Зот, сын полицая

                1.               

          Он хоть угловатый и кряжистый был, мощной мускулатуры, а по лесу шёл бесшумно, не то, что я; еле успевая за ним, за своими мыслями и ногами. От заданного ритма, он, то и дело сплёвывал накатившуюся слюну. Крутил бычью шею, чёрными глазами буравя меня взмокшего, с шумным дыханием, с потёртой «Тулкой», и рюкзаком за спиной. 

Недовольно бухтел. В минуты, когда раздражался, я замечал: его организм начинал давать сбои, осечки. Правое плечо, к верху, к уху, начинало нервно подёргиваться, при этом, языком мне, тыкая, сообщая: «Что оказывается: я вообще к длинным дистанциям неподготовленный, с жутко прокуренными лёгкими, с отдельными ногами, не подчиняющимися молодым ещё мозгам. А ещё военный, тренированный называется?!»

Очень сильно хотелось курить. Но приказ, есть приказ, начальника вылазки, — броска: «Ни-ни! И хоть ты «какай» в трусы, но терпи!». От лишнего взмыленного веса, от кривых ног, подо мной ломанулся очередной сук, хрустнула  предательская сушинка.

   — У-у, шо ты как лось, с пулей в башке по тайге ломишься? Мяхче ступай, одним глазом перёд, другим под ноги сотри, зыркай, всё замечай, примечай. Нех…й, порожняком в голове по моей тайге шастать. Есля со мной поплёлся, учись бесшумно двигаться, приметы сразу запоминать, в коробочку памяти с пользой откладывать.

Буравя меня исподлобья, постучал закопченными костяшками пальцев по лохматой своей голове, добавил:
   — Сякое в диком лесу может случиться. Как будешь выбираться?

Человек замолчал, засопел, глянул под трухлявую «выворотину», на стеклянный глазок небольшой воды, задавил очередного наглого овода, сунулся к ней. Попридержав за приклад старенькую «Ижевку», грубый самодельный брезентовый рюкзак-мешок, привычно огляделся. Замял сочную траву, сделал ладони лодочкой, как зверь нахлебался, умылся; рукавом, безжалостно поелозив по квадратному небритому лицу.

С укоризной, вновь глянул на мой лицевой пот, расхристанную горловину, в настойчивые, ещё несломленные глаза, сухо хрюкнул, и вновь медведем бесшумно поплёлся дальше. К намеченной цели, ориентируясь по своим, особым приметам, по своему только небу. Мне помнилось, что далеко-далеко, правее, есть удобная тропа, вместе с рекой змеёй извивается.

Но этот охотник, сильный человек, больше всего ненавидел лесозаготовителей из Северной Кореи и военных железнодорожных строителей. Больше тридцати лет, безвыездно проживший в этих диких местах, он не искал удобных путей. Ходил только своими, нехожеными до этого дорогами. Это потом, через года, узнаю, пойму, почему. Да и вообще, узнаю многое о его прошлой, трудной жизни.

У меня давно уже сложилось мнение, что «коряга-мужик», которому было явно давно за пятьдесят, не дорожил добросердечными отношениями с другими, не искал ни с кем дружбы, плотного контакта. Такой тип людей обычно никому не доверяет, думаю, и в себе часто сомневаются.

Самодостаточный тип, автономной закрытой души, и своего особого взгляда на миропорядок вокруг, был почему-то не женат. Хотя и лицом не страшен, и хозяйственник — поискать! Ползали, летали слухи, вроде в молодости вторая половина была, с сыном, на большую ухоженную землю укатила давно, навсегда.
               
                2.

           Когда вся страна рукоплескала нам, дифирамбы пела великим строителям БАМа, во всех СМИ прославляя наш подвиг, и взаимовыгодную дружбу заготовителей леса и технической щепы между СССР и КНДР, он же, при встрече, находил лазейку в теме, выговориться. До меня донести свою боль, неудовлетворение такой неконтролируемой смычкой, не упуская случая, пройтись ядрёным словцом по всяким местным и не местным, некачественным руководителям. 

Как-то, принимая от меня важную деталь для старенького своего УАЗика, ох, как его эмоционально развернуло, понесло! Перебирая лодочный мотор, в упор, к нему прилипнув, как бы «Вихрю», любимой своей «железяке», мне, занудил, выплёскивая наружу многие претензии.

Он тогда только, как дня три назад вернулся со стороны корейских леспромхозов, их диких лесосек, не миновал и наших бывших стоянок полевых военных городков. Навиделся, насмотрелся, есть что говорить, в уши мне выкладывать. С отборными матами прошёлся по низкорослым «друзьям-товарищам».

   — От этих варваров-хапуг, моя тайга стонет, от боли кричит! А нашим районным и краевым властям, — всё до женского органа! Сколько пожаров в тайге произошло по их вине, сколько зверья загублено, сколько рыбы выловлено браконьерским способом, тебе и не снилось!..

