Три солдатки

– Что-то сегодня наша Мария Павловна не очень! – тараторила сухонькая старушка, больше похожая на маленькую остроносую мышку, которую одели в серенькое выцветшее от времени платье и в шерстяные носки, выглядывающие на сухих ногах из стёртых кожаных ботиночек детского размера…
Говорящая постоянно теребила кончик блёклого от времени платка, намотанного вокруг шеи. Звали это чудо природы Машкой. Именно так: без имени-отчества! Просто Машка – и всё тут. А привычка постоянно теребить платок у Машки тянулась ещё с самого детства: всегда, когда волновалась, теребила конец платка. Или ещё хватала всё подряд руками, да подносила к остренькому носу…
Обращалась она к высокой старухе, что тоже была одета в серое длинное платье. Только на той ещё имелся нарядный фартук, а вместо мужских ботинок – резиновые женские сапоги, подарок старшей дочери. Звали собеседницу Глафира Ивановна.
Обе говорящие обсуждали свою третью подругу, (коей давно стукнуло аж за девяносто!), что восседала сейчас на стульчике у порога своего деревянного дома. Мария Павловна, несмотря на свои (страшно сказать!) девяносто четыре года, жила в доме одна. И ухаживала за собой тоже сама – по строго заведённому распорядку.
Когда-то, в далёкие годы, она считалась самой красивой девушкой во всех окрестных деревнях! И это чувствовалось по её статной осанке и гордому взгляду. Но сейчас больше походила на засохшее высокое дерево… Всегда аккуратно причёсанная, с подведёнными карандашом бровями, в длинном тёмном платье и цветастом платке. 
Если Бог захочет дать что-то человеку – так даёт щедро, с полной отдачей. Мария Павловна всю жизнь была на хорошем счету: и у руководства колхоза, и у подруг, и у соседей. Это пришло ей от матери и отца: те слыли очень уважаемыми людьми в этих краях.
А она сама – окружена вниманием и почитанием, что рождается в народе не из-за должности, а исключительно исходя из личностных качеств, внушающих уважение.   Работала Мария Павловна на соответствующем её авторитету месте: бригадиром доярок. Хотя, конечно, такой труд – не сахар! Но за принципиальность и идейность её побаивался даже сам председатель колхоза!  У того и самого нрав был немного дурной…
Молодой комсомолкой, (а исполнилось ей тогда всего семнадцать лет!), ушла на фронт медсестрой. И прошла всю войну, не получив ни одного ранения: ну, просто ни единой царапинки!
Самое трудное и тяжёлое, конечно, случилось под Сталинградом, но об этом она не очень любила вспоминать. Там Марию назначили комсоргом, а потому она первой лезла под огонь, на передовую! Но что творилось там – ни одно человеческое сознание не выдержит…
Да и как может выдержать голова такое: молоденькая девушка тащит из-под огня на плащ-палатке стонущего бойца, уговаривает его чтобы тот немного потерпел: мол, совсем немного осталось «до наших»! И тут их накрывает взрывом, а когда дым рассеивается – у неё на обрывке брезента лежит лишь меньше половинки окровавленного человеческого тела. Или точнее то, что от него осталось. А её саму только лишь обрушило на землю, засыпало землёй – и всё!
Или, когда они сидели возле железной печки в землянке. И тут – прямое попадание снаряда! Она открывает глаза, вся в грязи и щепках, а вокруг – её товарищи. Убиты! Все пять человек, что несколько секунд назад сидели рядом и грелись у печки-буржуйки. А сейчас – вокруг окровавленное мясо, а печку взрывной волной выбросило чёрт знает куда! А она только отряхнула с себя пыль… и жива!
За Сталинград её наградили медалью, которую она всегда с гордостью надевала на Девятое мая. Дали бы и орден, но она отказалась спать с командиром батальона. Очень была красива… но уж слишком строга к себе! А тот первое время ей просто проходу не давал – всё глазами зыркал, да норовил за грудь ухватить. Впрочем, и его вскоре тяжело ранили при переправе! А затем перебросили куда-то в госпиталь, далеко в тыл.
На войне у многих возникали, конечно, разного рода интимные связи, фронтовые романы. Но Мария никогда себе такого не позволяла: это всё шло от строгого воспитания мамы и отца. Те с детства приучали: до свадьбы – ни-ни!
