Формула танца. Части 1 - 4

Часть 1. НЕИЗВЕСТНОЕ ЗА СКОБКАМИ

       Танец Феи Драже   
  В светлую комнату вошла девочка в больших наушниках и поставила на письменный стол поднос со сладостями: хрустальную вазочку с карамельками, несколько шоколадных конфет в пестрых фантиках и блюдце с ванильным печеньем. Кирюша устроилась на любимом месте, привычно поджав под себя ногу.
 Рядом с раскрытой тетрадью горела настольная лампа с зелёным абажуром. В стакане стояли карандаши, а воздух пах шоколадом, ванилью и свежевыстиранными занавесками.
  Ручка скользила по бумаге, оставляя за собой аккуратные цепочки формул. Кирюша погрузилась в мир чисел и знаков — строгий, понятный, подчинённый логике. Время текло незаметно. Конфета медленно таяла во рту, а тишину нарушал только ровный шорох пишущего стержня.
  Внезапный порыв ветра распахнул форточку, впустив в комнату утреннюю прохладу. На окне дрогнула лёгкая занавеска, солнечный прямоугольник на паркете сместился к ножке стола. Кирюша подняла голову.
  На пороге появилась стройная женщина с аккуратной причёской.
— Кирюш, ну когда ты научишься сидеть как человек? — прозвучал мягкий, но строгий голос.
  Девочка вздрогнула и увидела маму.
— Угу, — пробормотала она и снова уткнулась в тетрадь.
— Вышла бы хоть на балкон… Погода чудесная.
   Кирюша послушно кивнула. Пряди пепельных волн качнулись у плеч. Поймав взгляд матери, она виновато улыбнулась. Нина Петровна задержалась в дверях, будто хотела сказать что-то ещё, но только вздохнула и вышла.
  Через некоторое время Кирюша почувствовала усталость. Она медленно поднялась со стула, потерла онемевшую ногу и, чуть прихрамывая, сделала несколько шагов к зеркалу. Паркет тихо скрипнул под босой пяткой.
  И вдруг ей показалось, что она стоит уже не в своей комнате, а в балетном классе — в ослепительно белом трико, у высокого зеркала, под мягким светом. В голове зазвучал нежный мотив Чайковского.
  Кирюша приподнялась на носочки, вообразив упругие пуанты, и закружилась в своём «Танце Феи Драже». Она легко скользила по паркету, следуя ритму, который слышала только сама. На несколько мгновений комната исчезла, а вместе с ней — тетради, формулы, мамины замечания и весь обыденный мир.
  Но музыка оборвалась так же внезапно, как и началась. Вращение замедлилось, шаги стали тяжёлыми и неловкими. Волшебство рассеялось.
  Кирюша остановилась, запыхавшись. Её взгляд упал на поднос. Еще недавно он был полон сладостей, а теперь в хрустальной вазочке остались только смятые фантики.
— Когда же я успела всё съесть? — удивилась она.
Потом она подмигнула своему отражению и весело прошептала:
— Чао-какао, Фея Драже.

 Из-за двери донеслись приглушенные голоса. Мамин — взволнованный, почти растерянный:
— Андрей, но как же мы ей?..
И ответ отчима — тихий, напряженный:
— Потом, Нина. Не сейчас…
  Кирюша нахмурилась. О чём это они?
  Но мысль тут же улетела, вытесненная сладким послевкусием и предвкушением новой задачи. Она снова повернулась к тетради — к понятным знакам, ровным строчкам и уравнениям, в которых всегда можно было найти ответ.
  Кирюша ещё не знала, что через несколько часов в её жизни появится неизвестное, которое не получится вынести за скобки.