Мужик замолк, сутулым исчез в гараже. Погремев там, вновь вывалился на свет, пытаясь поймать мазутными пальцами резьбу на болтике. Привычно шмыгнул носом, вновь усаживаясь за ремонт, кинул в меня взгляд, сплошь пропитанный сердечной болью:
   — А ты, знаешь, защитник отечества, сколько корейцы лимонника твоей страны угробили, а? Пауза. — Его раньше, до вас всех, зарослей было… куда не глянь. Коротко, плюётся в бок. — Всем хватало! А эти «дружки», его с корнями, понимаешь…  с корнями, суки выдирали. Лианы, с ягодой сдирая с деревьев, что после них уже ничего не растёт. А сколько лесосек брошено неочищенными, сколько гектаров молодого леса безнадёжно уничтожено тракторами, трелёвщиками, а сколько древесины осталось гнить на верхних складах, а сколько самогона нашему брату по хатам таскают, отравой спаивают.

Я давно его таким возбуждённым не видел. Значит, через край — наболело!
   — А ты знаешь, вояка! — вновь зыркнул в меня «человек-коряга», сколько продажные наши торгаши, телевизоров, утюгов, холодильников, мясорубок, швейных машинок, и прочего товара им напрямую уже толканули, вместо того чтобы нам с тобой продать?

Через минуту:
   — Ишь! Молчишь... слепыми вахлаками живёте, ниху... вокруг вроде ничо не видите, не замечаете! Не моё... ну и (вставляет три буквы) с ним!

Я «телком» промычал, что не слышал об этом. Я только о великой дружбе знаю, их огромным красочным вывескам-картинам над домами, за высокими заборами такой тёмной, нам дико непонятной жизни, где монументально «Ким» с «Лёнькой» стоят, улыбаются, друг друга за ручки к себе тянут, под крикливо-визжащие патриотические песни из головастых репродукторов.
 
   — Ты и про живицу конечно, ничо не знаешь, как они со стволов её обдирают?

Я согласительно мотаю головой, точно блею: «Не-е-э!».

Он чёрно зыркнув, вновь открывает рот:
   — Да такой степени алчно мучают его, што дерево просто погибает, лично несколько раз видел такого «мертвеца». Точно с человека шкуру… Так что, вот так защитничек земли русской, обстоят у нас дела... Вздыхает, привычно сплёвывает «наговоренную» слюну. Уходит в себя, сопит, кривыми толстыми пальцами, в какой раз неудобно пытаясь прикрутить деталь.

Знаю: теперь долго будет молчать, от нервного возбуждения, «вперёд-назад» покачивая головой; к уху, подёргивая правым плечом, точно и гостя уже рядом нет.

Что ему мог тогда ответить, не интересуясь жизнью за военным забором, да и когда этим заниматься было? Своих забот хватало! У нас другие задачи и интересы важными документами прописаны были! Знал только-то, что печатали: «Рабочее слово», «Молодой дальневосточник» да наш «Советский воин». А они писали «правильно», — как «сверху» рекомендовали. Я всегда тогда удивлялся, как он, вроде сторонясь всех, выписывая только журнал «Охота и охотничье хозяйство», глубоко знал обо всём. Что ни спроси, на всё своё особое мнение имел. О многом, мы все уже узнаем потом. Во времена долгожданной гласности, просветления, больших надежд, а больше, — когда с этими «товарищами», в июне 1993 года разорвут лесозаготовительные отношения, домой их всех выпрут.

Через многие лета, сидя на лавочке, с его старенькой соседкой, узнаю: как шустрые корейцы сторонились его низенькой избёнки, боясь заполучить в «лобешник», под дых. Ко всем могли вломиться, на ломанном нашем, с неизменной улыбкой подобострастно пропеть: «Здрасти! Здрасти! Самогона нада?» Или: «Телевизера,  стиральна, швейна мшинка, еси?». Многие тогда, так «сплавляли» свой ещё работающий «хлам».  За «копейки», отдавали, чтобы из одного «социализма», поездом, иноверцы увезли в другой «социализм».
               
                3.

                Во времена уже открытости, мы вдруг прочтём, в этих же самых «правдивых» газетёнках, оказывается, про варварское истребление Дальневосточной природы! Надо же, — оно ещё как происходило!!! Проинформируют всех, про места вырубки двадцатилетней давности, поросшие чапыжником — сорным кустарником — и чахлыми кривыми берёзками, где никогда, ничего, путного уже не вырастит, потому что северные леса, не способны к самовосстановлению.

Как будто проснутся в одночасье разные руководители, депутаты, патриоты, специалисты, службы; — затрубят, во все колокола зазвонят о беде, о напасти! О чём, мой неравнодушный знакомый знал всегда! Оказывается, чтобы обнаружить браконьерское орудие, далеко и в лес ходить не надо!

Пишут, голосят, сообщают: Оказывается, «товарищами» безбоязненно расставляются у самой дороги: и капкан на медведя, и ловушки для соболя, и петли для лося, косули, кабарги. Двадцать лет молчали, в «засос» дружили, а тут БАЦ! Оказывается, этими орудиями страшной  животной смерти вся тайга нашего района нашпигована.

