Самый счастливый день

     Наверное, каждый подумает, что самый счастливый день – это, конечно, про любовь. Про первую или ещё какую-нибудь. По умолчанию считается, что наивысшее счастье так или иначе связано с любовью; так пишут в книгах и в кино показывают.
     Однажды я тоже задался этим вопросом: какой день в моей жизни был самым счастливым? И поначалу не смог себе ответить. Ясно было только, что мои скромные амурные приключения явно не тянут на супер-счастье.
     Размышлял я недолго. Оказалось, что мой самый счастливый день – это день поступления в институт. Это было 6 августа 1973 года в Ленинграде. Я поступил в ЛПИ имени М.И.Калинина на факультет радиоэлектроники, физическая электроника.  Хотел стать инженером-физиком. Вполне понятное желание для советской молодёжи моего поколения. Точные науки, естествознание тогда были в почёте, особенно физика. Про учёных-физиков снимались кино, в интеллектуальных поединках физики побеждали лириков. Даже поговорка такая была: что-то физики в почете, что-то лирики в загоне.  А я был отличником, побеждал на олимпиадах. Но упор делал на физику, занимался дополнительно. 
       В декабре 1971 года трагически ушёл из жизни мой отец. Мама очень переживала. Возникли проблемы - с жильём и материальные. И я ещё больше сосредоточился на учёбе. Поступление в институт стало главной целью, сверхзадачей и рубежом. Конечно, это было и у других ребят, кто хотел после школы поступить в вуз. Но у меня всё как-то сплелось в один узел.
     Летом 1972 года я отправился на разведку в Москву, а потом в Ленинград, чтобы определиться, куда поступать. И навестить в Москве дядю Мишу и тётю Шуру в Ленинграде. И вообще развеяться, как сказала мама.  Не сидеть же дома всё лето.
     Я помню, как поздними вечерами смотрел из окна тёткиной комнаты в коммунальной квартире с пятого этажа дома №4 по улице Красной конницы. Внизу двор, скверик и скамейка. Над крышами багровеет долгий июльский закат и виден шпиль Суворовского музея. Я помню волнение, тревожное, радостное чувство от того, что молод, что всё впереди. Но помню «умом», а не «сердцем». Вспомнить сердцем уже не получается: нет того гормонального фона наивной юности, который был тогда.


    Через год, в августе 1973 года я поступал в ЛПИ. Мама взяла отпуск и приехала поступать со мной. Жили мы в той же коммуналке на улице Красной конницы. А тётя Шура летом всегда уезжала на дачу в Дибуны.
    В 2008 году я побывал в Питере, зашёл на улицу Красной конницы. Теперь  это Кавалергардская улица. Во двор дома №4 зайти не удалось, на воротах кодовый замок. Но скамейка и скверик на том же месте.
    