Хотя, конечно, один раз случилась напасть. Уже когда стояли в Польше. Уж больно неотразим был молодой раненый лётчик. Но ту история она держала в себе, в глубокой тайне – так никому в жизни про ту свою любовь и не рассказала.
Он был красив как бог: высокий спортивный блондин, да вся грудь в орденах! А глаза – ух!..
Может, это и могло стать началом чего-то большего: ведь она обещала его ждать, да и он клялся: после войны – сразу женюсь на тебе, мол. Но недели через две, как его из госпиталя выписали – сбили красавца в воздушном бою. На войне нет ничего вечного и постоянного – кроме самой смерти!
Она сейчас даже и лица его уже не помнила! Ведь и фотокарточек никаких от него не осталось. Лишь отрывки ощущений в душе: например, что ласковый был, словно телёнок. И всё слюнявил её, когда целовал. Она потом многие годы, когда телят маленьких кормила, а они тыкались в её руку тёплыми слюнявыми носами – каждый раз вспоминала своего бравого лётчика, губастого блондина…
Глафире-то и самой было уже под девяносто, но это всё равно не так мало, как Машке – той пошёл всего-то восемьдесят третий год! Совсем ещё девчонка по сравнению с подругами. Вот поэтому-то Машка и суетилась, как будто ей в задницу шило вставили. Везде всё успевала и во всё совала свой остренький носик…
Обе бабки доковыляли к домику своей старшей подруги, что сидела на табурете и, закрыв глаза, подставляла худое бледное лицо тёплому солнцу.
Было видно, что она чувствует себя неважно.
– Может тебе, Павловна, кашки сварить? Овсяной, как любишь – в горшочке…
– Да нет, к чему? Пустое… – отозвалась слабым голосом статная старуха, бледная словно смерть. – Я бы лучше карасиков поела!
– Карасиков? – переспросила вторая подруга, Глафира.
– Ну, да. Только маленьких. И хорошо прожаренных, как семечки. Не знаю, что-то вдруг очень захотелось.
– Так я мигом сбегаю! – с готовностью отозвалась маленькая Машка. – Сама видела: Гришка сети утром ставил. Сбегаю, пока свой улов у дачников на водку не обменял.
– Только лещей не бери, а то костлявые они у него! – уже вдогонку крикнула ей Мария Павловна.
– Помнишь, ты меня спрашивала: почему, мол, меня в войну ни пуля, ни осколок не брали? – обратилась она уже ко своей второй подруге.
– Помню. Так ты же не сказала ничего… – откликнулась та, опираясь на длинную клюку.
– Так это мне матушка крестик свой дала. Я его всю войну в комсомольском билете и хранила. Вот и не трогали меня пули!
– Так ты же неверующая. И комсорг… Сама же твердила всю жизнь, что Бога нет!
– Было дело. Глупая была. Но, видимо, время пришло – проверю вскоре, есть ли он или нет?
Обе замолчали.
– Может, в город позвонить Елене? – снова подала голос Глафира.
Елена, старшая дочь Марии Павловны, жила в городе,  работала врачом – где числилась на очень хорошем счету (как и её муж, тоже врач). Вторая дочь – с мужем и двумя внуками-двойняшками жила на далёком Сахалине,  её муж являлся большим начальником в иностранной компании.
– Нет! Не надо… Раз время пришло, то сами и схороните! Деньги на похороны знаешь где у меня? В тумбочке лежат, я тебе показывала. Там же и другие пакетики с деньгами – внукам. Я всё подписала – кому какой. А схороните меня рядом с Григорием Парфёнычем!
– Да знаю я. Записали даже всё, чтобы не напутать… – закивала, (отмахиваясь от неприятного разговора, как от назойливой мухи), Глафира. Она не любила разговоров о смерти. Да и кто их любит?
– Ладно иди уж, иди… А я пойду присяду, а то голова кругом идёт. Видно, погода сегодня не ахти…
– Помочь?
– Нет! Сама справлюсь! – махнула рукой Мария Павловна. И с кряхтением поднявшись, скрылась в прохладе дома.
…К вечеру все три подруги собрались в доме Марии Павловны – за деревянным столом, что стоял у небольшого окна и был застелен пёстрой клеёнкой.
Машка поставила на деревяшку горячую сковородку с шипящими от масла маленькими золотистыми карасиками. В большой чашке лежала варёная картошка в мундирах и аккуратно нарезанный ломтиками хлеб.