Но это будет опосля, а в тот возбуждённый день, он не упустил случая проехаться и по нашим доблестным войскам.

   — Ты видел строитель, сколько по трассе железа всякого вами брошено! А многолетние проливы ГСМ, где даже трава не растёт, с дождями в ручьи и реки вымывается отравой для рыбы. Солдат озверел, по огородам, по домам лазит. Недавно одного поймали из соседней части. Шея как мой палец! Вы што их там не кормите? — гудел чёрный человек, собирая свой старенький движитель.   — Как жили благодатно до вас всех, если бы ты знал. А счас глянешь... бардак везде, всю марь гусеницами угробили, дико исписали. Скока Дикуши ранише на ветках не пугливо сидело, хоть рукой бери! Не поверишь… и брал… до того, не пугливой, смирненькой была. Дык, и рука не подымалась, такую доверчивость угробить.

Недовольно под нос знакомо мычит, короткой шеей в мою сторону крутит, очередную порцию «наболевшего» выдаёт:
   — А счас, и не увидишь, вроде как вся вывелась, подохла…

Вздохнул, на законцовку добавил:
   — Временщики! Чё те, што вы! Страшнее вас, нет никого! Насрёте, нагадите, а после вас, хоть всё прахом… Герои сраные… Тайги и дороги  — хреновы победители…
 
Он никогда не испытывал стеснения, абсолютно не соблюдая законов приличия и такта при разговоре. «Втирал», с нервами «ввинчивал» всегда в уши то, что именно в эту минуту, на душу налезло, в сердце, больно, колюче зашло.

Одно знал я хорошо, конкретно, основательно! Ломовой чёрный мужик любил свою тайгу, и считал её святой, своей, и только своей. С осени, по весну пропадая в ней, в своих неказистых избушках, в погоне за охотничьей удачей. Мне тогда думалось: за большое счастье, считая, если ни разу не встретил другого двуногого зверя, «венца природы» на своём пути.

Всё мирно и ладно было, по закону, пока союз не рухнул. Для беспредельщиков наступили славные денечки, года, золотой времечко. С местными, выборочно якшался, но не дружил. По летней какой «шабашке» соприкасаясь, по интуиции, нюхом чувствуя человека, суть земляка.

Говорили: Помощи никогда не просил, возможно, многих недолюбливая, а кого-то, точно – ненавидя. Это ж кто-то из них, страшную беду в их дом много лет назад принёс, в сосновый гроб вывалил, оставив парня сиротой, очень может быть, не знающего тогда, как дальше жить? Думаю, его многие сторонились, явно, за глаза считая, что яблочко недалеко от яблоньки упало. Хотя?..
               
                4.

           Потом уже, через много зим и лет, как-то в случайной,  добросердечной беседе на лодочной станции, от штатного работника охотничьего общества, под жаркие языки душевного костра, под бутылочку, под «тушняк», я узнаю другую «правду» его жизни. Удивлюсь у огнища! Оказывается, для всех — непослушного браконьера, дикаря, вредителя! Громко тогда поспорю с ним. Ткну тем, что знал от знакомого, сам слышал, видел. Не понравится такая непонятная убеждённость моя, тому хорошему инспектору. Уж больно она вразрез шла, с общим сложившимся мнением о нём.

Правда, и не исключил тогда говорун, подвыпивший тот страж, что надо думать, не сладко приходилось тем несчастным работягам из дружеской страны. Кто на его пути, с незаконным орудием лова встретился, попался, или папоротник орляник нещадно в мешки, варварами собирал, а может рыбу глушил, травил. Такие как Зот, уж точно, к совести не будут призывать. На месте преступления, — стрельнут, бахнут, — и в вечную мерзлоту закапывают, чтобы для червей подольше сохранился, дабы другим вредителям неповадно было пакостить в гостях, начиная с самого 1967 года.

В годы спасительной перестройки, когда многие тайны с архивами откроются, многое прояснится. Когда свобода слова и печати во весь рост облегчённо встанет, язык без страху у многих «наверху» развяжется, низам, давая поучительный пример. Вот тогда ясная картина и просветится для меня, кто был его отец, в страшной той военной молодости, кем и Зот был, молодым ещё парнишкой.

Многое узнается, сопоставится, как его сын другим «вредил», выживая их из своей тайги, не забывая всякой пьяни на углах магазинов, невзначай в уши напомнить, что всё, что за рекой — это его брусничники, охотничьи места, — вроде как наследство батькино, и нехер там чужим и своим болтаться, лазить, обогащаться.

Судя по всему, догадывался, чувствовал, кому надо донесут, скажут, при случае, на встречных курсах, за перекуром сольют. «Тобишь, вам всем остальной округи хватит, а туда ни ногой!» Знал, что пьянь на языке обратную весточку принесёт, обязательно при случае вывалит: «Мол, уймись, Зот, а то тайга большая, пойдёшь, да не вернёшься, как твой батька, когда-то полицай!»

