Карантин

               

     За окном было тихо и пасмурно. Паша лежал и смотрел в серый потолок,  вяло размышляя о жизни. Поиск ее смысла или ответа на вопрос «зачем он живет?», Пашу давно уже не интересовали. Однажды он все для себя решил и больше на этот счет не заморачивался: живет он, потому что его родили папа с мамой, а смысл этой жизни заключен в ней самой  – живи сам и не мешай жить другим. Сегодня мысли его были не высоки и ограничивались размерами комнаты.
    Было еще рано, но спать не хотелось. Вставать он тоже не спешил, да и куда вставать-то? Он перевел взгляд с потолка на небо и обнаружил, что они одного цвета. «Да, жизнь стала серой, что там что здесь», думал Паша. Он скосил взгляд и посмотрел на спящую рядом Машу. Когда-то он мог подолгу смотреть в ее лицо, разглядывая дорогие ему черты, но последнее время  это лицо не вызывало у него никаких нежных чувств. Мысль о том, что он раньше находил в нем что-то близкое и родное, вызывало у Паши раздражение. Маша, почувствовав на себе взгляд, открыла глаза. Увидев смотрящего на нее мужа, она произнесла глухим голосом «О, господи!» и перевернулась на другой бок. По матрацу прошла небольшая волна, и Паша тут же воспользовался случаем:
- Жрать меньше надо! – злобно произнес он.
- Не жрать, а есть, деревня, - парировала жена. Маша знала, что Паша родился в Ленинграде и давно приехал работать в Москву, где они познакомились и поженились, но не могла упустить возможность съязвить мужу. Он хотел сказать в ответ что-нибудь обидное, но говорить было лень, и Паша глубоко вздохнул и, махнув рукой, сел, свесив ноги. Ему показалось, что небо просветлело. Он с надеждой подошел к окну и увидел, что облака поредели, и стало пробиваться солнце. Про жену он уже не помнил. Паша почувствовал прилив сил и подумал, что может, сегодня будет лучше, чем вчера, может, стоит сделать что-то нужное. Он стоял и улыбался пришедшим в голову мыслям. Найти чего-то нужного у него не получилось, и он бесцельно смотрел на пустынную улицу, думая о том, как люди любят себя обманывать разными пустяками. Улыбка сползла с его лица, а вместо нее появилась горькая усмешка.
- Причем тут солнце, - громко произнес Паша. Жена уже не спала и, повернувшись, спросила:
- Ты что кричишь?
Он отошел от окна и с видом превосходства повторил:
- Солнце тут вообще не причем.
- Солнце - то тебе чем не угодило? – не без ехидства спросила Маша.
Паша посмотрел на нее как на безвозвратно пропащего человека и вышел из комнаты. Ни в туалете, ни на кухне никого не было. Дети и теща Нина Павловна еще спали, и он, вдохновленный одиночеством, начал готовить себе завтрак. Понимая, что его радость не долгая и закончится с появлением кого-либо из семьи, Паша заранее начал мрачнеть. Он представил детей, громко спорящих и сражающихся за очередь в туалет, жену, выходящую из спальни в новом розовом халате с попугаями, в разрезе которого периодически появлялась пухлая нога. Особенно, он занервничал, представив Нину Павловну, выплывающую из его кабинета в бордовом бархатном халате с косынкой на шее, в которую она не то покашливала, не то почихивала из-за невыясненного аллергена, существующего в их квартире. В теще Пашу бесило все: от наигранного веселого тона, усиленного фальшивой улыбкой, до возможности спать в его кабинете, несмотря на им самим предоставленную такую возможность. Нина Павловна не могла засыпать в больших пространствах, каким по ее разумению была гостиная, объединенная с кухней, и по ночам просыпалась из-за разных плохих видений, не посещавших ее в уютном кабинете зятя. По этой весьма уважительной причине и по настоянию жены Паша пустил тещу в кабинет. Даже детям было запрещено там играть, а Нина Павловна получила его в свое полное распоряжение почти на полдня! И в какие игры она там играла, какие планы вынашивала, он не знал. Этот вопрос все больше стал занимать Павла. Он с большим вниманием начал наблюдать за тещей, ее перемещениями по квартире и произнесенными ею фразами. Нина Павловна была не молода, но сохранила слегка располневшую, но еще статную фигуру и прекрасную упругую кожу, которую передала двум своим дочерям. Она была миловидной дамой со слегка завышенной самооценкой, но имеющей успех у опытных мужчин. Маша заметила повышенный интерес мужа к матери и объяснила его по-своему. Она старалась не оставлять их одних, хотя ревности не испытывала, но очевидно срабатывало чувство собственности, присущее большинству женщин в отношении предметов им принадлежащих, когда возникала опасность их лишиться. Паша был таким предметом.
