59. Пока душа ни зачерствела...

Другой раз и задумаешься: как создана она мудро, природа-то! Вот сею я сейчас огурцы, прикрою это крошечное семечко земелькою и уже вскорости по-ошло! Начинаить это семечко прорастать и свой первый ростик все равно как в разведку выпускаить, а на семядольку еще шапочка надета. И хорошо семечко прорастёть, и уже большой ростик станить, а шапочку с семядольки не торопится сымать. Почемук, как ты думаешь?.. А потому, что если ты его повредишь или станешь на него, то семечко запасной выпустить. Во-о как разумно природа устроена. Вот я и рассуждаю: значить, есть тот, кто все это рассчитал, и есть такая сила его над нами.

Помню, раз летом саранча на Рясник налетела, и саранча эта была во-о какая здоровенная! А летела прямо тучею черной, аж света белого не видать. И всё от Рясника и прямо на север, от Рясника и на Трыковку. А после этой саранчи появился червяк лохматый, черный и все стены у хат усеял. Бывало выйдить свёкор да мятлою и стряхиваить с окон червяков этих. И ишшо они посожрали всё вокруг, картошку… так ту до самого корня поуничтожили. Вот и приглашали всем селом батюшку молебен отслужить и когда шествие шло по улицам, хоругвь несли, отец Сергий водой святою брызгал на все стороны. И что ж ты думаешь? К вечеру эти червяки и поползли, и поползли. И уж кто мужикам сказал, не знаю, но вырыли они за Рясником ров, а червяки эти так и пошли, так и полезли в него одним тёном, должно, на метр на цельный насыпалися! Потом от них вонь пошла, и мужики ходили этот ров засыпать... Ну, можить, и время их подошло, а можить, и проклятье подействовало. Не зря же говорили про отца Сергия, что он прозорливый, вот и червякам заклятье дал. Помню, свекор так-то скажить да скажить:
- Если б молебен не отслужили, пропали б от нечисти этой.
Так что если предки верили, так зачем тебе задумываться есть ли Бог, нету ль Бога? Вон какие головы ученые над этим думали, а так ничего и не сдумали. Вот и ты верь. А не будешь верить, значить, всё тебе дозволено, и хорошее, и плохое. И грех тебя мучить не станить, и душа у тебя болеть не булить за то, что сделаешь.

Как после революции* детей настраивали? Если знаешь, что за батькою, иди и донеси, никакого греха в этом нетути. Вот и шли, и доносили.  А раньше каким же грехом считалося против отца родного пойти! В аду жарком за это кипеть будешь и грешников так рисовали: стоить в аду сковородка на огне аж красная от огня-то, а её ябедник лижить, и язык-то у него аж вытянулся, а всёодно лижить.

А воровство? Каким же грехом считалося украсть! Обмануть, обсчитать. Вот и не воровали. Помню дед мой рассказывал: едить по деревне возчик и кричить: «Солони-ины*! Солонины кому?» И выходють, и покупають у кого деньги есть, а у кого нетути, так возчик этот: «Да бярите, я на вереи запишу». И запишить над воротами мелом: столько-то должны, а в другой раз едить, глянить: ага, у того-то долг есть, да зайдёть и отдадуть. А как же? Не отдать всеодно что украсть. И вора на деревне так опозорють, что за всю жизнь не отмоется. Раз Гришка-сосед пятак украл, так урядник с казаком как повели его по деревне! Да сами-то на лошадях, да лошади-то здо-оровенные, у казака в руках плётка длиннюшшая, а Гришка у них под ногами и плятёцца.
Во как было. Религия во многом людей сдерживала, а после революции…

А после революции как же громить её стали! Но сначала всё агитация была. Только придем на работу – вотон, агитатор! И-и пошел: «Не верьте в Бога, это всё обман!» Начнёть чудеса объяснять: ну вот, к примеру, как крест попы обновляють? Да это раствор такой у них есть, которым чистють. А на танцы вечером соберемся, и там песни, частушки разные поють, Бога прокатывають, святых, ангелов. Одна частушка запомнилася:
«На колеснице Илия Пророк по небу катается. Интересно, друзья, знать, чем конь его питается?» Смеемся бывало, а кто и уйдёть.

