Бабья слабость

У меня болтливый язык. Болтается, как на веревочке, и я им не могу управлять. Сначала дергается веревочка на языке, потом — язык, потом я начинаю думать. Так я и живу — катастрофически неважно. Вроде все есть: босоножки, юбка в полоску, кофта, вышитая виноградными листьями, отличные, стриженные каскадом легкие волосы. Но язык! Лучше бы он был как украшение — бриллиантовой сверкающей брошью, чем  выразителем того, чего у меня и в голове нет — только на языке.
Раньше я этого не замечала, но у меня, по очередному недомыслию, появился мужчина по имени Михаил, известный в узких кругах поэт, который сразу после знакомства увез меня в творческую командировку в далекий городишко и стал там перевоспитывать мой язык.
Как? Сидим мы в компании себе подобных в ресторане и с удовольствием поедаем харчо и какой-нибудь кебаб, я говорю без задних мыслей, с разгону:
- А послезавтра мы едем в Мо…. Тут мужчина вовремя наступил туфлей на мою босоножку. Он воспитывал меня не только благородным нажатием под длинной ресторанной скатертью, но и безвинным милым взглядом, так как всегда садился напротив меня.
Я догадываюсь, что в Москву мы, может быть, и поедем, но говорить об этом нельзя.
- А послезавтра мы поедем в монументальную мастерскую вашего маститого скульптора Стрелецкого.
Сразу реплики.
- Памятник один три года лепит.
- Вы видели его пальцы, пальцы маэстро — крепкие с огромными утолщениями на на концах от вечной сырости глины.
Лодка разговора выходила в нужное русло и плыла легко, пока с моего языка не слетала очередная разгоряченная фраза:
- А Михаил сейчас переводит…
Я хотела сказать , что он переводит роман местного редактора издательства Гарькина, страстно ругая его за сырость и вялость, хотя должен переводить молодого драматурга Балькина, - как получаю на стопе очередную вмятину
- Переводит сто тысяч тонн словесной руды и пишет стихи. Я с умилением оглядываю нашу компанию, состоящую преимущественно из людей тонких, с горящими поэтическими глазами. Возгласы: «Браво, браво, прочитайте свеженького!» - и тост за искусство. Пьют все. Я тоже пригубливаю. Михаил читает:
Я — машина скорой помощи,
Враг смертей и всякой пошлости.
Я с утра лечу по городу,
Дико вздрагивают тормоза…
- А когда мы были в Башкирии и напечатались в башкирской газете… Я хотела сказать что в татарской газете нас уже не стали печатать и считали врагами, потому что надо было печататься только в татарской. Но получила такой нажим, что в глазах потемнело.
- То нам — продолжала я, - заплатили по рублю за строчку, как народным поэтам.
Очередной тост за народ, который нас понимает, был произнесен тут же и спешно осушены большие рюмки
- Толпа дура, стадо, быдло, - проговорил один газетчик, ради чего… Ему никто не наступил на ногу, его не воспитывали.
- Вот один классик еврей написал, - сказала я.
- Понятно, с кем водитесь, - зло сказал другой журналист. Но тут к столику подошел еще один поэт, разрядивший обстановку.
- Солнышко! - воскликнул он, обращаясь к хмурой официантке. - Принесите нам шесть бутылок бархатного пива!
- Солнышко! - обратился он ко мне. - Рад вас приветствовать в такой теплой компании! - Ах, какую девушку я видел в универмаге. Представьте, продавщица. Я подхожу и говорю: «Солнышко, выберите вашими роскошными глазами игрушку помягче, дети растут такие непослушные, что стучать приходится не только по …
Но тут подошел еще один писатель, ему жена выдавала по рублю в день, который он с утра пропивал в буфете гостиницы а потом, продвигаясь от столика к столику и крича «Я — народный поэт!» рассказывал байки о писателях и о себе и крепко набирался к концу дня, чтобы утром начать все сначала.
- Какой сейчас произошел конфуз, - сказал он, усаживаясь с нами. Обычно, в день зарплаты, я расписываюсь в ведомости, а деньги получает жена. Сегодня — день зарплаты. Жена — в деревне. Расписываюсь, забираю деньги, бежать к вам, а она тут как тут. Все отняла.
- За женщин, проводящих с нами молодость, - сказал «Солнышко» и крякнул в пивную пену.
Выпили все. Мы с Михаилом пошли танцевать, хотя танцевать в этом ресторане почему-то было запрещено.
- Милая, сказал он. Я тебя очень люблю. Ты такая понятливая. Расплатись, я подожду тебя на улице.
Я расплатилась и вышла. Михаила не было. Через несколько минут он, не замечая меня,  вышел — из гастронома напротив и стал пробираться за киосками с двумя бутылками красного вина на ту же центральную улицу, где стояли все достопримечательности города: аптека, почта, ресторан, парикмахерская. Потом он вошел в литые ворота, прошел по двору к многоэтажному дому и зашел в подъезд. Я вспомнила, что Михаил, как заезжая знаменитость,  ходил куда-о на прием к местной директрисе школы. Пришел и долго, называя всех по именам, рассказывал о теплом приеме.
Дверь на третьем этаже осталась приоткрыта, за дверью тявкала собачка.
- Анна Федоровна, здравствуйте, я к вам
- Здравствуйте. Зачем вы ставите бутылки на стол, заберите...
Он вышел очень скоро с теми же двумя бутылками дешевого вина. И следом неторопливо вышла высокая статная женщина лет тридцати восьми с надменно поджатыми губами. Выгуливать беленькую комнатную собачку. Дама с собачкой гуляли по двору, я сидела на скамейке и не знала, что мне делать. Я не злилась на ни в чем не повинную женщину. Вот так сразу дала отворот мужчине, которого я считала за бога поэзии.
Я встала и пошла. У меня за плечами кончалось лето. А во мне скончалась и замолкла бабья слабость.