезинфекцию, говоришь? Пусть и дезинфекцию, но как пройдешь её, так тебе табличку красную дадуть: «Тиф!». Повесишь ее на хату, и уже немцы не сунутся. Вот я скорей-скорей да за этой табличкой.

Прихожу. Стоить немец, отнимаить белье на прожарку и даёть тебе таз воды теплой. А баня-то ну со-овсем нетопленая! Спрашиваю его на пальцах:
- Долго ли будут белье жарить, пан?
Нет, ничего не ответил, вышел. Осмотрелася я чуть и вижу старушку... сидить и аж синяя стала от холода. Совсем замерзаить. Чем помочь?  Да подаю ей свой таз:
- Возьмите воду мою тёплую.
- Да что ж мне вода твоя? - колотится вся: - Намочуся, а она на мне и замерзнить.
А я и сама дрожу, сил нетути! Да как начала стучать в стенку!

Вотон, приходить немец, ругается по-своему. Я - к нему:
- Что ж ты поморозил-то нас? Матка совсем богу душу отдаёть!
А он только рукой махнул... матке, мол, все равно капут*. И что ж ты думаешь? Мою одёжу вскорсти принес, а ее и нет. Живой ли выбралася? А я схватила свою прожарку, натянула скореича да за табличкой. Пришла домой, повесила на угол, и уже ни один немец больше в хату не сунулся.

Ну, Динка в больнице за вами ухаживаить, а мне-то кормить всех надо, там же вовсе ничего не давали. И вот насбираю тряпок разных да в деревню. У себя в хате все поободрала, у Марии Васильевны шторки с окон посняла. Ведь и до войны недостаток этих тряпок был, а уж в войну-то! Что ни принесешь деревенским, всё хватали. За старый фартук и то что-нибудь, да выменяешь, бураков каких, картошки ведро или полведра. Наменяю и пру на себе. Принесу, сварю да к вам… а вы уже ждете. Поядите, а я опять в деревню. И ра-аненько выходила, чуть зорька занималася, а то немцы проснутся и поймають. Да и пристрелить могли, партизан боялися.

Был ли хлеб? Да ты что!  До хлеба ль тогда было? О хлебе и не мечтали. Щи да картошка посная в такую сладость казалися! А тут ещё день по деревням мотаешься, а ночью от бомбежек прячешься. Раз так-то стали бомбить, побежала в подвал прятаться, да споткнулася, упала на порог... А как раз чтой-то перемежилося, самолеты разворачиваться полетели, так я на пороге этом и заснула, проспала, пока не отбомбили. И порог этот подушкой пуховой казался.

Но выкрутилася, выходила вас. Да еще и к чужому не притронулася. У Марии Васильевны в подвале по мешку свеклы и картошки оставалися, и когда крепко лихо стало, решила: полезу, буду брать понемногу, их же тоже кормить надо. А потом и одумалася: что ж это я наладилася? А вернется она с детьми больная, слабая… ни продать, ни обменять не можить. Да они на моих глазах с голоду помруть! И не тронула ни картошки ихней, ни свёклы.

И Бог дал, все выздоровели. Только горе, что ты онемела. Совсем ничего не говорила. Плачем, бывало, с Динкой, убиваемся... немой девка останется! А там доктор до-обрый такой был и всё успокаивал:
- Не волнуйтесь. Отойдет она, заговорит.
И правда. Сидишь раз на окне и вдруг слышу:
- Мячик!
Подбежала к тебе, а ты улыбаешься и рукой на улицу показываешь, на мячик этот. Слава тебе, Господи! Но вначале плоховато тебя понимали, потом все лучше, лучше, а через месяц и вовсе заговорила.

*1942-1943.
*Дина – сестра мамы.
*Лора, Ида – дети Дины.
*Виктор – младший сын, 14 лет.
*Капут (нем.) - конец, гибель.