Формула танца. Начало

Часть 1
Танец Феи Драже
В светлую просторную комнату вошла девочка-подросток в больших наушниках. В руках она держала поднос со сладостями: хрустальную вазочку с карамельками, несколько шоколадных конфет в пёстрых фантиках и блюдце с ванильным печеньем. Поставив поднос на письменный стол, Кирюша устроилась на любимом месте, привычно поджав под себя ногу.

На столе рядом с раскрытой тетрадью в клетку горела настольная лампа с зелёным абажуром. В стакане стояли карандаши и две ручки; у самой стены лежала школьная линейка с чёткими, ещё не стёртыми делениями. В воздухе пахло шоколадом, ванилью и свежевыстиранными занавесками.

Ручка скользила по бумаге, оставляя за собой аккуратные цепочки формул. Кирюша погрузилась в мир чисел и знаков — строгий, понятный, подчинённый чёткой логике. Время текло незаметно. Конфета медленно таяла во рту, а тишину нарушал только ровный шорох пишущего стержня.

Внезапный порыв ветра распахнул форточку, впустив в комнату утреннюю прохладу. На окне дрогнула лёгкая занавеска, солнечный прямоугольник на паркете сместился к ножке стола. Кирюша подняла голову.

На пороге появилась стройная женщина с аккуратной причёской.

— Кирюш, ну когда ты научишься сидеть как человек? — прозвучал мягкий, но строгий голос.

Девочка вздрогнула и увидела маму.

— Угу, — пробормотала она и снова уткнулась в тетрадь.

— Вышла бы хоть на балкон… Погода чудесная.

Кирюша послушно кивнула. Пряди пепельных волн качнулись у плеч. Поймав взгляд матери, она виновато улыбнулась. Нина Петровна задержалась в дверях, будто хотела сказать что-то ещё, но только вздохнула и вышла.

Через некоторое время Кирюша почувствовала усталость. Она медленно поднялась со стула, потёрла онемевшую ногу и, чуть прихрамывая, сделала несколько шагов к зеркалу. Паркет тихо скрипнул под босой пяткой.

И вдруг ей показалось, что она стоит уже не в своей комнате, а в балетном классе — в ослепительно белом трико, у высокого зеркала, под мягким светом. В голове зазвучал нежный мотив Чайковского.

Кирюша приподнялась на носочки, вообразив упругие пуанты, и закружилась в своём «Танце Феи Драже». Она легко скользила по паркету, следуя ритму, который слышала только сама. На несколько мгновений комната исчезла, а вместе с ней — тетради, формулы, мамины замечания, письменный стол, свежие занавески и весь обыденный мир.

Но музыка оборвалась так же внезапно, как и началась. Вращение замедлилось, шаги стали тяжёлыми и неловкими. Волшебство рассеялось.

Кирюша остановилась, запыхавшись. Её взгляд упал на поднос. Ещё недавно он был полон сладостей, а теперь в хрустальной вазочке остались только смятые фантики.

— Когда же я успела всё съесть? — удивилась она.

Потом она подмигнула своему отражению и весело прошептала:

— Чао-какао, Фея Драже.

Из-за двери донеслись приглушённые голоса. Мамин — взволнованный, почти растерянный:

— Андрей, но как же мы ей?..

И ответ отчима — тихий, напряжённый:

— Потом, Нина. Не сейчас…

Кирюша нахмурилась. О чём это они?

Но мысль тут же улетела, вытесненная сладким послевкусием и предвкушением новой задачи. Она снова повернулась к тетради — к понятным знакам, ровным строчкам и уравнениям, в которых всегда можно было найти ответ.

Кирюша ещё не знала, что через несколько часов в её собственной жизни появится неизвестное, которое не получится просто вынести за скобки.

Тишина перед бурей
Нина Петровна вошла в спальню и тихо прикрыла за собой дверь.

Андрей Викторович, отчим Кирюши, статный мужчина с военной выправкой, поднял на жену глаза. В его взгляде сразу мелькнула тревога, но губы всё же тронула нежная улыбка.

— Как там наша целеустремлённая дочка?

— Занимается и занимается, — вздохнула Нина Петровна, присаживаясь на край кровати.

