Сто восемьдесят девять дней вокруг Света. Начало

  В полсотни километров от, одного из самых «сухопутных» областных центров нашей страны, – города-героя Тулы, где-то в июле, после выпусков из альма-матер вновь испечённых лейтенантов во все мыслимые уголки нашей Родины, стал очевидцем нижеизложенной сценки.
  Высокий и бравый лейтенант в морской форме с иголочки, видимо приехавший на побывку к родителям, был весьма неординарной и заметной фигурой на автобусной остановке провинциальнейшего населенного пункта. Сияло летнее, нежаркое утро и солнышко освещало нарядного лейтенанта как-то особенно ярко. К нему периодически, со всем уважением, подходили здороваться друзья и знакомые - те, кто посмелее, ибо знакомы здесь были все. А он приветливо и с достоинством гордился собой под благосклонные взгляды ожидавших автобуса, пока всё не испортил сутулый дед, в телогрейке поведший диалог с повышенной громкостью, вследствии возрастной тугоухости:
  - Василий! Здорово!
  - Здравствуйте дядя Юра!
  - О-о, какой ты стал! Закончил училище?
  - Да, закончил.
  - Куда служить отправили?
  - в Москву.
  - В Москву-у? – неуверенно так, - Так там же вроде моря нет?
  Неловкая пауза, лейтенант метнул смущённый взгляд по сторонам и начал, что-то невнятно, стараясь потише, объяснить въедливому деду, под деланно равнодушные взгляды навостривших уши зрителей. Дед пытливо старался понять, о чём ему вещает лейтенант. Решив всё же закончить неслышимое им, затянувшееся бормотание, дотошный дед прервал его конкретным вопросом:
  - Так что, есть что ли?
  Лейтенант ещё раз смущенно скосился в сторону присутствующих, и тоже желая закончить столь тягостный разговор:
  - Ну, в общем да…
  Дедушка двинулся восвояси.
  А солнышко больше не освещало так ярко бравого моряка, и люди на остановке вернулись в обыденность.
  Поддавшись общему настроению:
  - Да ну тебя, - тоже потерял к моряку всякий интерес.
  А зря.
  Лейтенант был прав.
  Море оказалось ближе, чем мы все тогда подумали.
 
 
  После той, в чем-то примечательной, истории прошли девять лет службы в глубоко материковом областном центре страны, заурядные, как дни недели с понедельника по четверг… И вот невероятнейший пируэт судьбы и сам, обычный «сухопутный» врач, двигаясь со скоростью девятнадцать узлов в неизведанные морские дали, вспоминаю тот случай уже как пролог ко своим необычным приключениям! 
  Впрочем, всё по порядку.
  Понятия армия и романтика навсегда расходились в моём восприятии мира: ни командировок, ни событий – однотонные скучные, нервотрёпные будни. Тот серый год, как и почти все годы моей службы-неслужбы в постсердюковской армии нового образца, ничем не отличался от остальных. Отпуск был отгулян, до следующего очень далеко, и самым ярким событием оставшейся части круга, традиционно представлялся, ещё даже не наступающий,    
  Новый 2020 год.
  Короче: ничего не предвещало.
  В середине самого обычного сентября, в одну из самых обычных суббот во второй половине дня (это важно) на телефон, от исполняющего обязанности (и это важно) начальника госпиталя, пришла необычная рассылка: «в кругосветное плавание, с ноября по март, на океанографическое исследовательское судно требуются: анестезиолог, хирург, стоматолог. Желающие подать данные до 12.00 следующего дня» (воскресенья). Необычная «телеграмма» - это если сдержанно её оценивать. Почему она в «сухопутные» госпиталя? Что на флоте закончились офицеры? Что в бесплатный круиз вокруг Света нет желающих? Может он не бесплатный, или какие ещё подводные камни?
  Впрочем, меня это не касается, обстоятельства были такие, что даже если жена была бы не против, то всё равно так надолго отлучиться не мог. Поэтому сразу, внутренне, отверг это странное предложение. Позже внутри что-то заныло, и супруге сообщение показал. Знакомая с армией не понаслышке среагировала мгновенно:
  - Опять военная ерунда какая-то, - ни в какое доброе место по объявлению не набирают.
  Но десять минут спустя, о чём-то подумав:
  - Дай-ка ещё раз прочитать… что ты теряешь если поедешь?
  - А мать как оставить, а дом, а ремонт, а машина, а хозяйство…
  - Ты с собой возьми свои проблемы, а здесь без тебя, тоже может что-то решаться.
  Если честно, от своей половинки такого не ожидал. Ничего более обнадеживающего в жизни не слышал. Призадумался. Кругосветное плавание, на океанографическом судне с заходом в несколько иностранных портов? Серьезно? Но дома незаконченный ремонт, недоделанное отопление, требующая ухода, больная мать, куча документов в производстве и ещё разных незаконченных, да и не начатых дел... Думал весь вечер и всё следующее утро до 11.00. Нет никак. Как ехать? Куда ехать… информации минимум, попадешь ещё так, что рад не будешь. Нет.
  Впрочем, часто ли бывают такие предложения? Даже не слышал о таком. Но вдруг морская болезнь или болезни хронические, которых уже набралось? А вдруг дома не справятся и ведь не примчишься на помощь, как, до сих пор, можно было из любой (любой!) командировки.
  Правило, привезенное мною с войны и не раз выручавшая меня в жизни «Не навязывайся и не отказывайся» в этом случае как работает? Сейчас что делаю, навязываюсь или отказываюсь? Если соглашаюсь (а могу не соглашаться), то навязываюсь? А если отказываюсь (хотя могу согласиться), то «отказываюсь»? Правило, работавшее до сих пор безотказно, было безжалостно беспомощно перед, столь редким в Армии, правом добровольного выбора.
  Сидя в уютной комнатке на мягком диване, с большим сомнением набрал полушутливое СМС сообщение: «Даю добровольное, информированное согласие на командировку». Сижу и думаю вот послание, которое может кардинально изменить мою жизнь на «до» и «после». Всё может измениться. Всё. От одной СМС-ки? А так бывает, не в кино, а в реальности, чтобы от одного маленького, осознанного, тщательно обдуманного, спланированного действия, полностью зависящего только от тебя, кардинально изменилась вся жизнь? Причем, непонятно в какую сторону. И так, вроде, всё неплохо. Может не стоит всё же? Наверное, всё же не стоит. От добра добра не ищут.
  Хотя вот, перед глазами, кнопочка, и если я её сейчас не нажму, то с высокой долей вероятности, предполагаю, всё что будет дальше на обозримый период времени: то же что было в предыдущие девять, не очень динамичных, лет. А если нажму, то даже представить фантазии не хватает, что и как закрутится…
  Ну что, продолжаем размеренную вполне налаженную, предсказуемую, хоть иногда и нервную, но насквозь понятную жизнь или к океанам, штормам, неведомым странам, незнакомым людям и невероятным приключениям?
  Ведь выбор очевиден, да? И так, вперед, к неизведанному, прямо с моего удобного дивана! Решительно нажимаю кнопку «отправить», сообщение уходит, и… ничего не произошло. Ничего не изменилось. Ни в этот день, ни на следующий, ни ещё через два. И деревья вокруг такие же и птицы, и дома, и заботы. Вокруг обычные люди, делают обычные дела, все до единого ведут себя так, как будто ничего не случилось.