    Вступительный экзамен проходил жёстко. Медалистов собрали в одну группу, человек двадцать. Физика была профилирующим предметом.  Сдавшие на пять баллов поступали. «Не подтвердившие» золотую медаль должны были сдавать все экзамены – ещё по математике и русскому языку. Таким образом, этот экзамен был для меня первым и решающим. Я считал своим священным правом и долгом оправдать медаль и сдать физику на отлично.
     Экзамен принимала комиссия из двух женщин и председателя, который куда-то вышел. Я зашёл в аудиторию вместе с первой группой из пяти самых смелых абитуриентов. Все взяли билеты, сели готовиться. Билет я осилил, но отвечать не решался. Мне хотелось подготовиться получше, предусмотреть все возможные вопросы. Я даже сомневался в правильности решения одной из задач – помнится, что-то связанное с электрическими полями, зарядами и потенциалами. Моё решение казалось мне слишком простым. Может быть, тут какой-то подвох и надо было решить её как-то по-другому?
     Но вот пошёл отвечать первый экзаменуемый. Он отвечал уверенно и быстро получил «отлично». Второй медалист отвечал тоже правильно – другой преподавательнице. Они слушали ответы одновременно и обе задавали вопросы.  И вдруг я понял, что нельзя тянуть, надо вызваться отвечать скорее: промедление предполагает сомнение. В аудитории сидят пять  абитуриентов; две пятёрки уже поставлены, а ведь нужно же кого-то и отсеять. Каждая новая пятёрка уменьшает мои шансы. И я вызвался третьим. Параллельно села девушка, которая отвечала очень плохо. Каждый новый вопрос ставил её в тупик. Кончилось тем, что она не сдала экзамен и убежала в слезах.
     Между тем я отвечал, и по реакции своей экзаменаторши видел, что я ей не нравлюсь. Чутьё подсказало мне ещё раньше, что с ней у меня могут быть сложности, но попасть к другой не получилось, а сидеть дольше означало оказаться последним.
     Она молча слушала и смотрела на меня холодными рыбьими глазами. По её узкому бесстрастному лицу я не мог понять, правильно ли я рассказываю задачу про проклятые потенциалы или что-то не так? А вот другая смотрела на меня с улыбкой и одобрительно кивала головой. Это придавало мне уверенности. Другая тоже задала мне несколько лёгких вопросов. Но «моя» не успокаивалась и предлагала всё новые задачки и вопросы. Решать задачи, сидя перед носом экзаменаторов, вдвойне тяжело. Порой мне казалось, что я не вполне понимаю вопрос, и что она хочет услышать в ответ. Потому что я отвечал правильно, а она всё равно выглядела как будто недовольной.
     Видя это, я твёрдо решил не сдаваться и говорил только то, что знал наверняка и в чём был уверен, чтобы не подставляться. В конце концов, пусть вопросы формулирует чётко! Это было похоже на психологическое давление. Я ощутил  нарастающую во мне злость. Мы вспомнили уже и закон Архимеда, и оптику, и механику. "Весь курс физики хочет на мне пропахать", - подумал я. После провалившейся медалистки вторая преподавательница уже выводила «хорошо» последнему из группы, а моя судьба всё ещё решалась. Я был на пределе.
     Незадолго до этого вернулся председатель приёмной комиссии - весёлый профессор в очках - и встал позади обеих экзаменаторш, опершись руками о спинки их стульев. Он молча слушал ответы экзаменуемых. Поднялся и вышел опечаленный, не оправдавший медаль, пятый абитуриент. В аудитории остался только я и комиссия. Итог первой группы: две пятёрки, двойка и четвёрка; что же светит мне? Я чувствовал, что балансирую на грани. Профессор с интересом смотрел теперь только на меня. Это продолжалось недолго. Он наклонился к своим дамам и спросил: «Что у него?» «Моя» ответила: «Между четвёркой и пятёркой». А её соседка сказала: «Я за пятёрку». Профессор вынес вердикт: «Ставьте отлично.» Потом подошёл ко мне, протянул мне руку и сказал: «Поздравляю Вас!»
     - Спасибо, - ответил я.
     - Что Вы такой мрачный? Вы приняты!
     А я, видимо, был так замучен, что уже не мог улыбаться.
     Уходя, я взглянул на «мою» экзаменаторшу. Она была явно раздосадована.
     Вернувшись домой, я увидел маму во дворе на той скамейке у скверика. Она ждала меня.
     - Ну, что? – спросила мама взволнованно и встала навстречу.
     - Я поступил.
     На-радостях мы купили красного вина и пошли к тёте Зине на Потёмкинскую, чтобы отметить событие. Особенно обрадовался Димка, мой двоюродный брат: появилась возможность выпить на халяву. Он этим делом увлекался. Димка сразу отверг наше вино и выпросил у мамы ещё денег – мама дала на коньяк, но он принёс из магазина две бутылки водки. Что толку-то с того коньяка? Димка поставил старую, с шуршанием и треском, пластинку, и в полуподвальную квартирку вполз бас Шаляпина: "Жил-был король когда-то... Блоха! Ха-ха!" А я чувствовал себя неважно после пережитого стресса. К вечеру даже немного поднялась температура.
     Вот этот день был самым счастливым. Это был итог нескольких лет упорных усилий, количество перешло в новое качество. Это был триумф мечты, первая и абсолютная победа! Была юность и одержимость. Больше таких ощущений я никогда не испытывал. По аналогии можно было бы считать таким же днём день окончания института, но нет, там было по-другому. Было веселее, торжества с гуляньями длились целый месяц, но радость была иная. Меньше искренности, что ли. Меньше переживаний. Меньше страсти.