     Все-таки этот момент настал. Дверь рывком открылась, отскочила от напольного ограничителя и ударила в лоб Дашу, старшую сестру Саши, бегущего следом. Квартира наполнилась истошным воплем девочки. Ее брат, увлеченный борьбой за туалет, проскочил мимо, но, испугавшись крика сестры, остановился и удивленно спросил:
- Ты чего?
- Больно! Ты зачем меня толкал? – плаксиво спросила Даша.
- Я же не специально, - виновато ответил брат.
Из спальни на крик выскочила Маша, и ее полная нога появилась между полами халата с попугаями:
- Ну что опять? – зычным голосом спросила она.
- Сашка меня дверью ударил, - пожаловалась Даша, не переставая тереть лоб.
- Ничего я не ударил, просто бежал за ней, - оправдывался Саша.
Паша безучастно наблюдал за происходящим. Больше всего его раздражала голая нога жены. «Почему попугаи? Что за бред?», думал он.
- Ты можешь мне ответить на один вопрос,- обратился он к Маше. Она перевела взгляд со лба дочери на мужа и, не выпуская из рук голову девочки, застыла в ожидании.
- Какого черта ты купила этих попугаев? Ты что, зоолог или что? – разразился мучавшим его вопросом Павел. Маша отпустила замолчавшую дочь и, прищурившись, предчувствуя скандал, ответила:
- Значит тебе не только солнце, тебе и попугаи не нравятся? Может еще чего тебе не нравится? Скажи, а потом я скажу, что не нравится мне.
Паша словно ждал этого вопроса и, опершись руками на спинку стула, решил пройтись по всему списку:
- Мне не нравится этот пошлый халат, мне не нравится твои торчащие из него ноги, не нравится твоя фигура, - для наглядности он выставил вперед свои локти, - твое лицо, особенно, когда оно улыбается и становится похожим на лицо твоей матери!
- А при чем тут моя мать!? – с негодованием закричала Маша, - Я давно заметила твое особое к ней отношение, - продолжала возмущаться она, не замечая противоречия между словами мужа и своими подозрениями. На пороге кабинета появилась Нина Павловна в бордовом халате, но без платка, отчего смотрелась не одетой. Она взглянула на внуков и тоном, не терпящим возражений, скомандовала:
- Давайте быстро в свою комнату!
Когда дверь тихонько закрылась, она улыбнулась и спокойно обратилась к зятю:
- А что не так с моим лицом, Павел?
Он молча смотрел на нее, не находясь, что ответить. Наконец, поняв, что перегнул, произнес:
- С вашим лицом, Нина Павловна, все в порядке.
- Тогда, что не так с лицом моей дочери? – решила она прояснить вопрос до конца, - И давно тебя так волнуют наши лица?
- Да меня лицо Маши вообще не волнует. Другое дело ваше… - Паша еще не успел осознать сказанного, как словно гром прозвучал вопрос жены:
- Так ты запал на мою мать?!
Глаза Паши округлились, и он стоял сбитый с толку, не зная, что ответить. Нина Павловна от неожиданности тихо не то покашливала, не то почихивала в кулак. Маша почувствовала себя хозяйкой положения и стала приводить примеры повышенного внимания мужа к теще. Паша чувствовал себя приговоренным за преступление, которого не совершал и понял, что надо заканчивать весь этот бред. Он постарался успокоиться и сел за кухонный стол, на котором стояла кружка с уже остывшим чаем. Маша посчитала, что приведенных аргументов достаточно и стояла с победоносным видом, скрестив руки на груди, точно так, как показывал недавно Паша. Нина Павловна в смятении присела на диван. Она не казалась обиженной, скорее, была задумчивой, а на щеках появился еле заметный румянец. Из детской не доносилось ни единого звука. Павел отхлебнул холодного чая, потом отхлебнул еще и с третий попытки выпил кружку до конца. В квартире стояла абсолютная тишина, совсем не обычная для утренних часов, но это никого не удивляло, на всех давила гнетущая атмосфера, схожая с ожиданием неминуемой беды, как будто взрыв произошел, но ударная волна еще не докатилась. Паша понимал, что молчание работает против него. Чай придал бодрости, и он примирительным тоном произнес:
- Так можно договориться до чего угодно. По-моему мы хватили лишнего. Давайте успокоимся и разберемся. Он посмотрел на Машу и произнес:
- Ты же понимаешь, что этого просто быть не могло. Мы работали, Нина Павловна, слава богу, жила у себя, мы собирались вместе только по праздникам и то не всегда. И вообще, она мать моей жены! Маш, ты чего?