Андрей Викторович погладил усы, потом крепко обнял жену за плечи.

— Не переживай, дорогая, — сказал он тише. — Всё будет хорошо. Она у нас умница. Через три года обязательно поступит в МГУ.

Нина Петровна взглянула на него с благодарностью, но тревога из её глаз не ушла.

— Андрюш, давай ты ей скажешь? Вы ведь друг друга с полуслова понимаете.

Андрей Викторович нахмурился. Предстоящий разговор давил тяжестью, к которой он не привык. На службе он умел отдавать приказы, принимать решения, держать лицо. Но сейчас нужно было солгать ребёнку, который верил ему безоговорочно.

— Ладно, — наконец кивнул он. — Легенда такая: мы уезжаем во Вьетнам. Контракт на год, работа в госпитале. И мать свою предупреди, чтобы не проговорилась. Ни слова про настоящую командировку.

Нина Петровна облегчённо выдохнула, но тут же виновато опустила глаза.

— А если она поймёт?

Андрей Викторович помолчал.

— Не должна.

Он сказал это твердо, почти по-военному. Но самому себе не поверил.

Спустя полчаса Кирюша, довольная решёнными задачами, вышла на кухню. На столе ждали её любимые блинчики — тонкие, румяные, с хрустящими краешками. Рядом стояла пиала со сметаной и розетка с вареньем.

— Обожаю! — весело сказала она, усаживаясь за стол.

Кирюша положила себе целую гору блинчиков, намазала верхний вареньем и уже потянулась за вилкой, когда тишину нарушил лёгкий мамин кашель.

— Кирюш… Тут такое дело, — начала Нина Петровна и бросила взгляд на мужа.

Андрей Викторович сидел напротив. Он кивнул, будто разрешая ей не продолжать, и сказал сам — твёрдо, но почему-то глядя не на Кирюшу, а чуть мимо:

— Мы с мамой уезжаем. Во Вьетнам.

Вилка в руке Кирюши замерла на полпути. Она сразу посмотрела на отчима, пытаясь найти в его глазах подвох, шутку, хоть что-нибудь, что отменило бы сказанное.

Но в его лице была только напряжённая решимость.

— Надолго? — выдохнула она.

Ком подступил к горлу так быстро, что голос прозвучал чужим.

— На год, — ответил Андрей Викторович.

Тишина заполнила кухню. Казалось, даже часы на стене стали тикать медленнее.

— Но… почему? — наконец выдавила Кирюша.

Она смотрела только на него.

Андрей Викторович вздохнул и начал говорить про уникальный опыт, зарубежный госпиталь, важную работу и большие возможности. Слова были правильные, гладкие, почти красивые. Но чем дольше он говорил, тем больнее становилось Кирюше.

Он никогда её не обманывал.

До сегодняшнего дня.

— А я? — вырвалось у неё.

В этом коротком вопросе было всё: страх, обида и упрёк, попавший прямо в сердце.

Андрей Викторович наконец посмотрел на неё. В его взгляде было тепло, но за ним Кирюша вдруг почувствовала что-то другое — спрятанное, непроговоренное.

— Я не могу отказаться, — отчеканил он. — Ты поедешь к бабушке. Мы будем звонить, писать…

Кирюша молчала. Предательство разливалось внутри ледяной волной. Блинчики, ещё минуту назад самые любимые, стали безвкусными. Уютная кухня вдруг показалась чужой и враждебной.

Рухнул не просто день — рухнул главный ориентир.

— Не хочу в Подольск! — вдруг крикнула она и швырнула вилку на стол.

Звон заставил всех вздрогнуть.

Андрей Викторович глубоко вздохнул.

— Есть второй вариант. Школа-интернат в Москве.

Кирюша смотрела на него так, будто он сказал что-то совершенно невозможное.

— Интернат? — переспросила она.

— Хороший интернат, — поспешно добавила мама. — Сильная математика, хорошие педагоги…

— Сами ананасы будете лопать, — проговорила Кирюша сквозь слёзы, глядя прямо на отчима. — А я… как сирота.

Нина Петровна побледнела.

— Кирюшенька…

— Вы меня бросаете, — сказала Кирюша.

Андрей Викторович пристально смотрел на падчерицу, и сердце у него сжималось.