Его отец здесь, когда-то избушки ставил, долго жил, после инвалидности, — отшельником никому вреда не делал. Как оно там, мне неизвестно, — законно или незаконно — возможно соболя добывая, «дикоросы» умело собирая, копеечка к копеечке складывая. Но кто-то ж сука, из своих, все их в зиму разом попалил. Уже вообще-то больному старику, на его тропе хитро яму вырыл, пик навострив, особо смертоносно наставив.

Беспроигрышно, продуманно настроил пропащий человек те острые кончики, зная досконально пути и путики незлобного отца, пусть и замаранного перед советской властью в годы войны, когда армия отступая, бросила деревню на произвол немцу.  Но он же, своё оттянул, отбарабанил, отсидел, строгим законом, на вечное поселение, безвыездно сюда был направлен жить и работать. 

По-видимому, с той самой страшной смерти отца, всё сломалось в психике, в душе, в сердце у молодого тогда ещё Зота. Через года, мною узнается: оказывается — юного партизана с Волынщины. «Суки все, — только тихие, скрытные! — это уж точно, — думал он! В кого пальцем ткнуть, с кого спросить за смерть невинного человека». Ненавидел безвольную власть и законников в пагонах, за то, что до конца не разобрались; не нашли, не выяснили, к суду убийцу не призвали. Получается: мол, ну и хер с ним, — на одного меньше бывшего предателя.

Судя по всему, закусил обиду и злость мой знакомый, ни на час, не выпуская эту гремучую смесь из своего тёмного нутра. По всей вероятности догадываясь, кто тогда мог такое совершить. Очень может быть, когда ночью раз, вернувшись из тайги, увидел как горит баня у того человека, уже врага, только усмехнулся, скаля в похолодевший воздух фиксатые зубы, просипел: «Так тебе и надо! Гореть тебе, ярким пламенем, не проснувшись, гад!»
               
                5.

               Сильно тогда погорели те люди, по обоюдности видимо закусив друг на друга удила, следователю пальцем уже указывая на Зота, проклятый кривенький его дом. Но, слава богу, умный попался следователь, как и свидетель из своих, подтвердив его алиби. Установили, выяснили разные специалисты правду: «От печной разделки — пыхнуло, петухом в небо банька ярко взнялась!». — «Какой хозяин, такая и разделка», — плевался народ, пожарища свидетели.

Повторюсь. Это было давно, многое будет ясно потом: и то, что жена полицая, мать партизана Зота, в голодном 46-м от голода умрёт. И то, что Зот, под угрозами не отречётся от отца. Оказалось: бывшего раскулаченного землепашца, крестьянина, у которого два старших сына в ссылке в Сибири погибли в зиму лютую, провалившись под лёд, — спасая друг друга. Одно только навсегда не ясным останется для меня, почему после 1956 года, попав под Хрущёвскую спасительную реабилитацию, остатки семьи не уехали на родину из этих диких мест.

Это всё так сложно и неоднозначно закрепится в моей голове потом, а пока два человека шли, ломились, преодолевая мелкие ручьи, через местную не густую тайгу, сторонясь всяких хоженых троп, дорожек, утоптанных мест. Мы двигались в его владения, на его благодатную землю, где, как он говорил всегда больше солнца и зверей. А всё, потому, что он по-особому любит эти места, оберегает, лишнего никогда не хапая, не забирая, в реке не вылавливая. Я только там, в объятиях природы, наедине, увидел и понял, как ему нравиться чувствовать себя хозяином глухого уголка богатой дальневосточной земли.

Мы тянули путь к чужому солонцу, явно кем-то из своих, так умело и грамотно  оборудованном на «его» земле. Он, как противник всякой весенней охоты, считал так же недопустимым бить зверя на натриевом «лизуне», когда зверь, готовясь к продолжению рода, от недостатка минералов в организме, просто «дуреет», забывая о всяких мерах предосторожности, в таких обманчиво-солёно-сладкий местах. Сколько он их организовал сам, приваживая и сохраняя копытного зверя, в своём уголку хрупкой природы и маленького рая. Как говорил, ни разу не подняв ствол вверх.

Чужое вмешательство, он считал  наглостью, и поэтому, вдруг, с вечера появился на своей «трахоме» возле моего дома. Возможно, по поведению отдельных личностей, приметам улицы, отдельных домов, в небе, под ногами, в воздухе, понял: «Надо выдвигаться, именно завтра, с ночи туда»

Я недоумённо сразусь взбрыкнул: «Летом, с ружом в лес — боже упаси! Я не браконьер!» Он тут же встрял: «А тебе, и захочешь пальнуть, не дам сам!  Мы на важное дело едем! Настоящий, махровый вредитель должен появиться там, его надо выследить, не дать пагубное дело сотворить, долго-долго ждать, но за ручку, кровь из носа, схватить! Понял братан!?»