А потом начали монастыри разорять*, тут-то, как Ленин* до власти добрался. Монастыри разорять, а монахов, монашек ссылать. Мно-огих тогда посослали, некоторые только и осталися. Одна моя знакомая, когда ее затормошили, объявила, что у нее ребенок есть... у сестры девочку взяла, так  не тронули. И ишшо одна... та даже троих к себе привела, беспризорных, её тоже не взяли. И разоряли-то монастыри всё молодые, комсомольцы. Поехали раз с Рясников двое ребят наших Одринский монастырь разорять, а их там мужики и побили. Совсем побили, насмерть, и власти им такие похороны устроили! Даже памятник поставили. А монастырь всёодно расташшыли, разнесли. В нём же столько богатства разного было! Золота, икон, окладов, сосудов золотых. Бывало вынясуть какой для причастия, так он горить весь! Чаво ж государству было не грабить эти монастыри, не разорять?

А с тридцатых годов и с церквами стали расправляться. Помню, приехала в Карачев, гляжу, Казанскую церковь рушуть… Ну да, ту самую, которую купец Кочергин осветил и которого потом расстреляли. Пыль столбом стоить! А кирпичи на строительство военной базы отвозили, в лесу её как раз строили.
Через год от этой Казанской и места не осталося. А потом за Тихоны принялися... и по-ошли, и пошли! Тут уж громили беспошшадно, только бывало и слышишь: там-то церковь рушуть, там-то ломають. Евсеевскую снесли, стерли с лица земли, Кладбишшанскую... Да мало ли их было! Церквей двенадцать, должно: Казанская, Знаменье, Никола, Афонасьевская, Преображение... Не стало слышно звону колокольного над Карачевом, колокола все посняли и увезли.

А Собор что с нами рядом? Разве он такой был? Он же сиял весь, и колокольня при нём стояла. Но власти колокольню эту снесли, а в церкви табачный склад устроили. И только в войну*, когда немцы пришли*, так управа разрешила её открыть, верующие все из него повынесли, повычистили, стали служить. И после войны прослужил должно годов пять, батюшка хороший в него пришел, Федором звали, ремонт сделал, иконы написал. Сколько ж народу в него шло на праздники! Но при Хрущёве* батюшку этого посадили на десять лет, а сколько-то спустя и Собор закрыли.

Как люди к этому относилися? Да так, как и к колхозам*, когда в них сгоняли, и были против, а шли. Кырку в руки сунуть, вот и пойдешь ломать. Что ж, кричать чтолича будешь, бунтовать? Ну станить мужик сопротивляться, а его и забяруть, и не выпустють. Помню, знакомая одна шла так-то мимо рушителей этих, да и крикнула:
- Будьте вы трижды прокляты, сотаны!
А в нее ка-ак пуганули кирпичом! У них же лозунг был: ну, что это!.. это всё барахло, мы старое разрушим!.. мы лучше построим... мы не то создадим! Вот и весь сказ. Будто если создавать, то прежде разрушить надо. Да пускай бы стояло то, что деды и прадеды построили, места, чтолича, на Руси мало? Вот и стройте себе. Выстроили б лучше, люди и пришли к вам со всем своим почтением.