— Котёнок, мы должны ехать. Такой шанс… И деньги… — Он запнулся.

Кирюша сразу уловила эту заминку.

— А мне почему нельзя?

— Это госпиталь на военно-морской базе, — ответил он после короткой паузы. — Там не место детям.

— Почему?

— Другая страна, другой климат. Во Вьетнаме много опасных насекомых.

— Насекомых? — Кирюша с опаской посмотрела на отчима.

— Есть риск заболеть малярией. Детям нельзя.

Он говорил спокойно, убедительно, почти безупречно. Но в глазах его стояла непреклонность, и именно она пугала сильнее всего.

Настоящая командировка была не во Вьетнам. Она была опаснее, тяжелее, и говорить о ней вслух нельзя было даже дома. Работа в Афганистане обещала хороший доход, но за этим словом — «доход» — пряталось слишком многое.

— Кирюш, — начал Андрей Викторович мягче, стараясь подбирать слова, — это всего лишь на время. Мы вернёмся.

— Калькулятор привезём, — пообещала Нина Петровна ласково и немного заискивающе. — Настоящий, импортный.

— Калькулятор? — повторила Кирюша.

Боль внутри неё постепенно превращалась в злость. Почему они всё уже решили? Почему её никто не спросил? Почему взрослые всегда говорят «надо», когда на самом деле имеют в виду: «Ты ничего не можешь изменить»?

Нина Петровна подошла ближе и осторожно коснулась плеча дочери.

— Прости нас, солнышко. Мы постараемся сделать так, чтобы ты ни в чём не нуждалась. А весной Ромка вернётся из армии, и тогда…

— И тогда что? — перебила Кирюша, уже не сдерживая слёз.

Андрей Викторович посмотрел на жену, будто надеялся найти у неё ответ. Но ответа не было.

— Мы обязательно вернёмся, — повторил он. — Ты справишься. Я знаю, ты сильная.

Кирюша достала из кармана отглаженный носовой платок, вытерла слёзы, высморкалась и топнула ногой:

— Никуда я не поеду.

Внутри у неё всё кипело и бурлило. Кирюша не хотела быть сильной. Не хотела быть разумной, взрослой и понимающей.

Ей хотелось только одного: чтобы никто никуда не уезжал.

Ветка
Парикмахерская располагалась на первом этаже пятиэтажки. В креслах, дожидаясь своей очереди, сидели клиентки; мастера хлопотали над причёсками, щелкали ножницами, шуршали накидками. Воздух был густо пропитан лаком для волос, влажной пылью и дешёвым шампунем. Свет, пробивавшийся сквозь грязноватое окно, ложился на серую плитку узорчатым ковром теней.

Юная шатенка лет двадцати, с волосами, собранными в небрежный хвост, ловко управлялась с ножницами.

У стены темноволосая девочка лет четырнадцати сосредоточенно мыла пол. Короткая стрижка, длинная челка, чужой синий халат — слишком большой в плечах и засаленный у рукавов. Лицо у девочки было серьёзное, почти взрослое, и от этого казалось ещё более детским. Только в глазах время от времени вспыхивало упрямое, живое выражение — будто она давно решила не сдаваться, что бы ни случилось.

— Вет! Мать-то когда на работу выйдет? — окликнула её парикмахерша.

Ветка подняла глаза и встретилась взглядом с шатенкой. На секунду в её лице мелькнула усталость, но девочка тут же спрятала её за привычной маской равнодушия.

— Тань, спроси что-нибудь полегче, — тихо сказала она и снова уставилась в пол.

Но Таня не отступила. Закончив стрижку, она стряхнула с накидки срезанные пряди, отпустила клиентку и подошла к Ветке. Мягко взяла ее за руку.

— Как она?

В простом вопросе было столько тепла, что Ветка не выдержала. Слёзы сами выступили на глазах. Она зажмурилась, стараясь удержаться, собраться, не распасться прямо здесь — среди чужих голосов, зеркал, флаконов с лаком и посторонних взглядов.

— Всё так же… — прошептала она.

— Пьёт? — спросила Таня почти неслышно.

Слово оказалось хуже пощёчины.