  Как же так? Ведь внутри уже загорелось, уже мечталось, уже с головой хотелось…
  Зря переживал. Реальность изменилась и, если бы кто знал, насколько. Просто пока неощутимо. И потому ничего, ничего видимого не произошло. Продолжалась самая заурядная осень 2019 года…
  Через несколько дней зашел к начмеду: «Ну что?», - говорю. «Ничего, - говорит, - Ты, что серьёзно хотел куда-то поехать? В круиз вокруг Света? За счет министерства обороны? Иди, - говорит, - работай. Это просто конкурс документов. Люди уже давно назначены».
  Такая же точно мысль была и у меня, и ещё у многих, кто читал ту странную телеграмму.
  И я пошёл работать.
  Ещё долго потом, ожидая, всё же, конкретного ответа, переживал и долго забывал включить разум. А когда его услышал, он мне сказал, что все мои длинные военные командировки начинались в ноябре – все. И эта планируется на начало ноября, и она длинная. Это моя командировка.
  Причём организована для меня (теперь понятно) свыше рядом «случайностей». Начиная с того, что эта телеграмма дошла до меня, а мой ответ до того - кому следует. Командир наш, находился в отъезде в отпуске, но не пропускал мимо себя ни одного решения и тщательно оберегал личный состав от ненужных, с его точки зрения, поездок (абсолютно всех) - всячески их избегая и сокращая, в т у субботу и до обеда т о г о воскресения на связь не вышел. В этот маленький промежуток до меня дошло сообщение и в ответ успело уйти мое. Когда, чуть запоздав, он вник в суть происходящего, рвал и метал. Начмед сказал, что ему «прилетело» по полной программе и теперь мне «прилетит». Начмеду, просто за то, что довел эту телеграмму, мне за то, что согласился, хотя никакого конкретного распоряжения от вышестоящего командования ещё долго не было.
  Недели спустя приказ о командировке пришел.
  Потом он отменялся, уточнялся, дополнялся, менялись сроки, имена и количество людей. Но в нём уже прижилась моя неброская фамилия и вся череда невообразимых событий, запущенная одним осознанным нажатием маленькой кнопочки, уже неотвратимо надвигалась.
  И всё получилось, как всегда получается: не так как представляешь и планируешь.
  Путешествие-приключение-испытание плавно переходя одно в другое и замысловато переплетаясь, начались.
  В окончательном приказе были указаны срок и место прибытия и фамилии прибывающих. Более ничего. Вообще ничего. Нашел телефоны своих будущих военных начальников, но вразумительного от них добиться не мог. Нужен ли загранпаспорт, допуск к секретке, какая форма одежды, маршрут, порты, сроки убытия – прибытия, цели похода, мои задачи? Никакой конкретной информации. Никакой.
  Первые телефонные контакты с моим новым морским медицинским начальством. Те обещают комфорт круизного лайнера. Говорят, что от меня вообще ничего не нужно, только мое присутствие и профессиональные навыки.
  Жизненный опыт говорит о другом.
  Так оно и получилось: по приезду выяснилось, что должен многое: каждому, по отдельности, всем вместе взятым, ещё всей армии и флоту в придачу.
 
  Приехал в Кронштадт в начале ноября, промозглая, неприветливая погода. И все вокруг неприветливое. Судно в заводе на ремонте. Долго-долго ждал на КПП пропуска – несколько часов, но прошло и это. Через проходную, мимо исторических обветшавших и заброшенных зданий завода (кое-где, лишь в некоторые из них, начинала вдыхаться новая жизнь), к причалу. Заросшие травой и кустарником дорожки, безлюдные улочки, безоконные проемы огромных ангаров, провалившиеся крыши, ржавые металлические конструкции… Мрачный природный пейзаж органично дополняла антропогенная картина разрухи.
Сейчас даже в интернете минимум информации о злоключениях КМОЛЗа – Кронштадского Морского Ордена Ленина завода, в начале 2000ых. А тогда читал об этом всюду и не придавал значения информации. Суть в том, что уникальный завод в нулевых, толком, не работал, разворовывался и ветшал. Нашёлся бизнесмен в духе Чубайса, который, создал «ОАО», купил огромную территорию, десятки зданий, цехов, складов и помещений, причалы, сухие доки, инфраструктуру и всё-всё-всё за миллион, по-моему, рублей. Все долги завода, при этом, (более миллиона долларов) достались государству. Были уволены все сотрудники, включая квалифицированных рабочих и инженеров. Естественно, в завод никто не инвестировал, хотели, наверное, элитный ЖК на этом месте. Лишь в 2008 году военная прокуратура выиграла суд и все воровские сделки по заводу были отменены. Но чтобы отремонтировать помещения, цеха и доки, завод оснастить оборудованием, набрать персонал, обучить, организовать работу, получить заказы, научиться их выполнять… нужны годы и миллиарды.
  Шёл мимо обветшалых и совсем заброшенных зданий, смотрел, в кое-где появившиеся пластиковые окна, на затерянных нескольких рабочих в огромных захламленных цехах и впечатления, что здесь можно сотворить что-то доброе, у меня не складывалось.
  Ожидал встречи с судном, как с живым человеком: представлял, как впервые увижу его, как впервые поднимусь на борт настоящего океанского лайнера… И вот он передо мной: плохо видимый из-за строительных вагончиков, контейнеров с мусором, самого причала. И не поднялся на борт по трапу, а спустился, по неструганным доскам, куда-то вниз, протиснулся в какую-то дверь, очутился в грязном продуваемом коридоре, со строительным мусором и материалами, баллонами, проводами, множеством разного рабочего и ещё какого-то люда, ходящего по своим делам и не обращающего на меня, ровным счетом, никакого внимания. Старенькое судно, захламленное, с обшарпанными неуютными каютами и грязными, разорёнными подсобными помещениями, являло собой как бы продолжение завода, очень хорошо подходящим под определение «разруха».
  Корабль «Адмирал Владимирский» 1975 года постройки, сыгравший уникальную роль в исследовании мирового океана, стоял в ремонте больше года, на заводе, который сам нуждался в восстановлении из руин, и конца-краю видно ему (ремонту) не было.
«Комфортом круизного лайнера» оказалась необжитая, запущенная двухместная каюта с забитой раковиной и нерабочей батареей. Грязный общий туалет в конце коридора и проржавевшая антисанитарная душевая дополняли картину. И эта тыква должна превратиться в карету? Да попал, под конец службы. Таковы были мои первые мысли.
  В медицинском блоке не было вообще ничего для работы анестезиолога-реаниматолога. Когда начал борьбу хоть за какое-то материальное обеспечение, один из начальников договорился до того, что я должен был прибыть со своим имуществом (имущество анестезиолога реаниматолога - это огромный спектр от самых специфических медикаментов, в том числе наркотических и сильнодействующих препаратов, множество расходных материалов, вплоть до дорогущей, суперсовременной аппаратуры)! Со всем этим предстояло что-то делать. Так же стало понятно, что командировка не на четыре месяца (как было указано в телеграмме), а на семь. Когда спросил, почему такая разница в сроках - ответили честно, что, если бы, указали настоящую продолжительность, желающих не нашлось бы. Начало лукавое. Но пуля, как говорят, была уже в полёте - не вернешь.
