Капа

                Я чувствую себя динозавром, вспоминая
                босоногое детство без Интернета и
                мобильной связи.
                С.Сервилина


      
Я не знаю, с чего начались все мои неудачи. Может быть, с дурацкого имени, которым меня нарекли родители? Это же надо было додуматься, назвать новорождённого ребёнка Капитолиной, а в народе — Капой! И пошло-поехало!
 В полгода я упала с кровати. Говорят, меня оставили без присмотра всего на две минуты. Не получив особых увечий, я лишь отделалась шрамиком у верхнего века. Когда мама вспоминала этот мой первый полёт, на её глазах неизменно наворачивались слёзы, и она, интеллигентно шмыгая носом, произносила, слегка гундося:
— Хорошо, что глаз не повредила!
 После этого случая, думаю, я как-то интуитивно поняла, что впереди меня ждёт неспокойная жизнь. Я пыталась стать сильной и выносливой. Примерно с двух лет я надевала резиновые сапожки и шла на разведку. Дело в том, что рядом с нашим забором после дождя образовывалась огромная коричневая лужа. Она манила к себе какой-то непонятной таинственностью. Я методично обследовала её всё детство, посматривая украдкой на окна нашего дома. Обычно в них, отодвинув занавеси, виднелись лица мамы и бабушки. Они мне что-то кричали, активно жестикулируя. Мама даже хмурила брови и угрожающе показывала кулак, но я с блаженной улыбкой продолжала свой путь, делая вид, что никого не вижу. От моего твёрдого зачерпывающего шага образовывались волны шоколадного цвета, которые ласкали мои сапожки со всех сторон и упрямо хотели попасть внутрь. Я не боялась, что могу завязнуть в этой грязной жиже, даже когда нога вылезала из засасывающего дна лужи с трудом, словно её кто-то внизу держал. Я с усилием поднимала коленку и слышала приятное глинистое шмяканье из места моего недавнего пребывания. Порой я останавливалась в центре этого чудесного временного водоёма и любовалась его зеркальной поверхностью, в которой отражались облака. Я была не одинока. Рядом весело чирикала непоседливая стайка воробьёв. Они с опаской наблюдали за чумазой девочкой, но не нарушали моё уединение, расположившись на почтительном расстоянии. Домой я обычно возвращалась уставшая, грязная и удовлетворённая. Бабушка качала головой и, ворча, стаскивала с меня обувь, на подошве которой были налеплены увесистые шмотки глины. Мой пытливый ум и кипучая энергия не давали мне усидеть на месте. Я никогда не ходила. Я носилась, как ужаленная.
— Только твой белый вихор и развевался, — с печалью в голосе констатировала мама, имея в виду мои выгоревшие на солнце волосы. Поэтому очередной полёт не заставил себя долго ждать. В четыре года во дворе у моей подруги мы играли в догонялки. Я с азартом мчалась за девчонками, и моя нога нечаянно попала на деревянную крышку колодца. Она резко сдвинулась в сторону, и я свалилась в бездну, не успев даже вскрикнуть. Когда летела вниз, я, по-видимому, всё-таки открыла рот, а захлопнула его, когда приземлилась на твёрдый глиняный пол, зажав внутреннюю часть нижней губы между челюстями. Я не плакала, просто было страшно разжать зубы. Наверху что-то кричали мои товарищи по шалостям, а я сидела, ощущая во рту приторный привкус крови и острую боль, разглядывая сбитые коленки и ссадины на руках. В колодце не было воды, меня окружали только ржавые трубы и мерзкие насекомые на земляных стенах. Мне было очень жалко себя, ещё потому, что я знала, что дома получу «по первое число». Когда мать подруги спустилась по деревянной лестнице за мной, она вскрикнула:
— Капочка! — и отчаянно прижала меня к себе. Подняв меня на поверхность, она уговорила открыть рот. Я наблюдала за её взглядом, полным жалости и сочувствия ко мне. Кусочек мяса из моей губы болтался, как на ниточке, а девчонки ёжились, глядя на кровавое увечье у меня во рту. Сердобольная женщина промыла мои боевые раны и, приложив носовой платочек к губам, отвела домой. Я шла по улице, прихрамывая, вдохновенно сочиняя в голове железное оправдание для родителей.