Я заряженный уже давно, на очень важные свои дела, начал  «сковычать» ему в спину, в шаг, стараясь отложить день выхода, категорически не желая рушить,  намеченные планы по хозяйству.

На крыльце сухо кашлянул, твёрдо послал меня на три буквы. Вернулся, нагло выхватил из моей тарелки крючкастыми тёмными пальцами кусок мяса, кинул в рот, стал, чавкая жевать. Отвернувшись, высморкался, и пошёл со двора, широким болотником задев метлу. Та, падая, ударила больно моего любимого щенка, — скулящее подрастающее поколение рабочих собак.

Под кривой, жутко шрамный нос, бухтел: «Мол, он и не сомневался, что с меня охотник никакой! Так, диванный пиз…обол, военнообязанный мечтатель!» Мгновенно пришлось менять мысли в голове, души позицию, соглашаясь — собираться, крикнув уже вдогонку: «Ну, а рюкзаки большие тогда нах... брать?» Он не оборачиваясь, втискиваясь в свою рухлядь, нехотя рубанул: «Это…  если поздно уже придём!».
               
                6.
               
           Впереди, самое видное, неудобное место для ходьбы – марь! Вывалившись из чащи, замерли на краю, вглядываясь в скучную редколесную кочкастую плешину. «Онн там!» — сказал угрюмый человек, короткой рукой, с обрубками двух пальцев, ткнув в воздух, — вперёд, где ельниковая щербатая чернота виднелась густой полоской. «Там же река проходит!» — успокаивая дыхание, сказал я. В голове, в воображении, орлом летая в небе, вырисовывал диспозицию окрестностей. «Не-е, речка та-ама» — ответил ведущий, тыкнув намного правее, добавляя сразу: «Сотри за своими ногами, чтобы слушались, глубины воды не боялись, здесь её везде. Только не чвякай, не хлюпай, под обувку сотри, мягонько ступай, как я! Во все стороны округи зыркай, приметы-приметы, башкой, глазом засекай. Сякое может быть, случиться…».

Через большое время, уже анализируя этот роковой выход, пойму, что эти все настырные «нравоучения», по всей видимости, остались привычкой ещё от партизанских страшных лет.

   — Мож передохнём, а?.. Пересупонимся, а? Да, и жрать уже хочу давно, — заступился за себя я.
   — На чифан, ты ещё не заработал! А вот «передых» сделать, портянки поменять, это надо!

Он улыбнулся, глядя на шевеление гнутой травы, видно радуясь хорошему ветру.
   — Для нас дует, с нужной стороны! Сотри помощник, нам главное счас не выказать себя, в моё место дойти, спрятаться. Готов бесконечно ждать удачу, а?

Я согласительно боднул взмокшей головой прохладный воздух, рукой показав на близкого рябчика, на ветке. «Пусь!» — улыбнулся человек, вроде даже похорошел впечатлением лица, что-то интересное рисуя в своём тёмном мозгу. Как заведено по жизни, все свои планы до конца нераскрытыми оберегая в голове. Что-то вырвано брякнет, ляпнет, и попробуй, догадайся. Всю схему будущего спектакля, захвата, пленения, — пойми!

Приметил: он на природе очень часто улыбался, как будто отходил, внутренне успокаивался в лесной чаще. Человеком, соучастником общего счастья себя возможно чувствовал, охранителям несметного богатства представлял.

Привалились к валёжине, он без спроса, и вопроса, начал вдруг рассказывать, как он первого своего медведя с отцом взял, жимолость в распадке собирая. Шутил, смеялся, как чуть в штаны не наложил от внезапного страха, забыв курок взвести, на спусковую скобу всё нажимал и нажимал, и пукал и пукал — портя звенящий воздух, медведю настроение.

Отчего, дикая рычащая махина вдруг остановилась, на задние лапы перед ним встала, выпрямилась, брезгливо морду от вонизма скривила, — тут ему, от Зота-партизана, и прилетело прямо в сердце. А недалеко сидел отец, бывший староста деревни, — полицай, весь белый-белый, не зная какими словами верного сына похвалить. 

Неузнаваем был человек в этом лесном раю, где ему всё понятно и ясно. Где твоим делам и поступкам, свидетелем является только один Господь бог! С таким, — другим, мне было спокойно, и надёжно на душе. От него тогда, человечного, ранимого, отходчивого, веяло глубокой сердечной добротой, защитно уставшей скрываться, прятаться от всех. О наличии оной, я бы раньше, с любым, точно поспорил.

Небо только заходиться начало светом, редкие птицы пробуждались, переговариваясь друг с дружкой. Пахло ароматной прохладной свежестью, и разнообразной густой насыщенной зеленью под нами, вперемежку с сыростью. Хотелось очень курить, но я терпел, зная, как он относится к этой заразе, тем более при таком марш-броске!