  Командованию было не до нас. О маршруте, портах захода, сроках, целях работ мы пытались составить представление, из разнородных обрывочных сведений. Я никак не мог взять в толк, в чём же подвох «круиза» вокруг света? Оставалось непонятным, почему в такой дальний поход набирают сухопутных врачей, где же специально подготовленные - морские? Начмед базы уклончиво объяснял, что все уже в морях: «сами понимаете, не могу сказать где…» Судовой врач, который сам впервые выходил в море, был откровеннее, он поведал, что обзванивал всех специалистов, уже ходивших на судне в поход, ни один из них не согласился идти повторно.
  Но честнее всех оказался один из начальников.
  Я уже упоминал, что мы бились за какое-нибудь обеспечение судна медицинским имуществом. Все руководители, к которым обращались, отправляли нас в кронштадтский госпиталь: раз, второй…, пятый. Там нам терпеливо объясняли: что мы, дескать, не имеем никакого отношения ни к ленинградской военно-морской базе, ни к вашему кораблю, ни к вашему походу; мы не предназначены для снабжения; мы бы с вами поделились своим, но уже конец года - своих остатков кот наплакал… А начальство вновь и вновь направляло нас туда. По замкнутому кругу: до смешного. И вот приезжает очередной начальник, и в ярости от доклада, что имущества никакого мы не получили, выдаёт следующую примечательную фразу, причем, произнёс он её с интонациями, как произносятся самые страшные угрозы и проклятья:
- Значит так, сейчас идёте в госпиталь и передаёте мои слова: или они дают всё, что вам необходимо в поход, или в следующий поход они отправятся сами. Да, да именно так и скажите: в следующий поход пойдете сами!
Вот было выскочившее наружу откровение! Поход – это способ наказания!
Вырисовывалась странная картина «круиза» на «лайнере».
Из встреченных мною людей никто не верил в установленные сроки выхода в эксплуатацию судна. Самые отчаянные оптимисты говорили: «Нам бы только из ремонта вырваться…» Люди издергались и устали, а просвет в конце туннеля, то ли есть, то ли нет его. А тут ещё мы и не только: прикомандированных стали собирать больше чем за месяц до выхода.
  Потому к внешней неустроенности, добавлялась незнакомая, крайне недоброжелательная и нервная обстановка, царившая вокруг и выплескивающаяся, иной раз, негативом и откровенным хамством. И это длилось неделю, вторую, третью, месяц. В этот котел подкидывались постоянно ещё какие-то слухи, сплетни, сквернословия, интрижки - обстановка бытовая и моральная казалась иногда невыносимой. Но, как и всегда и везде, словно сквозь тучи лучики, появлялись добрые и хорошие люди. Они-то и вселяли некую надежду на лучшее. Среди таких людей оказалась и коллега – врач из санитарно-эпидемиологической службы, которая всего на несколько часов попала на судно. Столкнувшись с разрухой в помещениях и в головах, сказала, унимая нервную дрожь, словно сама себя успокаивая:
  - Ничего, это пройдет. Это как перед дальней поездкой: всё, кажется, не готово, не так, не собрано; все нервничают, ругаются, а как тронулись, глядишь, утряслось и успокоилось… так и у вас будет. 
  В конечном счете, она оказалась права.

  Месяц мы жили на судне и готовились, к походу сами, как могли – всем было не до нас. Хотя нет не всем. Некоторым было «до нас», но только с точки зрения, что мы, этим «некоторым», должны. Удивительно бывает, ты человека впервые видишь, ничего о нём не слышал и не знаешь, а он выговаривает тебе недовольно, чем ты ему обязан.
Ну так вот, готовились к походу. Обходили питерские госпиталя, ища знакомых и просто добрых людей, которые соглашались нам помочь с медикаментами и расходными материалами. Собирали с миру по нитке. Сопровождали экипаж на прививки, знакомились с порядками, обычаями, обстановкой; обустраивались. Пытались понять устройство судна, опутанного лесами, проводами и шлангами, больше года стоявшее у причала, переполненное, к тому же, незнакомыми людьми: рабочими, представителями завода и приемки, начальниками разных рангов и разных ведомств, членами экипажа и кандидатами в него…  Случилось и ключевое событие, всеми ожидаемое, но, всё равно внезапное, как гром среди ясного неба: ремонт закончен: «Вперед, в море, на ходовые испытания!»
 
  Ледяным утром 8 ноября 2019 года, припорошённое снегом судно, скинуло с себя, разом, все путы, и было осторожно оттянуто от причала портовыми буксирами. Два или три юрких пароходика, то тянули за канаты, то толкали в бок, как будто стараясь поставить на ноги огромное животное, после длительной болезни – ещё слабое. Таким манером, путь от причала судоремонтного завода до фарватера через КАД, занял около трёх часов. За ним, в открытом море, кораблики отстали и наш великан, словно очнулся, почувствовав простор стал давать ходу – всё быстрей и быстрей, к горизонту.
  Ходовые испытания длились 10 дней. Смысл этого мероприятия – проверка всех узлов, агрегатов, да и всего судна на работоспособность - качество выполненного ремонта. Выходили поздней осенью в штормовую, коварную Балтику, прошли около тысячи морских миль. Днём ходили в разных режимах, с разной скоростью, ночью становились на якорь. За эту декаду услышал грохот спускаемой якорной цепи больше раз, чем за предыдущую, да и, наверное, всю последующую жизнь. Петровские форты, маяки, необитаемые острова, волны, качка, ветер – новые морские впечатления… Впервые попал так далеко в море, что нигде на горизонте не видел берега. Десять дней в открытом, штормовом море со всей спецификой судовой деятельности… Если бы походов больше не случилось это стало бы одним из самых ярких впечатлений жизни. Но, после кругосветного путешествия, описываемое глобальное событие поблекло и съёжилось до нескольких чёрно-белых строк.
  В то же время стали и мы, новички, обживать наш корабль и свои каюты. Длинные коридоры, переходы и этажи перестали казаться путанными. Привык к неровным полам. Точнее к наклонным – геометрия судна требует: обтекаемости, прочности, кубатуры, тоннажа и многого другого, требования же к горизонтальности полов, далеко не на первом месте, а кое в чем, наверное, противоречат основным, потому к их наклонности, особенно заметной в больших помещениях, тоже приходилось привыкать, но  так – между делом. Постепенно запомнил, что на какой палубе и в каком коридоре находится: конференц-зал, кухня, прачечная, бельевой и вещевой склады, библиотека, спортивная каюта, каюты должностных лиц, музей(!), холодильные камеры, бесчисленное количество иных помещений, входы-выходы, переходы…
  Кстати, палуба на судне – это не только то, где в кино, гуляют нарядные господа и дамы с зонтиками от солнца. Палуба – это некая относительно горизонтальная плоскость, разделяющая судно на «этажи». На суше был бы этаж – на судне палуба. Палубы неодинаковые по размеру – корпус судна расширяется снизу вверх, вместе с ним растёт и их площадь, с первой по четвертую – она  самая большая – главная: шкафуты, бак, полубак, вертолётная площадка, надстройка – всё на ней (именно по четвертой, в кино, гуляли бы дамы с зонтиками). Габариты судна: сто пятьдесят метров в длину и восемнадцать в ширину, по сути – размер четвертой палубы.
