53. Стала к базару прибиваться

Часто тогда* думала: может, устроиться на работу? Но куда меня возьмуть-то, неграмотную. В грузчики? Так сила уже не та. В уборщицы? А разве прокормишь троих детей на деньги, что им платють? Туда, где хорошо... в торговлю? Так знала, что трудно там честным оставаться. Не захочешь воровать, так заставють, и угодишь в тюрьму. А я воровства боялася, как огня! Сенька-то, когда заведуюшшым гаражом работал, мог покрышки на сторону десятками сплавлять, но как заикнется об этом, так я сразу:
- Ты мне и копейки ворованной в дом не приноси! Учти, если тебя посадють, так куска хлеба в тюрьму не передам. Тружуся я, молочко продаю, сыты мы, обуты-одеты... и слава тебе, Господи!
И говорила так потому, что даже в самые страшные годы не воровала.

Помню, как в послевоенные* годы накормила вас с утра, а вечером и нечем, голодными вы спать легли, и Витя, Коля заснули, а ты ляжишь и плачешь.
- Чего ты? - спрашиваю.
- Есть хочу...
- Доченька, потерпи! Засни как-нибудь.
Ну, заснула ты, наконец, а мне в голову и полезли мысли: «Надо воровать идти, нет другого выхода! Волчица ж воруить, медведица тоже своим детям таскаить, почему бы и мне?» Это днем на речку я ходила белье полоскать, а сосед как раз ямку с картошкой открыл, и я как заглянула туда!.. Аж сердце мое захолонуло. Вот и решила: «Пойду. Хоть ведро у него наберу».

А как раз ночь тё-ёмная была. Взяла мешок, пошла. Дошла до горки и тут-то... как в голову меня кто толкнул: «Что ж я завтра ребятам своим скажу? Спросють утром: где ты, мам, картошки столько взяла? Ведь обязательно спросють. И что отвечу? Обменяла? А где ж ночью обменяешь-то? Догадаются, сообразять, скажуть: давай-ка мы пойдем, мы молодые, если что, выскочим да уйдем, а тебя, если поймають, то там-то, в ямке и убьють. Обдул меня ветерок, одумалася я: о-ох, нет. Разве ж это выход из положения? Ну украду эту картошку, ну поедять дети, покормются, а дальше что? Опять красть? До чего ж ты опустилася, Мария Тихоновна, ведь сроду за тобой такого не водилося! И разуты-раздеты сидели, и голодные-холодные, а что б крошки чужой!.. И в мыслях не заводилося. Господи, да что Бог дасть! И вернулася. Перекрестилася, легла, а на утро...

Платье у меня кружевной был… Откуда? Да тогда ж Америка нам вешшы разные присылала, собирали их там и пароходами пересылали, а потом райкомы их распределяли. Правда, мне ничего не досталося, это ж надо было ходить, просить, заявления писать, а как я напишу-то... неграмотная? Но от сестры как-то привезла цельный узел вешшей, Андрей то секретарём райкома в Жуковке был, вот Динке* и доставалося кой-что… вот и платье это черное кружевное. Всё-ё я берегла его, кто ж его знаить, таскаюся где попало, стукнуть по голове бандиты какие, помру, так в чем положуть то?

И вот встала тогда раненько, взяла платье, да и пошла к Таньке на Масловку:
- Тань, - говорю: - совсем детей кормить нечем, голодные легли. Дай ты мне, пожалуйста, ведро картошки, возьми платье это.
- Марусь, - она-то: - у меня ж у самой...
- Да знаю я. Но есть у тебя картошка, хватить и до новины, а у меня нонча есть нечего.
- Ладно, давай твое платье.
И полезла в погреб, достала ведро картошки. Принесла его домой, отварила в шулупайках, накормила вас… еще и осталося сколько-то. Почистила, потолкла, мучички чуть сыпанула, намесила оладушек, понесла на базар, а их моментом и расхватали. На вырученные деньги еще купила картошки и опять… Нашла ж выход?

Так что не верю, когда так-то слышу от баб: выхода, мол, никакого не было, вот и стала воровать. Всё это от слабости нашей. А выход всегда можно найти, совесть не потерять. Ведь обязательно придёть к нечестному расплата! Стануть силы уходить и догонить его тот момент. И начнёть он мучиться. И лихо ему станить. И не заесть, не запить ему тогда, деньгами не засыпать ту подлость, что накопил, не искупить и из души не вытравить.