Всё-ё так-то на молодежь пиняють, стариков, мол, не уважаить. А сами-то нешто уважали? Ведь сколько ж поразломали, поуничтожили, что их деды построили! Вот и религию... Ну зачем было ее трогать? Деды, прадеды молилися, пускай бы и дети... Совесть, говоришь? Сознание, говоришь? Не у всякого это сознание и есть. Ну почему каждый по своему горю убивается больше, чем по чужому? Вот я, к примеру. Как Витька где задержался на час, так и бегаю, квохтаю: ах, где ж это он, не случилось ли чаво? А намедни смотрю так-то в окошко: Муська стоить возле нас и всё-ё смотрить, смотрить в улицу. Выхожу, спрашиваю:
- Чего стоишь-то?
- Да как же, Мария Тихоновна, Иван мой на рыбалку поехал, а ночь уже… его и нетути.
- Да брось ты, - отвечаю: - Приедить. Ну сломается его мотоцикл, какой-нибудь шофер подцепить да привязёть.
А она и начала: а вдруг то, а вдруг другое? И темно уже, а она всё стоить, бедная, да смотрить. А вот у меня и нет такого чувства к ее Ивану: приедить, куда денется? Да завернулася и пошла домой. Видишь, какой человек эгоист?!

А вера в Бога приучаить к тому, чтобы каждый не только о себе думал, но и не делал зла другому. И с малых лет надо это в души чистые закладывать, вот она, душа человеческая, и привыкнить к добру пока ни зачерствела. Видишь, как дети меня встречають, когда подойду к ним перед сном? «Бабушка, перекрести нас!» Значить, чувствують чтой-то. Значить, ребенку приятное есть в том, что скажу: Господи, да дай же ты им здоровьица, да дай же ты им ума-разума, помилуй и сохрани ото всяких бед и напастей! Спите с Богом. Перекрешшу, и заснуть. И с таким-то настроением хорошим.

***
Вот скажуть так-то: восемьдесят годов, мол, прожила! А ты думаешь это много, восемьдесят годов? А все равно, что миг один. Другой раз и дивисся: Господи, да когда ж она пролетела, жизнь-то? Все трудилася, бежала, спешила, не замечала ни голода, ни усталости. Ни отдыха себе не устраивала, ни нарядов не собирала, а только одна цель в жизни и была: поставить детей на ноги, выучить, чтоб хоть они в достатке да тепле жили. А когда выросли, определилися, тут-то и оглянулася на себя: мать честная, да мне-то восьмой десяток уже! А я всё нет-нет да обижаться стала: ноги что-то болять, спина плохо сгибается-разгибается. Вот тут-то и подвела черту. И на нонешний день другого не желаю и не жду. Все дети мои труженики, живуть честно, сыты, обуты-одеты, у всех крыша над головой. Да и сама не жду, чтобы кто пятерочку или десяточку сунул, а только, как и предки мои, на свои руки и надеюся, покуда кой-как скорябають да ноги мало-мальски передвигаются. И дай-то Бог в гнезде этом дождаться своей очереди, а когда придёть черёд, понясуть на погост, то люди чтоб вослед не сказали: вот подлеца-то понесли! А хорошего человека, хорошего.

ПОСЛЕСЛОВИЕ
Моей маме, Сафоновой Марии Тихоновне, было четырнадцать лет, когда совершился большевистский переворот*, так что всё горе и страдания тех лет России накрыли и ее. И дожила она до поры, когда начал рассыпаться «лагерь социализма». Помню, не выходила уже из дома, а тут - президентские выборы, так она все волновалась: как бы проголосовать за Ельцина*? И пришлось брату вызывать к ней «ходоков» с бюллетенем. Но еще и в тот, девяносто четвертый, (когда мама умерла) все висела над нами угроза возврата коммунистов и вот некоторые из моих записей тех лет.

1989
Ползут и ползут вверх цены, страна наполняется безработными, нищими, беженцами, коммунисты рвутся к власти, всё выше поднимают головы, а народ тянет к ним руки, вернее - «за» них. И вчерашние довыборы в местную Думу тому доказательство, - выбрали почти их. Да, понимаю, тяжело Ельцину разворачивать Россию на сто восемьдесят градусов, и в этом мутном водовороте многое делается не так, как хотелось бы. Ну почему не контролируют разных хоперов и эмэмэмов*, которые грабят людей и компрометируют саму идею акций? Почему не ограничивают зарплаты партийным директорам заводов и совхозов, которые хапают миллионы, а рабочих держат за рабов? Говорят, пишут в прессе, что эти директора уже столько награбили, что хватит не только им, но и их внукам, - все прибыли идут в их личные «закрома». Конечно, контролировать растаскивание государственной коврижки почти невозможно, - уж слишком огромна и слишком быстро идет этот процесс – но ведь люди все видят и естественно их недовольство, а этим пользуются те же коммунисты.