  Начиная с пятой, палубы в надстройке (это то, что возвышается над основным корпусом), потому они меньше. 
  Всего на нашем судне было восемь палуб, первая и вторая сугубо технические, посещаются только по служебной необходимости. Там находились холодильные камеры, цистерны для воды, различные склады, двигатели, опреснители, дизельгенераторы, насосы, механизмы, приборы и все прочее, что движет и жизнеобеспечивает судно. Царство стармеха (по морскому - Дед) и его проворных, грамотных помощников из ЭМС (электро-механической службы). К слову, во время ремонта и испытания судна все смотрели на старшего механика, как на индикатор: если стармех уволиться, на таком плавсредстве лучше не ходить. Но наш испытанный судьбой и морем Дед остался, вселяя надежду и во всех остальных, хотя хлопот ему хватило за время похода более чем… Так вот, служба ЭМС и занималась на первых двух этажах сердцем-двигателем судна и его агрегатами-органами.
  На седьмой палубе располагались рубка управления, узел связи и научные лаборатории. Восьмая - это открытое пространство, напоминающее большую смотровую площадку, которая венчает корабль. На ней возвышались антенны, сигнальные устройства, оптические приборы. Она использовалась экипажем для наблюдений и прогулок. Высота от киля до восьмой палубы – высота судна, составляет двадцать один метр.
  Жилые каюты располагались на третьей, четвертой, пятой и шестой палубах, причём считалось чем выше «этаж», тем престижнее (просторнее, лучше обзор, меньше народу, чище санузлы, ближе до кают-компании, меньше заливает…), но это не совсем так. Большинство кают «однокомнатные» двухместные, хотя были и «однокомнатные» одноместные и даже «двухкомнатные» одноместные, но тех было немного (предназначались для командования). Основной жилой фонд размещался на третьей и четвёртой палубе. На четвертой жилые помещения находились в надстройке, были чуть просторнее, иллюминаторы были большие и прямоугольные, напоминали обычные окна, перед ними находился ещё шкафут, огороженный фальшбортом и только потом океан – как бы за балконом. За тонким круглым стеклом иллюминаторов третьей палубы сквозь корпус, сразу, без всяких переходов находился океан, ощущалась близость бездны, и хрупкость защитных преград, а в шторма возникало ощущение, будто находишься на подводной лодке.
  По оснащению все двухместные каюты одинаковы: по два иллюминатора с непрозрачными, фиксирующимися снизу шторками, уголок для личной гигиены с краном и раковиной, два платяных шкафа, стол для чаепития, диван возле него, стул или табурет и две кровати в два яруса.
  Кровати основательные, с ножного конца и с одной стороны ограничены стенками каюты,  с другой стороны у ног, боковой поверхностью платяного шкафа, с головы перегородкой, а сверху либо верхней койкой, либо потолком каюты – почти коробка (чтобы не слететь во время шторма). Оставшееся пространство, для прохода на койку и схода с нее, огорожено от вне плотной занавеской, отдельной для каждой кровати. Чтобы устроиться на такую кровать первого яруса – надо сесть немного наклонить голову, поджав ноги завалиться на спину, развернуться вдоль кровати и уже вытянувшись лечь. Для размещения на втором ярусе требовался определенный, более совершенный навык. Внутри, у каждого изголовья светильник, рядышком полка для книг и личных вещей. Когда забираешься в такую «норку», задергиваешь занавеску, включаешь приглушенный свет, берёшь с полки книжку - осязаешь индивидуальное пространство и определенный уют. Под легкую качку и равномерную вибрацию двигателей спалось удивительно безмятежно.
  Столовая команды – самое большое общественное помещение, находилось так же на четвертой палубе. Здесь помимо приема пищи личным составом, проходили собрания команды, праздничные мероприятия, иногда дискотеки, конкурсы.
  Кают-компания прямо над столовой, «этажом» выше. Она поменьше, считается поуютнее, есть пианино. Кают-компания традиционно, сакральное место, для командного состава судов. Отсюда к ней пиетет некоторых должностных лиц. Попытки поддержания традиций на судне, где большая часть команды гражданские сухопутные новички превращались в фарс. 
За каждым членом экипажа, закреплялось определённое место - он мог принимать пищу только на нем. Если кого-то, по какой-то причине на приеме пищи нет (а это необычно), сразу понятно: кто не пришел, а если, несколько раз подряд,  не явился к столу – разбираются что случилось.
  Вертолётная площадка, в простонародии – вертолётка – плац корабля (четвертая палуба). Открытое пространство за надстройкой: двадцать на восемнадцать метров. Официальные построения команды, митинги, гуляния проходили на ней. Использовалась так же в качестве арт-площадки.
  Описанное мною выше – лишь малая часть помещений и объектов, по сути, плавучего города.
  Два пятидесятитонных двигателя, мощностью шестнадцать тысяч лошадиных сил, при помощи двух гребных винтов диаметром по пять метров, могли разогнать железную громаду водоизмещением десять тысяч тонн и с осадкой более семи метров, до девятнадцати узлов, но шли, как правило, с «крейсерской» скоростью, около десяти. Поочередно, то на одном, то на другом двигателе.
  Объёма топливных баков хватило бы, чтоб пройти вокруг света без дозаправки - это уникальная характеристика.
  Шесть дизельгенераторов удовлетворяли огромные потребности в электричестве. На электричестве всё: аппаратура, приборы, батареи, плиты, холодильные камеры, кондиционеры… Отключение его подачи даже на короткое время, было бы катастрофой…
  Сталь корпуса защищала от напора льдов до метра толщиной…
  Опреснители давали несколько тонн воды в сутки – что очень важно в условиях долгого похода…
  Огромные холодильные камеры вмещали тонны продуктов...
  В общем, было предусмотрено всё, для возможности отправки экипажа из полторы сотни человек, в автономное плавание на девяносто суток.
  Заканчивая обзор, глазами пассажира, уникального судна, отслужившего верой и правдой уже сорок шесть лет, хотелось бы сказать, что это сложнейший живой организм и если он прекратит свою жизнедеятельность даже на непродолжительное время – умрет навсегда.
 Живи долго "Адмирал Владимирский!"
ОИС – океанографическое исследовательское судно, само по себе гражданское, но в штате воинской части. Команда – гражданские, а почти все прикомандированные – военные. Наш врачебный коллектив состоял из судового врача и прикомандированных стоматолога, терапевта, хирурга и анестезиолога.
  Медицинский блок, находился на третьей палубе, включал в себя каюту-изолятор, на четыре койки, комнату персонала со столом, диваном, холодильником и санузлом, приемную, небольшую комнатку-склад, операционную и крохотную предоперационную совмещенную со стерилизационной. Всё было, как говориться бедненько, но благодаря стараниям судового врача, чистенько. За этим он следил, надо отдать должное.