Ветка вздрогнула. Пальцы сжались на мокрой тряпке. Потом резко бросила её в ведро, и мутная вода плеснула на плитку.

— Не твоё дело.

Не оглядываясь, девочка ушла в туалет.

Там она открыла кран, сполоснула ведро, тщательно вымыла руки с мылом и нервно вытерла их о халат. Движения были резкими, торопливыми, будто она пыталась стереть с кожи что-то грязное, липкое, чужое — то, что давно пристало и никак не смывалось.

Таня появилась в дверях не сразу. Постояла молча, потом достала из кармана пачку сигарет и протянула Ветке.

— Покурим?

Ветка посмотрела на пачку. Потом на Таню.

— Давай.

Огоньки вспыхнули один за другим. Терпкий дым смешался с запахом сырости и хлорки. Ветка затянулась слишком глубоко, закашлялась, отвернулась и зло вытерла глаза рукавом.

Таня сделала вид, что не заметила.

Ветка покосилась на часы, выпустила дым и тихо сказала:

— Всё равно ничего не изменится.

Таня ничего не ответила. Только кивнула. Она понимала: иногда слова бессильны. Иногда можно просто стоять рядом — и этого всё равно слишком мало.

Шёпот гаражей
Подмосковный городок утопал в тенистых садах. За окном мелькали дома, деревья, редкие прохожие.

«Стыдоба. Как дура себя вела, — думала Кирюша, грустно глядя в окно и прислонившись щекой к прохладному стеклу. — Он же врач, без него там никак… Значит, надо. Значит, я должна понимать».

Но понимать не получалось.

Целый год казался невозможным. За год можно вырасти из пальто, забыть чей-то голос, отвыкнуть от маминых рук и от привычки Андрея говорить: «Ну-ка, герой, показывай, где болит». А вдруг они тоже от неё отвыкнут?

«Ладно, поживу у бабушки. Ничего. Кто ж от поездки во Вьетнам откажется? Интересно, калькулятор всё-таки привезут?»

Она ухватилась за мысль о калькуляторе, как за поручень в автобусе. Про подарки думать было легче, чем про то, что мама и Андрей уедут далеко-далеко. На год. Почти навсегда.

Машина замедлила ход у перекрёстка, и Кирюша увидела их: у входа в парк двое парней танцевали брейк-данс под музыку из магнитофона. Их движения были ловкими и плавными, но главное — дерзкими, свободными. В них была такая уверенная сила, какой Кирюше сейчас отчаянно не хватало.

Отчим молчал, сосредоточенно глядя на дорогу, но Кирюша заметила, как он украдкой посмотрел на нее в зеркало заднего вида.

— Андрей, смотри… — тихо вырвалось у неё.

Но сама она уже не могла смотреть на танцоров. Она смотрела на его отражение. Ждала, что он отзовётся. Что между ними снова возникнет что-то прежнее, тёплое, надёжное.

— Ромка тоже так умел, а я… я никогда не смогу.

— Кирюш, — голос Андрея снова стал мягким, таким, каким она его любила. От этого к горлу подступил ком. — И после такого танцуют. Не сразу. Нелегко. Но танцуют. И ты сможешь. Я в тебе уверен.

Он сказал это просто, без нажима, но с той самой непоколебимой верой, с какой всегда говорил ей о важном. И Кирюша, как прежде, поверила. Она доверяла ему.

— Правда?

— Правда.

Машина тронулась, увозя её от парка, от танцующих мальчишек, от внезапного всплеска чужой, свободной жизни. Кирюша прижалась лбом к стеклу и ещё долго смотрела назад, хотя уже почти ничего не видела.

Внутри смешались жгучая обида и цепкая, как лиана, надежда. Надежда на его слова. Они снова стали для неё опорой. Даже сейчас. Даже после всего.

Гаражный переулок казался пустынным. По одну его сторону тянулись одноэтажные деревянные дома с облупившейся краской, по другую — ряды кирпичных гаражей. В зарослях лопухов пряталась старая голубятня.

На асфальтированной площадке перед одним из гаражей стоял видавший виды «Запорожец». Из-под днища торчали ноги в застиранных трениках и стоптанных башмаках.

К машине подбежал взлохмаченный парнишка и, запыхавшись, заглянул под днище.