Выходя из-за дерева, застёгивая ширинку, мужик сам себе задумчиво выговаривал, в памяти, явно летая уже над конечной точкой: «Это ж сука, соляркой даже залил... Как падла, мяса тебе хочется!.. Будет тебе всё… — будет!..» Я не стал его тревожить вопросами. Знал: придём на место, всё и раскроется и узнается.

«Сё!.. Пшли!.. Зыркай! Зыркай под ноги и сторонам!» — строго сказала чёрная «коряга-голова», и, сутулясь, первой сделала шаг в косматые кочки, шестом щупая трудную дорогу. Я по местной мари не любил ходить, а кто любит? Перебирая с темпом, со скоростью, иногда цеплялся за крепкие травы; бывало, внезапно запинался, боком заваливался, носом летел, падал. Он злился, сопел, но в этот раз, ничего не говорил, потому как, сам пару раз «разъехался». Ему нужна была общая тишина, внутреннее большое сосредоточение.

Он точно вёл к цели. Из-за наших сырых спин, ярко выпуская на волю, большое яркое светило, открытыми частями тела уже чувствуя его живительное тепло, благодать. От просроченной армейской «Деты», в лесу заедала кровососущая мелкота. На полуголой болотине же, на ветру, стало чуть легче.
               
                7.

        Оставалось, совсем чуток, и вот-вот, густой лес встретит нас, пахучими пихтовыми лапами обнимет, по приметам укажет Зоту, чужаков — обнаруженный солонец. И, как он, на последней стоянке, ещё недавно, по нужде прячась за толстой сосной, еле слышно обронил: «…Недостроенный высокий лабаз, удобно застрявший на смычке трех сосён, откуда вся округа, как на ладони видна»

Вдруг, глухо, выстрелом стукнул в уши воздух, с эхом понёсся, рассыпался по дикой округе. Заорала, закаркала одинокая ворона, подпрыгнув на худой сушине от внезапного звука. Мой ведущий непонятно, чуть дёрнулся, как-то в секунду сник, выпустив шесток, подогнувшись в коленях. В плечах сделался меньше, обеими  руками резко схватившись за живот; «тюфяком», мордой, падая в горбатые лохматые кочки, дико страшно, не своим голосом, резко крикнул, тотчас оживив всех мурашек на моей взмокшей коже: «Сёж убили!.. Убили... суки! А-а-а-ы-ы-ох!»

Я от такой дикости, от страха онемел, интуитивно, трусовато падая на колени, на бок, скидывая вещи в сторону, стихийно ожидая очередную тяжёлую пульку в свою, в один миг взмокшую, набухшую от бешеных мыслей башку. Но воздух больше не стрелял, он видно ждал наших действий.

Я низко-низко, точно мышонком попытался защемиться между кочек, воды; уже соображая, что Зота, точно, страшно, подстрелили. «Коряга» застонал, пытаясь ужом скрутиться от боли, принять более удобную позу, но не получалось, он битым зверем лежал в воде, ладонями зажимая крепкий свой живот.

Я, полностью онемел от чудовищного случая. Лихорадочно представляя, как моя дурная голова, танцует на целике оружия дикого убийцы, скользким «налимом» пополз к нему, ещё не зная, что делать с таким большим человеком, неудобно застрявшим в его любимой тайге.

Начал что-то лопотать, про то, что надо как-то перевязать, назад, в обратный лес выползать, ещё настойчиво про то: «А кто это мог сделать, и за что?»  На что, от боли, от жуткого неудобства, он дико матерился, каменея лицом, скрепя зубами, сразу неузнаваемо поменявшись цветом кожи. Губы сделались сухими, сине-фиолетовыми, щёки мгновенно незнакомо ввались, шея тоньше вроде стала, и не такая мощная как раньше, дико остро выпучив заросший кадык.   

   — А-ах!.. Как опоздал..! Ы-ы-ы!.. ах сука, как больно!— простонал извивающийся человек средь кочек, стараясь не выпустить из себя жизнь, отбиваясь от острой старушечьей косы, не убирая большие ладони от живота, сквозь плотные пальцы которых, уже просачивалась красная краска его особой крови.
   — А-а-у-у! Знал сука, к-куда бить!.. Знал-л!.. су... су... ы-ых (Зот, от боли скрипит зумами, всё больше чернея лицом)  — Слу... слышь... дуй назад!..
 
Прерывисто дышит, пытается посмотреть вперёд, что-то, по своим приметам в высокой черноте леса увидеть. Но, голова вновь заваливается, плюхается в воду. Я продолжаю боком, ужом крутиться, свой рюкзак, подкладывая под его голову.

Трясущимися руками закуриваю, тягаю и тягаю густо, много, в себя дыма. Мозг тотчас насыщается, пьянеет, заставляя язык вновь сковычать, упрашивать: может на себе назад поволоку, здесь негоже бросать. Он только знакомо хрюкнул, плюнул, зная свои килограммы, искоса метнув взгляд в мои веса, загнанным зверем, вновь прохрипел:
   — Зай... зайцем браток дуй!.. Вези… (затих) —  немедля дохтора... ух, как печёт! К реке беги, по тропе-е… Сё здесь… сё брось!.. Не ссы!.. Тебя он не тронет...