  Мы, врачи, провели своё учение - развернули операционную и даже положили на стол больного, изобразив операцию и сделав, так модный ныне, фотоотчет. На фотографиях всё получилось красиво. На деле же в операционной (маленькой приспособленной каюте) стоял узкий перевязочный стол, нерегулируемый, потому что сломанный; на нем не было даже подлокотников и ремней для фиксации больного. Старенькая, ещё советская, анестезиологическая аппаратура старательно тарахтела и мигала лампочками. Зато к потолку были прикреплены два суперсовременных и супердорогих бестеневых хирургических светильника, установленных в рамках модернизации медицинского блока (на этом модернизация блока и закончилась). Наши «учения» помогли слаживанию врачебного коллектива, развлекли нас и выявили ряд нюансов. Ну например, такой, что, даже при небольшой качке, надо следить не только за тем, чтобы больной не слетел со стола, но и за аппаратурой, норовящей отправиться в турне каюте, и за расшалившимся, на уровне голов, хирургическими светильниками.  Никаких специальных фиксаторов, ни для чего, предусмотрено не было.
  После ходовых проверок было время на устранение выявленных недостатков и неполадок, а затем ещё три дня приёмных испытаний – окончательного контроля всех узлов и агрегатов перед долгим походом. 
  За месяц, стояния у причала, успел узнать Кронштадт, в котором ранее никогда не был: прошёл с аудиоэкскурсией по городу, посетил исторические места и музеи, в том числе Морской собор и квартиру Святого Иоанна Кронштадтского. Несколько раз побывал и в Санкт-Петербурге, в котором давно не был, насладится его видами и не только. Душевно пообщался, со взрослыми своими детьми…
  Дня за три до отправления состоялось совещание командования Балтийского флота с заместителями и начальниками служб, совместно с начальниками подразделений и служб судна; речь шла о готовности технической части и структурных подразделений к дальнему походу. Как старший от медицинской службы на совещание попал и я. Возглавлял совещание брутальный начальник штаба флота. Заключалось оно в том, что заместитель или начальник службы флота, кратко докладывал о готовности сектора ответственности к походу. И понеслось; чётко, кратко, видно не в первой:
  - Докладывает заместитель по технике и вооружению капитан первого ранга, имя рек: судно отремонтировано, оснащено новейшим оборудованием, укомплектовано по штату, узлы и агрегаты в исправном состоянии… старший механик судна ГП МО такой-то, к дальнему походу готовы!
  - Заместитель по работе с личным составом капитан первого ранга, имя рек: судно в соответствии с требованиями оснащено помещениями, новейшим оборудованием и инвентарём для отдыха, психологической разгрузки и поддержания высокого психоэмоционального состояния личного состава. Предусмотрены меры по постоянному информированию личного состава о новостях в стране и мире, загружены гигабайты лучших документальных и художественных фильмов, оборудованы несколько новейших медиацентров… к дальнему походу готовы!
  - Начальник ГСМ, капитан первого ранга, имя рек: судно снабжено по установленным нормам высококачественными горюче-смазочными материалами в полном объёме, ёмкости, узлы и агрегаты… к походу готовы!
  Планка повышалась:
  - … судно оснащено новейшим научным оборудованием, готово выполнять, круглосуточно, поставленные задачи в любых условиях… к походу готовы!
  - … овощи, фрукты, соки, высококачественные свежие и консервированные продукты, витаминные препараты загружены в полном объёме, оборудование и инвентарь исправны, штат укомплектован… к походу готовы!
  - … современные средства связи позволят обеспечить круглосуточную связь с любой точки мира, а члены экипажа получат возможность связаться с родными и близкими… начальник службы связи… к походу готовы!
  Сижу и думаю: «Помоги Всевышний! Вот это люди подготовились! Вот это организация! Вот это оснащение! Как же сейчас начмед докладывать будет? Медикаменты не получены, оснащение хуже, чем в полковом медицинском пункте, даже шкаф неотложной помощи не укомплектован? Сейчас мы опозоримся, нас будут водить лицом по батарее… Помоги!» И вот встаёт начмед, в том же размере, уверенно и четко:
  - Докладывает начальник медицинской службы … Судно укомплектовано современнейшим медицинским оборудованием, полным комплектом всех необходимых медикаментов, расходными материалами и инвентарём… штат усилен четырьмя врачами-специалистами… что позволит круглосуточно, в полном объёме, оказывать специализированную медицинскую помощь … старшим назначен подполковник медицинской службы Савельев …
Новейшее оборудование??? Полный комплект медикаментов!? Специализированная медицинская помощь? Это о чём речь? Кто - я!?
  Ах, да, это я. Встаю, представляюсь, а сам пребываю в шоке, что происходит? Какая специализированная помощь!? Специализированную помощь, чтоб было понятно, оказывает крупная городская больница с её специалистами, помещениями, лабораториями, компьютерными томографами, другим оборудованием, оснащением, снабжением… и той периодически требуются консультации федеральных медицинских центров и дальнейшая эвакуация. А у нас прикрученный к полу железный перевязочный стол… медикаментов до сих пор нет… нет возможности сделать ни одного, даже самого простого анализа, никаких тест-полосок, ни какого-нибудь рентгеновского снимка, ни самого простенького УЗИ контроля; да даже зонда для промывания желудка у нас нет… Специализированная!? То ли люди не понимают о чём они говорят, то ли… позвольте, позвольте… А как же остальные доклады, в которые мы так достойно вписались!? Это что же получается… Да, да получилось всё именно так. И все потом выкручивались как могли.
  После этого совещания сформировалось окончательное и верное представление о том, что нас ждёт. Вот почему походом угрожали, вот почему желающих повторить длительный поход врачей не нашлось.
  За оставшиеся пару дней используя личные связи, дойдя до самых верхов, удалось кое-как, кое-чем укомплектовать медицинский блок, но, к примеру: никакого комплекта (подлокотники, крепежи, ремни), ни даже зонда для промывания желудка у нас не появилось. А ведь на судне в отрыве от Родины, да и вообще от какой либо цивилизации под личной (полной!) ответственностью жизнь и здоровье ста пятидесяти пяти человек из них 15 курсантов и 15 человек старше шестидесяти, а ещё человек 15 скрывшие свои достаточно тяжелые хронические заболевания, чтобы попасть в поход. И, случись что, не будет оправдания…
  Судя по бравым докладам должностных лиц и по дальнейшему течению событий с подобными проблемами, только каждый в своей сфере столкнулись многие. Но данный отрывок не очернение произошедшего и не жалоба. Много прослужив, и немало прожив, знал, что доклады намного краше реальной обстановки. Перестал удивляться организации и оснащению, но людям, которые это всё на себе вывезли и вынесли, которые крепче корабельного железа и надёжнее лома, удивляться не перестаю. Может и они удивлялись бы нам, попав, со служебного входа, в медицину?  Но о людях, если получиться, позже.
  За кажущимся обилием дел это был всё же месяц ожидания, и казалось, он никогда не кончится…
  Однако в экспедицию, посвященную 200-летию открытия Антарктиды Беллинсгаузеном и Лазаревым Антарктиды, отправились, несмотря ни на что, в установленный срок – третьего декабря две тысячи девятнадцатого года.