— Явился — не запылился, — раздался сердитый голос из-под автомобиля.

— Я на автобусе ехал, задремал, остановку проехал, потом в другую сторону укатил, — Валерка попытался изобразить раскаяние, но улыбка предательски поползла по лицу. — А потом он ещё и сломался.

— Вот оболтус! Врёт и не краснеет. Отвёртку дай!

Валерка молча подошёл к ящику с инструментами, порылся в нём, достал отвертку и протянул отцу.

— Небось опять с лоботрясами балду гонял? — буркнул тот, не вылезая из-под машины.

— Бать, да ты что? — Валерка лукаво улыбнулся. — Нет, конечно.

Отец только покачал головой и снова взялся за работу. Валерка остался рядом, переминаясь с ноги на ногу и наблюдая, как тот возится со старым мотором.

Время тянулось медленно. Пахло горячим железом, пылью и машинным маслом. Где-то за гаражами лениво ворковали голуби, а Валерке казалось, что день застрял вместе с этим упрямым “Запорожцем”.

Тем временем “лоботрясы” коротали время неподалёку. Под высокими окнами пятнадцатиэтажки скрипели старые ржавые качели. Здесь, в душной тени разросшейся сирени, два приятеля изнывали от скуки.

Высокий красивый брюнет по кличке Длинный сидел на перекладине и смотрел в одну точку. Рядом устроился Малой — светловолосый, низкорослый, с лицом, усыпанным веснушками. Друзья лениво щелкали семечки, сплевывая шелуху под ноги.

Вдруг тишину разорвал ровный гул мотора. Чёрная «Волга», сверкая лаком и хромом, плавно затормозила у подъезда.

Водитель лихо выскочил из машины и распахнул переднюю дверь. На асфальт ступил мужчина в строгом костюме. Следом с заднего сиденья, прихрамывая и растирая затекшую ногу, выбралась девочка-подросток.

Вскоре к дому подкатил грузовик. Шофёр снял фуражку и вытер со лба пот. Шум заставил парней поднять головы.

— А мебель кто носить-то будет? — возмутился мужчина в костюме.

— Командир, спину прихватило, — виновато развёл руками шофёр.

Мужчина окинул взглядом двор и заметил парней.

— Подзаработать не хотите?

Длинный толкнул приятеля локтем в бок. Малой мгновенно оценил выгоду и вскочил на ноги.

— Минутку! Щас кореша позовём.

На площадке у гаража, где пахло маслом и пылью, Валерка сидел на корточках и прислушивался к ровному урчанию мотора. Наконец-то!

Поблизости раздались быстрые шаги. Запыхавшиеся друзья с азартными лицами влетели в переулок. Малой, заметив Валерку, свистнул. Тот мгновенно поднял голову, глаза загорелись, но тут же потухли: он вспомнил об обещании, данном отцу.

Длинный изобразил двумя пальцами знак: «Идём с нами».

Валерка поднёс палец к губам и сердито махнул рукой: мол, не могу.

Ребята стали отступать, то и дело оглядываясь в надежде, что он всё-таки передумает.

В этот момент из-под машины высунулась голова отца.

— Что там? — спросил он, вытирая руки ветошью.

Валерка присел рядом на корточки.

— Да ничего… В школу надо, — пробурчал он, стараясь скрыть разочарование.

Отец посмотрел на сына, потом на послушно урчащий мотор.

— Летом. В школу, — устало произнёс он. — Ври, да не завирайся.

— У меня… новый классный.

— И чё?

— Сбор.

Отец помолчал, потом тяжело вздохнул.

— Ладно. Иди. Только завтра — без отговорок. Понял?

Валерка замер, не веря своим ушам. Улыбка сама расползлась по лицу.

— Правда?

— Ага, — буркнул отец и снова скрылся под капотом.

Валерка вскочил и помчался к друзьям.

— В Юлькин дом какие-то новые заселились. На «Волге», — объяснил на бегу Малой.

— Надо водиле помочь грузовик разгрузить, — подхватил Длинный.

— Давай! — глаза Валерки загорелись азартом.

Он уже прикидывал, сколько удастся заработать. Каждый рубль был на счету — особенно летом, когда время тянулось медленно, а карманы были пусты.