— Хорошо, что шрам внутри, а не снаружи, — вздыхала мама, делясь в очередной раз своими давними переживаниями с какой-нибудь приятельницей. А бабушка говорила, что у меня сильный ангел-хранитель, и я почему-то ей верила. Чтобы как-то обуздать неуёмную активность дочери и направить её в нужное русло, в шесть лет мама отвела меня в секцию по художественной гимнастике. Я быстро освоилась в новом амплуа и даже стала делать небольшие успехи. Через пару лет наша группа уже принимала участие в областных соревнованиях. Помню свою жёлтую атласную ленту, прикреплённую карабином к бамбуковой палочке. Я виртуозно взмахивала ею, выполняя сложные вращательные движения змейками и спиралями. Потом под торжественную музыку наша «четвёрка» гимнасток поднялась на пьедестал, и я чувствовала себя совершенно счастливой, особенно когда мне вручили грамоту и присвоили очередное спортивное звание. Но мне, очевидно, было мало похвалы тренера, родителей и аплодисментов немногочисленных зрителей спортивного состязания. Душа моя жаждала восхищения более обширной публики, поэтому в парке недалеко от дома я показывала своё мастерство ровесникам. По-видимому, моя память со временем стёрла жгучую боль от предыдущих падений, и я бесстрашно взобралась на высокий турник и стала раскачиваться вниз головой, крепко зажав ногами металлическую штангу. Одновременно я размахивала руками, как крыльями, представляя себя воздушным акробатом под куполом цирка. И вот оно, то прекрасное и такое кратковременное чувство полёта под испуганный крик моих подруг:
— Капа!
На этот раз я разбила нос. Когда ребята под руки привели меня домой, мама, посмотрев на дочь, чуть не упала в обморок. Моё лицо всё было в крови, которая продолжала капать на порванное ситцевое платьице. Старенький доктор со «Скорой помощи» уверил родителей, что кости целы и «к свадьбе всё заживёт». Как бы не так! Всю оставшуюся жизнь я задыхалась во время простуд, потому что значительно позже выяснилось, что одна перегородка у моего аккуратненького носика вдавилась внутрь. Кажется, это был мой последний полёт, или, как говорят лётчики, крайний. Возможно, кому-то неведомому было уже негде ставить кровавые отметины на моём лице, и мои дальнейшие раны были значительно ниже головы. Правда, во втором классе во время обеда я проглотила рыбную косточку. Вернее, я собиралась проглотить, не заметив в мякоти коварный эспонтон, но он встал в горле поперёк. Ни корки чёрного хлеба, ни чай не помогали протолкнуть этот острый, как пика, предмет, вонзившийся в нёбо. Мне было больно глотать даже собственную слюну, из глаз текли слёзы, а богатое воображение подсказывало, что моё горло ободрано «в хлам». По крайней мере, так иронично говорила в подобных случаях наша соседка тётя Люся.
— Не бойся, Капочка, — шептала напуганная мама, таща меня за руку к областной больнице.
Около травматологии таких, как я, болезных детей было ещё двое. Девочка со сломанным пальцем тихо подвывала, уткнувшись в грудь к своей бабушке, а вот мальчик лет шести… Он был совсем плох. Его непомерно большая голова была замотана шёлковым шарфом в яркий цветочек. Эта весёленькая расцветка женского платка делала его лицо глупым и более несчастным. Даже моя мама прониклась сочувствием к ребёнку с явными признаками умственного отклонения. Она деликатно спросила молодую женщину, держащую мальчика за руку:
— Трудно вам с ним?
— Очень, — покачала головой та и тут же пожаловалась, — ни на минуту оставлять нельзя одного! Вот сегодня, например, я варила на обед борщ, а он в большой комнате смотрел телевизор. Заходит ко мне на кухню с хрустальной вазой на голове и спрашивает: «Мам, я — король?»
— И что? — не поняла моя родительница.
— Вот, надеюсь, доктор снимет, — она приподняла край шарфа у лба озорника, показывая грани вазы. Мы с мамой одновременно радостно переглянулись. Я бы, наверное, рассмеялась, но не могла это сделать физически. Лицо мальчишки уже не казалось дебильным, он просто устал от ношения «короны», поэтому его взгляд был потухший, а губы скорбно поджаты. Наверное, он тоже понимал, что когда ему снимут королевский атрибут, то дома он получит «по первое число». Наконец, подошла наша очередь. Женщина-врач с зеркальным диском на лбу посветила мне в горло ярким фонариком и достала предмет моих мучений — малюсенькую косточку.
— Немного поболит, — предупредила она меня, — там осталась ранка.
После этого случая я задала маме свой самый важный вопрос на тот момент:
— Почему и за что меня так обозвали? Потому что Капа — это не имя, а неудачное прозвище!
Её объяснение меня сбило с ног, конечно, в переносном смысле. Оказывается, мои совсем молоденькие мама и папа после свадьбы решили детей называть в честь своих родителей. Мне, по их расчётам, должно было достаться благозвучное и модное тогда имя Елена, но у соседей родилась дочка буквально на месяц раньше меня (повезло заразе), и её так назвали.
— И мы с твоим папой подумали, что неудобно, когда две соседки-ровесницы носят одно и то же имя. Как мы, например, будем звать тебя с улицы?
И наградили меня именем второй бабушки — Капитолины, а сокращённо — Капы.
Где теперь эта Ленка, я не знаю, но знаю точно, что среди всего моего окружения Капочек нет!