Проводить нас в дальние края пришла зима, заметая улицы снегом, щедро осыпая им причалы, суда и черную гладь Финского залива. Это был насыщенный день. С утра пошёл в город: на литургию в храм (когда-то ещё придётся) и после встретиться с дочерью, которая приехала меня проводить. По возвращению на причал, у которого стояло судно, выяснилось, что изменился порядок пропуска (усилилась дисциплина в связи с официальными мероприятиями по отправке судна) и меня не пускал через КПП строгий лейтенантик… до этого проходили даже не притормаживая.
  Пробежали с дочкой по судну, с познавательной целью, проводил её и пошёл переодеваться и готовиться к официальным проводам. Торжественные мероприятия, на ноябрьском балтийском ветру, с невнятными речами, продолжались недолго и закончились исполнением знаменитого «Прощания Славянки».
Наконец, около 15.00 мы отчалили, хмурая Балтика сразу же окружила со всех сторон своей суровой опекой. Началась малопонятная, пока, жизнь по расписанию, стало плотнее общение внутри экипажа, часто с обоюдным непониманием и трениями.
  В первый же день пришлось выводить из двухнедельного запоя мужичка, потерявшего человеческий облик. Перед отправкой его прятали, дабы не было лишних вопросов, а как начальство осталось в недосягаемости: «На тебе доктор, лечи». Первую день и ночь похода я провел в медицинском блоке, приводя в чувство упившегося вусмерть бедолагу, как потом выяснилось, хорошего и беззлобного человека.
  Кроме капитана на судне оказалось ещё три (!) «самых главных начальника», которые стали требовать от нас каких-то странных вещей. Например (это лишь пример), один хотел, чтобы мы по результатам похода защитили кандидатские диссертации, а второй, приходя на ужин в спортивном костюме, настаивал, чтобы мы, на всех приёмах пищи, непременно были в форме.
  Прибытие в форме на приём пищи было одним, из самых непонятных, требованием. Мотивировалось это тем, что офицер должен переступать порог кают-компании непременно в мундире, хотя сами начальники, особенно на ужин, почти всегда приходили либо в спортивных костюмах, либо в особой судовой форме, больше похожую на робу. С нами за одним столом сидел гражданский врач в спортивном костюме… но это ещё что: другие гражданские приходили в ту же кают-компанию в чём придётся: в футболках, шортах, розовых тапочках на босу ногу, с самыми экстравагантными причёсками и яркими цветными наколками… почему мы должны сидеть посреди зала, окружённые столь пёстрой публикой, непременно в форме, которую, к тому же проблематично стирать и гладить, мы не понимали. Не понимаю я этого и до сих пор.
Но, через время, хоть и продолжительное, и в быту. и в работе почти все, так или иначе, наладилось.
  Правда предстояло, как выяснилось, преодолеть ещё две беды, сыгравшие очень значительную роль: морскую болезнь и… запахи.
  Сначала были запахи. На, более чем год ремонтируемом, нормально необитаемом,  плохоубираемом и очень старом судне, поселились люди (очень много людей), стали топить помещения, готовить пищу и осуществлять иные аспекты жизнедеятельности. От тепла, перемещений и прочих явлений обитаемости появились запахи, вот не сказать что смрад, но очень сильные и очень неприятные: то сильнее, то чуть слабее, постоянные, ни с чем несравнимые: раньше ничего подобного не ощущал. То ли это был запахи разложения накопившегося по всем щелям мусора, то ли старых канализационных коммуникаций, то ли подгнивающих неметаллических конструкций судна то ли ещё чего, но первые несколько недель они лишь усиливались и сильнее всего проявлялись именно в нашей каюте. Ещё, именно наша каюта, была как-то кармически связана с камбузом и он, нередко (по нескольку раз в день), добавлял обонятельного колориту и в так с трудом переносимую обстановку: то горелым, то кислым, то застоявшимся, то мокрой ветошью, то сточными водами - это чувствительно оттеняло и без того непереносимый фон. Деться, от этого, было некуда. На этом «торте» была своя вишенка. Мой идеальный сосед. Он деликатно делал так, что его было и невидно, и неслышно и спать ложился во время и почти не храпел, и не шумел, и разговорами нудными не досаждал, и вредных привычек не имел (я, взаимно, старался во всем соответствовать, ведь предстояло жить на двенадцати квадратных метрах полгода). Но он был полноват и тоже пах. Ох, он не виноват, он этого даже и не замечал. Но когда он приходил с улицы или со спортивной каюты с капельками пота на лбу это означало, что все вышеперечисленные запахи на несколько ближайших часов отодвигаются на второй план…
  За несколько недель, этим каютным букетом, полностью пропитался сам: этот запах сопровождал меня и вне судна: пахла одежда, выдыхал эту вонь из себя, как пьяный выдыхает перегар, даже если случалась отрыжка (а она стала случаться), то и из желудка вырывался наружу этот же застойный аромат.
  Но всё (и неприятности) познается в сравнении. Буквально через пару часов, после начала нашего дальнего похода, про запахи на некоторое, время забыл. Их на какой-то период заслонило новое яркое впечатление – качка. Как только мы вышли за  знаменитую питерскую кольцевую автомобильную дорогу, морскими, естественно, воротами, в борт ударили первые волны и нас, сразу же, стало качать. Болтало сильно и ещё сильнее очень долго и постоянно. К тому ещё было пасмурно, подул ветер, пошли дожди и на палубу, чтобы вдохнуть чистого воздуха, удавалось выбраться крайне редко. Качка периодически доходила до апогея – летали предметы и стулья по каюте, где-то мерно громыхали какие-то незафиксированные двери и люки, в каюте назойливо что-то стучало, перекатываясь и плавно перебираясь долбить прямо в мозг. Ни ходить, ни стоять, ни что-либо делать не было никакой возможности, даже если бы хотел. Но не хотел ничего – одолела морская болезнь. Мог только лежать. Даже не спать. Потому что, когда человека будят, его трясут за плечо. Нас же не то чтобы трясло, а валяло с боку на бок бортовой качкой, тут, не до сна; стояла насущная задача не слететь с кровати - лечь на неё поперек (да-да поперек) чтобы было устойчиво. Я тоже сначала криво улыбался (смеяться не мог) когда советовали ложиться поперек односпальной кровати. Но через какое-то время, стал это делать бессознательно легко и непринужденно.
  Днём же спасал диван.
  О, каютный диван! Он стоял поперек и бортовая качка, на нем, перекатывала не с боку на бок, а от ног к голове и обратно. Этот предмет роскоши сделан был, наверное, нарочно так, чтобы никому не приходило в голову на нем спать: составленный из трех «подушек» соединяющимися между собой весьма жесткими ребрами, между которыми можно сесть, но если тебе вздумалось принять горизонтальное положение, то ребра не давали забыть, что этот диван не для лежания. Но на нём хотя бы не надо было думать о сохранении устойчивого положения и это несколько облегчало ситуацию… и вот качаешься ты на этом диване день за днём, неделю за неделей, не о чём ни думаешь. Мозг взбалтывает так, что теряется способность мыслить и это хорошо в данной ситуации – дезориентируешься в пространстве и времени и морская болезнь не так мучительна. Было бы ещё лучше, но тебя, как нашатырь человека, потерявшего сознание, назойливо возвращает к действительности каютный «аромат», который в связи с плотно задраенными иллюминаторами и невозможностью покинуть помещение лишь усиливался день ото дня. Так проходили дни: ты лежишь, не будучи в силах встать, тебя качает с головы к ногам и обратно – от морской болезни и полузабытья к полуреальности и непередаваемой вони. То одно берет верх, то другое и лишь короткие светлые промежутки прорезают эту действительность. Вставал лишь по крайней необходимости: на прием пищи и по служебным делам.