Все трое молчали.
– Может, наливочки? По грамульке? – предложила неугомонная Машка. И к своему огромному удивлению получила утвердительный кивок от хозяйки дома. Видимо, положение действительно стало серьёзное, если сама Мария Павловна пошла на такое! До этого ведь не пила никогда – не уговоришь!
Машка соскочила с деревянной табуретки и юлой выскочила в сени. Не успели её подруги разложить по тарелкам солёную капусту и огурцы, как она уже впорхнула обратно (с бутылкой наливки в руках, что сама и делала из разных ягод).
Когда бабки выпили из гранёных рюмок и стали жевать хрустящих карасиков, в комнату вальяжно вошёл огромный лохматый кот Васька, любимец Марии Павловны. Он потёрся о ногу хозяйки и, получив хрустящего карася, улёгся в углу – так, чтобы ему стало видно всё происходящее в комнате.
– Ты, Глафира, кота моего к себе забери. А то он с голоду сдохнет. Он мышей же ловить не умеет. Да и тебе будет веселей.
Глафира, чуть захмелевшая от рюмки наливки, утвердительно кивнула.
– А ты, Машка, забери в шкафу мою розовую шерстяную кофту. Я знаю, она тебе очень нравится.
– Да что ты говоришь? Бог с тобой… – хотела возмутиться Машка, слушая такую крамолу.
– Не перебивай! – строго цыкнула на неё Мария Павловна. – И туфли там стоят. Совсем новые, я их последний раз тридцать лет назад как одевала. Тоже забери.
– А ты… – это она обратилась к Глафире. – Ты же всегда хотела иметь такой фикус. Но они же у тебя не растут. Так ты мой забери! Только сама не таскай, попроси кого из мужиков!
Все трое замолчали.
– Так… Может, ещё по половиночке? – предложила Машка.
И бабки снова выпили наливки и стали доедать  карасиков, водившихся в маленькой речке, что текла уже тысячу лет возле их сонной деревни – где и жили три ветхие солдатки, что по очереди копали друг у друга огороды, да сами на маленькой тележке с колёсиками возили коровий навоз с фермы, для удобрений. И все вместе, втроём, обедали и ужинали – встречая рассвет и провожая закат каждого дня.
Так длилось уже последние лет сорок. А много это или мало по земным меркам – судить лишь Господу богу, а не людям…
Когда уже совсем стемнело, Глафира и Машка помогли Марии Павловне подняться и лечь в кровать с большими белыми пуховыми подушками. Они её в душе перекрестили и, судя по прерывистому дыханию своей подруги, понимали: может, это последний их вечер на этой земле, проведённый вместе.
Выйдя на крыльцо, Машка заплакала.
– Да не реви ты! – скомандовала Глафира, хотя у самой в подслеповатых глазах стояли слёзы. Всё же она понимала: время не обманешь! Оно всегда берёт своё в положенный срок – и ничего с этим не поделать!

…Утром Машка вышла в себе в огород: надо было полить огуречную рассаду. И к огромному удивлению увидела Марию Павловну с тяпкой.
– Так как же это так?
– Что как? – не поднимая головы отозвалась подруга.
– Так ты уже с нами вроде как вчера простилась…
– Ну, так то вчера! А сегодня день уже другой…
Тут на пороге своей хибарки появилась Глафира.
– Кота нести обратно? – не здороваясь со своими подругами, крикнула она через улицу.
– Да неси, чего уж там! – отозвалась Мария Павловна.
– А фикус?
– И фикус неси! Всё равно у тебя засохнет!
Машка тоже исчезла на несколько минут и вскоре появилась на пороге своего дома, уже с розовой кофтой в руках.
– Это уже шестой или седьмой раз ты нас так пугаешь. И всё богу душу отдать не хочешь… – недовольно пробурчала Машка.
– Да я бы отдала! Только он не берёт никак. А картошку окучивать надо – зимой что есть будем?
– Так ты и до зимы, Павловна, жить собралась? – удивилась Машка.
– А что теперь делать-то? Иди лучше помоги, а то что-то руки немного дрожат, тяпку не держат.
…Всходило солнце, а три солдатки с тяпками в руках окучивали картофельные кусты.
А высоко в небе летели журавли. А вокруг пели птицы и вызревала в полях пшеница. И яблоки наливались особым розовым цветом,и издавали  удивительный аромат жизни.