1998
Теперь и в наших магазинах есть на что посмотреть. Но дожить бы до поры, когда все это можно будет и покупать без особого ущерба для семейного бюджета, а то я получаю по нынешним временам не так уж и мало: вместе с пенсией - около двухсот семидесяти тысяч в месяц, а килограмм сахарного песка стоит шестьсот рублей, картошки - двести, буханка хлеба - тоже двести. И получают теперь все очень по-разному: от тридцати тысяч в месяц на издыхающих военных предприятиях и до полутора-двух миллионов банковские служащие. Так что «расслоение среди населения», как сейчас пишут в газетах, идет семимильными шагами. Вот так-то мы и живем, вернее, приспосабливаемся, а еще вернее, выживаем в «годы крутого исторического поворота.

1999
Из письма брата Николая, живущего с семьёй в Ленинграде:
«А мы с Валей все работаем на даче, но, думаю, что выращиваем больше, чем необходимо просто для выживания. И мотивы такого поведения - страх перед голодом. Первый приступ его испытали, когда начинались реформы Гайдара*, - думали, что все рухнет и голод неизбежен, - но все получилось лучше, чем ожидали, особенно у нас, в Питере. Открылась множество торговых будок, где можно увидеть то, что при коммунизме только снилось: ананасы, бананы, шампанское… а барахла и того больше. Правда, цены вызывают нервный смех и, естественно, купить что-то просто невозможно. А второй приступ страха испытываем в настоящее время: боимся, что коммуняки вернутся к власти, а, вернувшись, ничего хорошего не сделают и снова начнется смута, всё полетит в тартарары, деньги пропадут, а за ними продукты и вещи. Далее последует кошмар, похожий на гражданскую войну, а поэтому и готовимся к такому варианту. Правда, утешаем себя в какой-то мере так: смута будет недолгой, в конце ее произойдет окончательное крушение коммунистов, и к власти навсегда придут образованные, знающие дело люди.

Мрачные картинки из нашей жизни, не так ли? Поэтому очень грустно, что мама не дожила до той поры, когда теперь в магазинах можно купить всё, когда исчезла угроза возврата коммунистов, когда зажили мы относительно по-человечески.
И мой памятник маме – эта повесть, написанная с её правдивых слов.

*Революция - большевистский переворот в октябре (по новому стилю - в ноябре) 1917 года.
*СолонИна – солёное мясо.
*В 1919 году Совнарком принял секретное постановление, в котором церкви, монастыри предписывалось разрушить, а священников, Архиереев и всех монашествующих уничтожить как класс.
*Владимир Ленин (1870-1924) - лидер большевистского переворота, глава советского правительства (1917-1924).
*Война – Великая Отечественная. 1941-1945.
*Карачев был оккупирован фашистами в 1941 году.
*Никита Хрущёв (1894-1971) - Первый секретарь ЦК КПСС с 1953 по 1964 годы. Его очередная компания против религии.
*Коллективизация - политика объединения единоличных крестьянских хозяйств в колхозы и совхозы, проводившаяся в СССР в период с 1928 по 1937 года. 
*Большевистский переворот в октябре (по новому стилю – в ноябре) 1917 года 
*Борис Ельцин (1931-2007) - первый Президент Российской Федерации,
*АО «МММ» - частная компания Сергея Мавроди в 1989 году.
*Егор Гайдар (1956 -2009) - один из основных руководителей и идеологов экономических реформ начала 1990-х в России.