Клавина любовь

Коробилась застывшая после обливных весенних дождей грязь дороги. Я медленно шла, рукой придерживаясь за заборы палисадников. В деревне рано ложатся спать, закрывая ставни, и на улице темно. Где-то впереди тускло светит одинокая лампочка на коротком толстом столбе. Здесь яма, здесь бревно, здесь — рельса, которую надо обойти, а то будет синяк на видном месте. Целый месяц хожу здесь, а как в первый раз. Привыкла к ярким веселым огням большого города. НА этой дороге я привыкала к сознательно выбранному одиночеству.

Вот и кривой клен у дома тети Наташи, моей квартирной хозяйки. В зале свет, значит , она дома. Щелкает запор калитки и сразу запах хмеля и маленького двора. Из-за занавески в окно смотрит круглое лицо в очках. Потом сразу открывается дверь сеней.
- А я тебя жду — пожду. Где, думаю, моя барышня? Уж не завелся ли кавалер?
- Нет, тетя Наташа. Только что с работы, и есть хочется.

Большая русская печь отделяет залу и комнату хозяйки от кухни. Чисто вымыты белые неокрашенные полы. Фикус с громадными листьями поднялся из кадки к  самому потолку. Зеленые портьеры в цветочках закрывали проходы из залы в две наши комнаты. Сундук, комод, тол — ничего лишнего. Русская изба, каких много в деревне.
На табуретке посреди комнаты прядет хозяйка, кипа овечьей шерсти рядом с ней. Вся в работе.
- Мама еще делала и я вот сама пряду. Свяжу внучатам носочки и варежки и пошлю.

Я поела тушеной свинины, которую, чтоб не остывала, тетя Наташа ставила в чугунке за заслонку в печку, и вернулась в зал. Взяв томик «Тихого Дона», я седа под лампочку за стол, вынула закладку и стала читать.
Работа у хозяйки застопорилась, и она, приговаривая, забивала в доску здоровенный гвоздь:
- Чтоб не кланялась, чтоб не кланялась, - вот тебе, прясильница. Движения её по мужски уверенны и сильны. Опять с шуршанием завертелось веретено. Да изредка тетя Наташа сильно шмыгала носом. Мне захотелось спать. Я зевнула.
- Смотри, часто будешь зевать и до десяти часов не вытерпишь.
И когда я зевнула еще несколько раз, она засмеялась:
- Давай, лучше, ночь делить. Ишь, как тебя разобрало. В это время кто-то постучался в дверь. Я пошла отпирать.

- Клава! - обрадовалась я.
Как-то в начале сентября моя ученица пригласила меня к себе домой послушать пластинки с классической музыкой. Там я познакомилась с её сестрой Клавой. Симпатичная, энергичная и умная девушка. Немного старше и выше меня. Я осталась тогда ночевать. Полночи мы с Клавой проговорили. Оказалось, что у нас много общих знакомых в городе, где она училась в институте. Воспоминания о хороших общих знакомых всегда сближает. Мы легко и быстро подружились.
- Пойдем побродим, - сказала Клава. - На улице туман и чудесно. Мы вышли, нагрузив карманы яблоками, которые тетя Наташа насильно засовала в наши карманы.
- Чудесная женщина. Хорошо, что ты живешь у неё, - сказала Клава.
Мы немного посидели на бревнышке в нашем дворе. Пошли медленно, похрустывая яблоками. Около кривого клена Клава остановилась и сказала задумчиво:
- Как это я раньше не замечала его? Надо придти сюда с этюдником порисовать. Он необыкновенный, этот клен.

Туман оседал ровный, белый, как молоко. Мы выбрались на железную дорогу в центре деревни, и пошли о шпалам.
- После института я взяла направление в Сибирь только затем, чтобы проехать по этой дороге и хотя бы случайно из окна вагона видеть его. Глупая, я не знала, что можно было остановиться здесь на целый месяц, и никто этого не подсказал. Может, все было бы иначе. А сейчас он рядом, а никак не могу его встретить, да и боюсь видеть его.