Уже в походе нам, военнослужащим - докторам, уделил внимание один из руководителей экспедиции, с удивлением открыв для себя, что нам неизвестны ни основные вехи похода, ни его смысл. Он рассказал, что основные цели: исследование состава океана, в разных точках, на разных глубинах; промер глубин, как в пути следования, так и более подробно в море Беллинсгаузена, в зоне ответственности Российской Федерации перед мировым сообществом; изучение магнитных аномалий в Океане, уточнение положения южного магнитного полюса и координат некоторых географических объектов. Совместные мероприятия с «Янтарём» и «Маршалом Геловани» на станции Беллинсгаузена посвященные двухсотлетию открытия Антарктиды и дружественные визиты в ряд стран – тоже наши задачи. Рассказал о порядке работ и графике движения и посещения портов… С тех пор, стал чувствовать себя не грузом, а полноценным участником экспедиции.
  Проходит десять суток испытания и краткая передышка – первая заграница – Португалия. Это событие окупает и затмевает собой все неприятности до такой степени, что про них просто забыл. Европа Португалия Лиссабон - экскурсии, прогулки, магазины, впечатления!!! Три дня пролетают, оставляя на память самый яркий след.
  В порту мы поняли, что попали в цивилизованную страну – вайфай с паролями такими же как название сети повсюду. В первый день нас посадили в шикарные экскурсионные автобусы и мы поехали, по Лиссабону. Сначала попали на тематическую экскурсию, на парусный фрегат средних веков, со всеми нюансами быта дальних путешествий тех времён. Никогда не задумывался, как это было трудно. И сейчас-то выход судна в дальний поход, это целая эпопея, а тогда…
  В трюме этого судна шли непринужденные занятия со школьниками младшего класса, видимо, по истории морских путешествий и открытий. Интересно было посмотреть со стороны. Ребята были переодеты в костюмы времен португальской экспансии, среди них были моряки в кожаных треуголках, капитаны с трубками и подзорными трубами, лорды в париках, рабочие верфи с инструментами, воины с мушкетами, пираты с кривыми саблями и др. Они по очереди, под руководством преподавателя, выходили перед остальной публикой и рассказывали о своем костюме и роли своего персонажа в истории. Было их от двадцати до тридцати человек, в подавляющем большинстве арабы и жители африканского континента, ребята с европейскими лицами единичками выделялись в этой пестрой толпе.
  Посетили статую Христа Искупителя; со смотровой площадки, у подножия, на город и реку Тежу открывается великолепный вид. Парк вокруг статуи ещё обустраивался: возводились статуи четырём евангелистам, на траве лежал готовящийся к монтажу крест, устанавливались камни с цитатами из Библии.
  Есть ещё люди в Португалии, которые не хотят забывать своего христианского прошлого. Это порадовало. Но этого мало: в геометрической прогрессии в стране растет число педерастов из коренного населения с одной стороны и выходцев из стран северной Африки, с другой. За последними, судя и по классу с корабля-музея, будущее.
  Ещё один достоверный признак современной цивилизации - гигантские торговые центры. В один из таких нас привезли, там бродил, разинув рот, как по городу под крышей, боясь заблудиться. Обратило на себя внимание обилие людей в инвалидных колясках, проводивших время в гипермаркетах. Оказалось, что это особенности быта всех португальцев. Дома они только ночуют, особенно зимой. В квартирах и домах у них нет центрального отопления, электричество дорогое, потому, кто не на работе, отправляются (даже в инвалидных колясках) в кафе, салоны красоты или торговые центры, где и проводят целые дни.
  В некоторые особенности жизни португальцев нас посвящал гид – служащий российского посольства, проживший здесь пять лет: в салонах красоты местные мужчины проводят больше времени, чем женщины. Семья как явление, здесь, всё реже и реже, общего бюджета нет, каждый сам за себя: когда семья идет в ресторан муж и жена платят каждый и договариваются, кто заплатит за ребенка. Дома скупают богатые европейцы из других стран и приезжают только на отдых, внося свой вклад в изменение жизни страны. Почти каждый житель имеет плавсредство от парусной доски до шикарных яхт (яхты мы видели в великом множестве). Работать местные не хотят: смысл тратить жизнь? и так вроде всё нормально. И этому нашлись примеры: заходишь в кафе в рабочее время, если хозяин (или продавец?) сидя за столиком, перекусывает или с кем-то беседует, он даже темп своего неторопливого занятия не изменит.
  Посольство же для нас организовало экскурсию на мыс Рока – самую западную точку Европы. Место силы. С высоты крутого берега видно, как океан, накатывая могучим прибоем, бьёт в скалы. Дальше до самой Америки только ветра и волны.  В том направлении улетают самолёт за самолётом. Интересно было бы взглянуть на океан и с многокилометровой высоты. Но у нас другая миссия.
  Возвращаясь с экскурсии, сделали остановку на берегу, покрытым, сколько хватает глаз, черным вулканическим туфом – фантастический пейзаж. Здесь почувствовал силу океана – земля дрожит под его ударами.
  Во все дни схода много бродил по величественным центральным проспектам и по витым, узким улочкам Лиссабона, покрытым, особой мелкой плиткой-мозаикой, которая в дождь очень скользкая, дающая во множестве, совместно со сложным рельефом, «болезнь лиссабонца» - переломы лодыжек. Людей с загипсованными ногами и правда в изобилии. Любовался азулежу – расписной плиткой, которой повсюду, художественно выложены фасады домов.
  Посетил древнее, но действующее до сих пор, католическое кладбище, наполненное шедеврами архитектуры. Запомнился белый ангел из мрамора, печально держащий в руках темную гранитную маску – аккуратные усики, закрытые глаза, от уголков сеточки едва заметных морщинок, утонченные черты лица, нос, губы – именно таким видели умершего, несколько сот лет назад, безутешные близкие. Видел там обычные могилы с различными надгробиями, многие из туфа. Поразился некоторым методам захоронения: стоят небольшие каменные склепы размером с купе вагона – как бы в пределах одной ограды. И там за плотно прилегающей, хоть и затененной, но прозрачной стеклянной дверью можно различить узкий проход, заставленный лампадами, искусственными цветами, фотографиями, игрушками ещё чем-то. Справа и слева от проходика, полки, тоже как в купе, только их разное количество, до трёх с каждой стороны, на полках, гробы с усопшими, допускаю, что в земле, под полками тоже. Судя по всему, места на кладбище, дороже золота, такой вот способ экономии…
  Любовался рождественской елкой на Площади Коммерции (ныне вновь Дворцовая). Спускался в метро. Видел плавающие автобусы, знаменитые желтые трамвайчики и вращающийся мост; древний виадук и черепичные крыши. С коллегой заходили в кафе выпили по бокалу знаменитого Португальского портвейна...