Мария не меняла ни выражения лица, ни позы. По беспокойным глазам было видно, что она колеблется. Паша решил помочь ей с выбором и обратился к Нине Павловне:
- Скажите вы, что этого просто не может быть. Вы же женщина, такие вещи чувствуете.
- Я бы не хотела вмешиваться в ваши отношения, и поэтому отвечу «Нет, этого не может быть», - сказала Нина Павловна, глядя перед собой.
- Что значит «поэтому»? – удивился Павел, - а если бы не наши отношения, вы бы сказали «может»?
Разговор стал принимать не желательный оттенок, и Нина Павловна решила его не поддерживать. Она встала и, сказав, что ей нужно в ванную, скрылась за дверью. Павел проводил ее взглядом, который не укрылся от Маши.
- Это что сейчас было? – спросила она. Он посмотрел на жену и безнадежно  махнул рукой. Она опустилась рядом на стул, и так они просидели несколько минут. Тем временем Нина Павловна переместилась из ванны в кабинет.
- Ну что будем делать? – нарушала тишину Маша.
- В каком смысле? – уточнил Павел.
- Будем разводиться?
- Маш, ты дура? – не выдержал он. Вся абсурдность положения его бесила, но больше всего он был возмущен Машиной готовностью, вот так на пустом месте придумав повод, взять и развестись! Он не мог осознать, что можно перечеркнуть все десять лет, прожитые вместе, радость от рождения детей, покупки квартиры, поездок на отдых и многое другое - всю их жизнь! Павел смотрел на жену, ожидая хоть какого-нибудь понимания, но не видел в ее глазах ничего, кроме тупой уверенности в своей правоте. Маша сидела со скрещенными на груди руками и упрямо смотрела в одну точку. Вдруг, словно пораженная током, она повернулась к мужу, и Павел понял, что током было слово «дура».
- Значит, я дура? А кто же тогда ты? Шкодливый пес, развратный сладострастник или, может, законченный импотент? – разразилась сумбурной тирадой Маша. – Объясни мне тогда, зачем ты шарил маслеными глазками по всей квартире за моей матерью. Думаешь, я не видела, как ты прижимал ее в танце на восьмое марта?
Паша понял, что разговор становится не управляемым. Он еще раз попытался подключить логику и с расстановкой ответил:
- Парный танец предполагает определенное сближение, оно может быть меньше или больше, это же танец. А следил я за Ниной Павловной, потому что не понимал, что она может так долго делать в моем кабинете. У меня там бумаги, компьютер, деньги, в конце концов. Он еще не закончил фразу, как дверь распахнулась, и на пороге появилась Нина Павловна. Вся ее гордая осанка и жесткий взгляд говорили о глубокой обиде. В руках у нее была сумка, с которой она приехала и кожаный клатч. Вытряхнув их содержимое на диван, она отбросила сумки в сторону и вывернула оба кармана легкого бархатного халата. При этом полы разъехались, и перед Пашей предстала возбужденная теща с расставленными в стороны руками и обнаженными стройными почти на всю длину ногами. Никто не знал, как на это реагировать, и пока длилась пауза, Паша невольно отметил привлекательность фигуры Нины Павловны, тем более после немалых усилий, приложенных для этого его женой. Теща, не догадываясь о пикантности ситуации, продолжала невозмутимо стоять с вывернутыми карманами. Маша хлопнула себя по полным бедрам и, выкрикнув «Ну вы даете!», скрылась в спальне. Нина Павловна в недоумении посмотрела на Павла и, поймав его взгляд, опустила глаза вниз. Увиденное ее парализовало, и, не меняя позы, она медленно подняла голову. Паша, боясь сделать что-нибудь не так, тоже не мог отвести взгляд в сторону. Постепенно осознание происходящего возвращалось. Нина Павловна резко запахнула халат и быстро скрылась в кабинете. Паша опустился на стул, обхватив голову руками. Мысли путались, а внутри образовалась пустота. Из спальни доносилось тихое всхлипывание, а в детской о чем-то своем шептались Даша с Сашей.
     В квартире опять наступила тишина, нарушаемая не громкими звуками, доносившимися из комнат, и тихо работало радио. Вдруг раздался голос диктора, предупредившего о скором важном заявлении. Павел встал и сделал звук громче. После музыкальной заставки тот же голос, сообщил, что согласно решению руководства города и соответствующих служб с завтрашнего дня постепенно заканчивается самоизоляция и будет разрешено в одиночку передвигаться по городу, но запрет собираться группами еще будет действовать.