Клава и раньше немного рассказывала мне историю своей любви, без подробностей. В этот вечер Клава рассказала о их знакомстве.
- Я увидела его в клубе. Он сел рядом, а после кино пошел меня провожать. Пришло три дня. При новой встрече я заметила у него на правой руке кольцо. Оказалось, женат, но не жил с женой уже два года. Мы встречались все лето, потом я уехала в институт. Он писал мне, пока не увлекся кем-то. Только по прежнему в его больничном кабинете стояла моя фотография в рамке. Она и сейчас там. Не смотря ни на что он её не убрал… Я и теперь подолгу плачу над этими письмами. Раскладываю на подушке, зарываюсь в них и плачу…
Зимой встретились. Но решиться на что-нибудь ни он, ни я не смогли. А летом я ехала по этой дороге в Сибирь. Один раз он написал мне: звал прощаться. Он был смертельно болен. Письмо я не получила. Его выходила медсестра — молоденькая блондинка, пухленькая и тихая, с которой он потом стал жить. Когда я приехала в отпуск, то уже ничего не смогла изменить. «Уедем, - говорила я — Куда хочешь, - жить можно везде, мы любим друг друга и должны быть вместе. Одна любовь на всю жизнь — это бывает не у каждого.» А он мне ответил:
- Я не могу её бросить. Это будет нечестно. Она спасла меня от смерти. Она говорит, что покончит с собой, если я оставлю её.
- Это хорошо, что у вас нет ребенка. Потом это свяжет тебя. В распишитесь, будет поздно, - мне хотелось кричать, но я сдерживала себя и говорила спокойно.

        Так и случилось. Мне написали, то он женился. Я читала письмо в учительской и там же, в первый раз в жизни, я упала без сознания. Через неделю я назло себе и н радость всем вышла замуж за преподавателя английского. Нам справили роскошную свадьбу. Было много народу, шумно, все веселились. Когда же объявили вальс жениха и невесты, то не могли меня найти. Я спряталась в каком-то темном классе и плакала.
Месяц мы с мужем жили отдельно, я гнала его от себя. Потом нам дали комнату при школе и все удивлялись: зачем вам две кровати в маленькой комнате.
Я написала домой, что вышла замуж. ОН однажды спросил сестренку как я живу.
- А наша Клава замуж вышла, - ответила она.
Он побледнел и сказал глухо:
- Неправда…

Летом я приехала домой с мужем. Все видели, что он смазливый и высокий, но не знали, как я несчастлива. Муж поступил в аспирантуру. У него чудесное будущее — пошлют на практику в Англию. А я осталась здесь. Уехать! Мучительно быть так близко от него и знать, что уже ничего не изменится. Когда он идет с женой, то не здоровается, только краснеет и смотрит на меня. И я смотрю ему прямо в глаза и тоже краснею, и шепчу вслед, но он никогда не оборачивается.
И вот сейчас мы идем в сторону его дома. Я бы одна на это не осмелилась: лучше бы умерла, чем он бы подумал, что я до сих пор не могу забыть его.
- Со мной не страшно, - сказала я . - Видеть любимого — не преступление.
- Он часто допоздна в больнице. Наверное, не очень -то тянет домой.. Пойдем туда, только я сниму шапку, по ней меня можно сразу узнать. Клава разрумянилась от волнения. Она спрятала белую меховую, ею самой сшитую шапку под пальто и мы пошли. Вот и больничный забор. Перелезаем его в неудобном месте: здесь он выше, зато нас никто не увидит.

Ярко светились окна кабинета. Мы подошли. Но это была больничная палата: мужчины, сидевшие и лежавшие на койках, о чем-то беседовали
Мы шли по больничному саду с высокими голыми тополями. К его дому. Напротив хлебозавода — несколько домов барачного типа, одноэтажных, деревянных, темных. Спрятавшись за большой катушкой кабеля, мы в большое незанавешенное окно видим его.
- Милый мой, - шептала Клава в своей бессильной сейчас любви.

Он сидел, потрясающе красивый, и что-то читал. Но я смотрела не на него, а на Клаву. Как ощутимо звенела боль её сердца, сжимавшая весь мир в удлиненный квадрат окна. Стал накрапывать мелкий дождь.
В комнате появилась белокурая маленькая женщина. Задевая головой за развешанные на бельевой веревке детские пеленки, он пошел за ней на кухню. Был виден его темный затылок. Ситцевая занавеска скрывала остальное, но, наверно, они купали ребенка, - из конуса душа лилась вода.

Мы потихонечку ушли. В тумане серели, как притаившиеся кошки, крыши домов.  Назад возвращались по железной дороге. Дождь то прекращался, то опять начинал. Ко мне тоже пришли воспоминания: я любила и была любима. Я была счастлива и не подозревала, что когда-нибудь мне будет весело и страшно от того, что все проходит в конце концов...
Мы еще долго не могли расстаться, провожая друг друга то к её дому, то к моему.

А утром болотной поволокой затянулись лужи. Листья валялись в них, как огрызки яблок в тарелке. Прожелтелая трава около тропинок погрузилась в воду, одевая на себя все осенние дожди, словно рубаху на вырост.  Линялая краюха неба высовывалась из-под верхушек шумящих от ветра оголенных деревьев.

Это утро многое решило в моей судьбе.
А через два дня я уезжала к любимому. Навсегда.
- Возвращайтесь! - кричала Клава. - Я буду ждать тебя!
И я не знаю, встретимся ли мы с ней когда-нибудь.