Дышит тяжело, вновь стонет, правой толстой ногой, резиновой обувкой пытаясь сорвать с места головастую, лохматую кочку, которая так мешала ему выпрямиться, жить! Но силы уже были не те, и он обречённо затих, уткнувшись взором в большой лоскут зелёно-изумрудного мха.

   — Вот м-мой первый, верный спаситель! Сколько он нас когда-то выручал... ы-ых жизь моя... мелкая копейка... — простонал раненный, сразу дополнив:
   — Не забудь газе… газе...
Опять замирает, стонет, хрипит:
   — Газету располовинь… высоко… на ветки повесь… обратно легче…
Затих, стонет, серые глаза вскидывает в синеющее небо, без одного облачка.
   — Ну… давай… дуй браток… — Ну-у, при!..
               
                8.

          Запихав газету за пазуху, прытко пополз, сознательно, всё ниже и ниже клоня голову, ожидая очередного хлопка, недалёкой пули — быстрого прилёта. В след тут же услышал.
   — С «нарезнухи» с-саданул!.. Вкладыша!.. Слышь?.. Зубана... ствол!
Уже еле расслышал, не разобрал, но вроде как:
   —  Браток, ты беги-беги… сильно… не бойся! Он тя...

Я выскреб остатки смелости в душе, резко встал, приостановил дыхание, и что есть духа, побежал. Горбатясь, в сознании делаясь совсем маленьким, как он просил, как он видно умел! Как потом, через года, я не раз представлю, возможно, его батька-полицай хорошо знал, или видел, как трудно попасть в такого крохотного человечка, бегуна, у которого душа букашкой трусливо прячется в пятки. Прыгая на чьей-то холодной мушке, так хочется выжить, из стороны в сторону тело своё, бросая, падая, вновь через страх подымаясь. Попробуй в такого «зайчика» прицелься, попади! Кто его знает, как оно на самом деле тогда у его родича было, как и у Зота, награжденного медалью «За отвагу». О чём узнаю в кабинете хмурого следователя.

В лихорадочном пылу, виляя звёрьком среди кочек, редких сухих валёжин, в очередной раз больно падаю, на крепкую ещё макушку лохматой кочки. Ломаю громко сук, показавшийся в возбуждённой голове, чутких ушах, — выстрелом в спину! Как косой подкошенный  — утыкаюсь «рылом» в светлую болотную жижу. Принимаюсь жадно,  взахлёб, пить, еле успевая сплёвывать, сгнившие листочки, липкую мёртвую траву.

«Ха! Слава богу! Показалось!» И снова зайцем бег, к густому лесу, к спасительной тропе продвижение. Голова, от мгновенной нагрузки становится «пульсаром». «Всё! Хватит зайца мучить! Если бы он хотел и меня насадить на пульку, он бы, там ещё со мной расправился» — думает моя одуревшая голова, убавляя ход бешенных сырых ног.

А вот и добрый лес! Разорвав газету, нанизал их приметными издалека метками на редкие мёртвые сушины. Ну, курильщик, — держись! Мучить буду до последнего, так как по тропе побегу, без остановок и перекуров. В болотине умирающий Зот, с лекарем меня ждёт.

Умывшись в реке, затянувшись, побежал, понёсся, в голове выстраивая схемы правильного пути, продвижения. «А-а! УАЗ… ключ-то не взял!» — вскрикнула заполошенная натура, огибая очередной поворот быстрой, не глубокой реки. «Транс-дец-пипец» — какая оплошность, ошибка!.. Значит надо резать, сокращать лесной путь, чтобы попасть на дальнюю грунтовую дорогу.

Несутся ноги, стучат сапоги, а в черепушке — мозги, с одним и тем же вопросом: «Неужели не там срезал, рано взял вправо?» Уже два часа позади, и большие километры от Зота, от места ЧП. А мне до сих пор не ясно, куда я бегу, несусь, сплёвывая на ветки липкие, тягучие слюни. Что так и норовят, вылетев, — не оторваться, а обратно вернуться неприятной липкой массой на рот, на лицо, на губы прилипнуть.

Рукавом такие тру, размазываю, в сердечке уже окончательно сомневаюсь, трушу, что не туда шаги делаю, спешу, переживая, что вот-вот сердце из груди окровавленное вывалится. Оно давно в разнос идёт, на грани качает, живёт. «Всё ясно, — заблудился слабак, бездарный охотник, трепач, мечтатель!.. Как прав ты был всегда Зот! Прости «коряга»! Я, правда, «блудканул»! Не знаю теперь, мой чёрный небритый друг, куда мне бежать, где эту дорогу искать?..» — ноет и ноет в полной растерянности взмыленная натура, ломясь, куда глаза глядят. 