Языка не понимал, ни португальского, ни английского. Чувствовал себя немым.
Зашел в парфюмерный купить подарок жене; уж название, мировых брендов косметики, подумал, звучит на всех языках одинаково. Произношу его вслух перед продавщицей, а она как сова днём – глазами хлоп, хлоп.  По-английски, девушка мне что-то, а меня даже в школе, немецким зачем-то одаривали. Растерялся, вот тебе раз, что тут популярнейших французских духов не продают? Махнул рукой, хотел уйти, но у них сервис. «Сейчас, - говорит девушка по-своему, - одну минуту». Начинают кого-то искать. Вскоре подходит молодой парень, лет 17-18ти,  и начинает разговаривать со мной на очень плохом русском. Конечно же, немало удивив меня. Объяснил, что надо, совершил покупку, ещё немного поговорили. Рассказал ему, что из Санкт-Петербурга, проездом… А он мне, что мама русская и по-русски говорят очень хорошо и она, и сестра:
  - А я оччен, плоёхо…
  Шёл потом улыбался, вспоминая.
  Гулял по центральным улицам, любовался архитектурой, памятниками, неработающими, в это время, фонтанами.
  На улицах с земли предлагали сувениры и всякую всячину. С сильно дымящих тележек продавали жаренные каштаны. Хотелось что-нибудь купить. Купил мартышку «ничего не слышу» из африканского дерева.
  Тут же, недалеко, заметил две большие параллельные очереди перед узкими дверями. Люди, изнутри, выходили держа по одному одноразовому стаканчику в каждой руке, с каким-то напитком и тут же организовываясь, непринужденно болтая пили его. Очереди двигались быстро и решив стать участником этого таинства, встал в хвост одной из них. Вскорости попал в маленькое помещение, с полками, вдоль стен, уставленными бутылками и бочками с винами. За прилавком стояли двое смуглых европейцев и не спрашивая, каждого подходящего снабжали двумя стаканчиками розового напитка с вишнями, как в компоте. Всё происходило очень быстро и когда мне вручили два таких напитка не понял, сколько должен заплатить. В одну руку взял евро и центы - монеты, в другую бумажные деньги покрупнее, показываю продавцу и физически ощущаю языковой барьер:
  - Мани… Вифиль?
  Выдернувшись сознанием из окружающих забот, мой визави посмотрел на меня с быстрым интересом:
  - Два рубля давай!
  Так же быстро удивившись, отдал ему два евро, и чтобы не тесниться, не задерживать очередь вышел на улицу, держа, как и все, по стаканчику в каждой руке. Напиток по вкусу (как и по виду) оказался очень сильно похожим на вишневый компот. По оказанному действию тоже. Зато два маленьких приключения, с «языковым барьером», за один вечер, веселят меня до сих пор.
  О чём ещё сказать? Наслаждался вечерней набережной Тежу.
  Вот и я прорубил своё окно в Европу, причём с западной её стороны.
  Через три дня, прощаемся с гостеприимной Португалией - в путь. С утра положенные команды, топот ног, каботажные пароходики, лоцман – мы отчалили. Бросаем прощальные взгляды на Лиссабон, его набережную и памятник первооткрывателям, во главе которых Генрих Навигатор, а среди трёх десятков последующих Фернан Магеллан и Васка де Гама. Памятник великому прошлому. Делаем фотографии на его фоне… по громкоговорящей связи звучит: «Команде обедать». Ну вот, хороший, плавный переход. С удовольствием, полные впечатлений, занимаем установленные места за столами; какая-то заминка со вторым, ну ничего мы пока первое не спеша съедим. Повара говорят, что лифт сломался. Тут же (команда вся здесь), электрики встали, пошли разбираться. За столами непринужденные беседы и вдруг: грохот звон посуды, крики суета, на пол летят кастрюли, тарелки стаканы, где-то что-то более тяжелое, хлопают двери: это напомнил о себе океан мощным ударом волн: первым вторым третьим, затем или волны стали поменьше, или мы успели вернуться в режим качки, повернув носом к волнам – грохотать и падать перестало, раздались смешки и шутки. Кто-то успел пустить слух, что в шахту лифта (он грузовой на кухне) человек упал. Подошёл к официантке спросить, не нужна ли какая помощь, но не успел: в ту же секунду, к нам явился один из электриков, чинивших лифт, со свежей, яркой ссадиной на лбу, обводит нас изумлённым взором и говорит:
  - Что делать? Он теперь там… в кресле лежит…
 У меня в голове поток мыслей: куда бежать, что делать немедленно, что можно кого-то попросить, как помощь организовать… у официантки, конечно, своё течение мысли, но в одном мы с ней сошлись и через мгновение одновременно вырвался, чуть громче, чем надо, один и тот же вопрос:
  - Кто!?
  Электрик посмотрел на нас по раздельности круглыми, но более осмысленными глазами:
  - Суп…
  Так началась ещё неделя дикой качки и пытки запахами. Нас качало, болтало, подкидывало, трясло всеми шестью видами качки. Волны заливали палубу и перекатывались через нос корабля, с силой били в закаленное стекло иллюминатора.
  Через какое-то время перестало укачивать и тошнить, появилась раздражительность и злость на то, что ничего нельзя делать, а только лежать. Люди потянулись в медпункт с запорами… Морские волки, ходящие в море больше чем по тридцать лет, говорили: такого никогда не было, шторм ну три дня, ну пять. Но чтоб без перерыва три недели – никогда.
  Так испытывал нас океан. Или излечивал.
  Когда шторма поутихли и появилось солнышко, люди стали выходить на палубу подышать воздухом, погулять, посмотреть вокруг, устранить многочисленные повреждения и беспорядки учиненные водами и ветрами; возникло ощущение весны и субботника. Вдруг оказалось, что за это время из питерской зимы мы оказались в зиме тропической, чио можно ходить в футболках и шортах, что небо синее и солнце яркое. Хорошая погода сказалась на настроении людей: загорающие, расслабленные, улыбающиеся люди встречались повсюду. А вокруг нас то, что многие раньше никогда не видели: грандиозный Атлантический океан. Шторм утряс многие бытовые нестроения и то непонимание, и недоброжелательность, что царила в коллективе в начале – о них просто было забыто. Люди словно очнулись от морока. Все, наконец, осознали: мы в дороге, в начале длинного и долгого совместного пути. Многое успокоилось и наладилось.
  И даже вонь перестала тревожить так сильно – заработали кондиционеры, открылись иллюминаторы, стал больше и больше времени проводить на свежем морском воздухе, всё постепенно вошло в нормальное, рабочее русло.
  Мы в пути… Я в кругосветном плавании! Долгожданное приключение началось!
  Впереди было никогда не виданные: сто восемьдесят девять дней и сорок пять тысяч миль пути, три океана, два континента, несколько иностранных портов и ещё очень много впечатлений от этой необычной командировки.
  ПРОДОЛЖЕНИЕ:http://proza.ru/2020/10/26/1003