И стала я к базару прибиваться. Наплавил Витька формочек из свинца, стали мы с ним пятушков варить. Куплю на базаре сахарку, сварим сироп, подкрасим свёклой, зальем в эти формочки, палочку туда воткнём, что б держать за что было, застынить... Вот тебе и пятушок красненький на палочке. Пойду на базар, продам... Потом опять сварим, да ещё и себе на чай останется. А как-то не задалися эти пятушки, застыли плохо, и ты знаешь, как сели, так пососали все за вечер, и никаких сил не было остановиться.

После этой незадачи ломала себе голову, ломала чем бы еще заняться? И надумала: а буду-ка одеялки стегать. Мамка всё-ё так-то говорила: «Учись одеялки шить. Сошьешь, а тебе за работу и заплатють. Богатства с них не наживешь, но сыта всегда будешь». Вот и начала... Конечно, трудно было, помочь-то некому. Тебя так-то дождуся из школы:
- Доченька, помоги! А то к базару не управляюся.
Сядешь... а потом гляну так-то, а ты уткнешься носом в эту одеялку и спишь. Но выстегаю, продам. На хлеб хватало.

А потом забирать стали с этими одеялками, спекуляцией считалося.
И сколько раз бывало схватють, привядуть в милицию и допрашивать:
- Где сатин взяла, где вату достала?
- Да на базаре купила. Я-то продаю, вот и мне продали.
- Может, тот человек украл.
- Ну и ловите его, я-то тут при чем?
Мучають-мучають, терзають-терзають! А потом и инспектор привязался, на дом стал ходить, проверять. Что делать? Так под полом устроюся шить. Но крепко ж темно! На потолок... И вот стегаешь там одеялку эту, иглой колешь сатин, она через него идёть, посвистываить... И кто ж его услышить, свист этот? А мне кажется, что как раз сейчас и придёть этот проверяюшшый, и услышить.

Как-то выборы были. А у нас в доме ну совсем есть нечего. Побежала с одеялкой на базар, еще и развернуть не успела, а меня и схватил рыжий... поти-ивный милиционер был! Схватил, и в милицию. А там другой сидить:
- Что, Сафонова, опять тебя привели?
Как стало мне обидно, как разрыдалася!
- И что ты так рыдаешь? – спрашиваить: - Нет ли у тебя запрещенного чего?
- Есть! – кричу: - Листовки у меня спрятаны!

И что ж ты думаешь? Обыскивать стали! Раздевать. А у меня одёжи теплой не было, так натяну летник, под него каких-нибудь тряпок... Вот этот рыжий и стал их расстёгивать. Плачу, рыдаю:
- Вы с женами под ручку голосовать идёте, а меня, вдову с детьми голодными и защитить некому!
Но что поделаешь? С властью, моя милая, не поспоришь. Так-то и сбылися материнские слова: «Сошьешь одеяльце, а тебе и заплатють за работу. Богата не будешь, так хоть сыта». А теперя и этот кусок хлеба изо рта вырывають.

А потом и еще хуже стало. Уж так оголтело* гонять стали, так оголтело, что ни под полом не спрячешься, ни на потолке не усидишь. Вот и подумала: сколько ни будуть гонять, а десятку определенно влупють. Один милиционер так и сказал:
- Это мы тебя пока милуем. А по закону таких, как ты, судить надо. И если тебя осудють... А теперя ниже десятки не дають, то отсидишь своё, приедешь к своим ученым сыновьям в Москву жить, а тебя к ним и не пропишуть. Ты же судимая!
- Да я в Москве жить не собираюся, - говорю: – Мне б только детей вытянуть-выучить.
- Тогда патент бери.
- Да иди ты… Какой патент? Если что и выручаю, так только и хватаить на новую одеялку да детям на хлеб.
- Да понимаю я... Но тебе больше так нельзя.

Что делать? Идти просить помошшы у государства? Не так нас растили. Уж на что лихо было! И голод, и холод терпели, а все не сдавалися. Видать, другую натуру надо иметь, чтоб идти да просить, а мне как скажуть в учреждении какое слово обидное, так слезы и навернулися. А-а, подачки эти… Проживёшь на них чтолича? Это не выход. Надо искать что попрочнеича будить.

*Тогда - пятидесятые годы.
*Послевоенные – после Великой Отечественной войны. 1941-1945.
*Дина – сестра мамы, моложе на 3 года.
*ОголтЕлый – потерявший всякое чувство меры, крайне разнузданный, нахальный.
Фото: "Мама с базара идёт!"