«Ф-ту-у! Ф-ту-у!» — как знакомо, спасительно, где-то справа проревел тепловоз. Ура! Там железка, спасительная бесконечная колея! Там дорога! «Но, почему?.. Как так?.. Она же далеко-далеко слева проходит. Да и реку, надо перейти, на тот берег попасть, углубиться, чтобы встретиться с путями, с рельсами…» — очередной ребус задает сама себе голова. Окончательно уже понимая, — что «поехала», с правильных рельс сошла, давая команду ногам ещё шибче нестись, через кусты сохатым ломиться.
               
                9.

      Вывалился, выполз «никакой» на «гравийку», чуть под колёса комфортабельного немецкого грузовика Магируса не попал. По общим природным картинкам, знакам на трассе, уже понимая, что точно, удачно срезал, сократил! Патлатый, усатый «бич» за рулём, он на БАМ гроши приехал зарабатывать, по чекам многие «Жигули» приобретать, да и свой домик на Украине ввысь достроить. Про это он, подбавляя скорость, — рассказывает мне, прямиком к больнице летит, к умным врачам, которые согласно инструкции, — сразу набирают номерок милиции.

И вот «буханка» с крестами, и УАЗка с мигалками и сотрудниками, несётся в направлении Зота «трахомы». «Ну, теперь батенька экзамен твоим глазам, памяти» О чём всегда нудел, подбитый бедный Зот, всегда повторяя, в темечко, нудно, провидцем мне вдалбливая: «Сякое мож случиться… запоминай!..»

Я впереди, важная толпа сзади, — с носилками, с чемоданами, с папками, с фотоаппаратами, с женщиной доктором, которой, совсем тяжко даются лесные заросшие дороги. Мне теперь нельзя опозориться, я сегодня где-то здесь шёл... «А вот знакомая, вывернутая сосна, и рыжая вода в яме». Боясь уйти, захватить лишнего «лева», зная хитрые шаги правой ноги, которая так и норовит, твой ход загнуть влево, сделать искривление, крюк, — я сознательно беру и беру чуть правей.

И, от! Ура! Ура! Мы у реки, на знакомой тропе. Все идут, молча, потому что с непривычки тяжко получается. Особенно жалко несчастную пожилую женщину. Потный капитан на ходу пятую курит, противно дымит, вспоминая, как на этой реке хариуса с другом лет десять назад ловил.

А вот и знакомые впереди газетки, от ветерка белыми флажками-метками колыхаются, указывая мне, где делать точную «своротку». «Умно! Умно!» — говорит пожилой другой врач, поправляя очки на переносице. Лекарям ломаю шесты. В глаза, в уши — небольшой инструктаж, слово в слово, как Зот, совсем недавно меня учил, как я потом понял, не раз в войну в болотах со всеми прятался, спасался, жил. Ступаем в угрюмую  марь, идём.

«Зот!.. Зот!..» — хотелось мне крикнуть на всю цветущую зелёную марь, уже давно открыв в себе второе дыхании, вылив из себя весь пот и соли, оставив их белыми разводами на спине, под мышками, в паху. Пожалуй, ещё, с гулким эхом дополнить: «Я запоминал всё... как ты просил! Зот!.. Зот!.. Я веду к тебе «дохтора!». Горлом, что есть мочи проорать: «Потерпи браток! потерпи!».

Чтобы скорей приблизить место страшной трагедии, тихо злюсь на медлительный служивый и докторский народ. Так неуклюже, некрасиво, переставляющий конечности средь горбатых лохматых кочек, боясь упасть, нечаянно намочиться, пораниться.

Зот лежал в той же позе, с какой он проводил меня в такую долгую, и трудную дорогу. Только голова его, давно нечесаная, лохматая, с мелким застрявшим мусором в лохмах, была кадыком, подбородком, полуоткрытым ртом, неестественно вскинута к небу. Стеклянные серые глаза, с обгоревшими коротко ресницами, (нечаянно, от вспышки бензина) были широко открыты. Будто живые, следили за одинокими, взбитыми белой ватой облаками, вяло уплывающими куда-то в сторону далёкого Охотского моря.

Я стоял не чувствуя сердца, внутри жизни. Мне казалось, что «чёрный коряга» вот-вот скривится, ещё больше почернеет, оскалит свои дешёвые фиксы, и знакомо, с ухмылкой проскрипит: «Эх! Браток!.. Браток!.. Что ж так поздно?..», — этим конечно сделает мне невыносимо больно. Вдруг, чёрная падальная муха, хозяйкой выползла из глубокого серого нутра его кривого уха, с удовольствием почистила лапки, явно радуясь, что отложила яйца, а может его многолетней серы пожевала… кто его знает?

Краснолицый врач наклонился, тихонечко потянул его руку от пробитого живота. На застывшей, растопыренной ладони лежала кровавая зелёно-изумрудная лепёшка, так знакомого болотного мха. Его любимой тайги, молодой партизанской жизни, — первый, верный спаситель, в этот роковой раз, увы, оказавшийся таким бесполезным.      

                12 июля 2020 г.