Тишина перед бурей
   Нина Петровна вошла в спальню и тихо прикрыла за собой дверь.
  Андрей Викторович, отчим Кирюши, статный мужчина с военной выправкой, поднял на жену глаза. В его взгляде сразу мелькнула тревога, но губы всё же тронула нежная улыбка.
— Как там наша целеустремлённая дочка?
— Занимается и занимается, — вздохнула Нина Петровна, присаживаясь на край кровати.
  Андрей Викторович погладил усы, потом крепко обнял жену за плечи.
— Не переживай, дорогая, — сказал он тише. — Всё будет хорошо. Она у нас умница. Через три года обязательно поступит в МГУ.
    Нина Петровна взглянула на него с благодарностью, но тревога из глаз не ушла.
— Андрюш, давай ты ей скажешь? Вы ведь друг друга с полуслова понимаете.
  Андрей Викторович нахмурился. Предстоящий разговор давил на него непривычной  тяжестью. На службе он умел отдавать приказы, принимать решения, держать лицо. Но сейчас предстояло солгать ребёнку, который верил ему безоговорочно.
— Ладно, — наконец кивнул он. — Легенда такая: мы уезжаем во Вьетнам. Контракт на год. Нас обоих берут в госпиталь. И мать свою предупреди, чтобы не проговорилась. Ни слова про настоящую командировку.
  Нина Петровна облегченно выдохнула, но тут же виновато опустила глаза.
— А если она поймёт?
  Андрей Викторович помолчал.
— Не должна.
  Он сказал это твердо, почти по-военному. И сам себе не поверил.
 
   Спустя полчаса Кирюша, довольная решенными задачами, вышла на кухню. На столе ждали ее любимые блинчики — тонкие, румяные, с хрустящими краешками. Рядом стояла пиала со сметаной и розетка с вареньем.
— Обожаю! — весело сказала она, усаживаясь за стол.
  Кирюша положила себе целую гору блинчиков, намазала верхний вареньем и уже потянулась за вилкой, когда тишину нарушил легкий мамин кашель.
— Кирюш… Тут такое дело, — начала Нина Петровна и бросила взгляд на мужа.
  Андрей Викторович сидел напротив. Он кивнул, будто разрешая ей не продолжать, и сказал сам — твёрдо, но почему-то глядя не на Кирюшу, а чуть мимо:
— Мы с мамой уезжаем. Во Вьетнам.
  Вилка в руке Кирюши замерла на полпути. Она сразу посмотрела на отчима, пытаясь найти в его глазах шутку, подвох — хоть что-нибудь, что отменило бы сказанное.
  Но в его лице была только напряженная решимость.
— Надолго? — выдохнула она.
Ком подступил к горлу так быстро, что голос стал чужим.
— На год, — ответил Андрей Викторович.
  Тишина заполнила кухню. Казалось, даже часы на стене стали тикать медленнее.
— Но… почему? — наконец выдавила Кирюша.
  Она смотрела только на него.
  Андрей Викторович вздохнул и начал говорить про уникальный опыт, зарубежный госпиталь, важную работу и большие возможности. Слова были правильные, гладкие, почти красивые. Но чем дольше он говорил, тем больнее становилось Кирюше.
  Он никогда её не обманывал.
  До сегодняшнего дня.
— А я? — вырвалось у неё.
  В этом коротком вопросе было всё: страх, обида и упрек.
  Андрей Викторович наконец посмотрел на неё. В его взгляде было тепло, но за ним Кирюша вдруг почувствовала что-то другое — спрятанное, непроговоренное.
— Я не могу отказаться, — отчеканил он. — Ты поедешь к бабушке. Мы будем звонить, писать…
  Кирюша молчала. Внутри разливался холод. Блинчик, ещё минуту назад самый любимый, лежал на тарелке мокрым, тяжелым комком. Варенье растеклось по краю, но ей вдруг стало все равно. Кухня осталась той же — клеенка, часы, пиала со сметаной. Только сидеть за этим столом стало невозможно
— Не хочу в Подольск! — вдруг крикнула она и швырнула вилку на стол.
  Звон заставил всех вздрогнуть.
  Андрей Викторович глубоко вздохнул.
— Есть второй вариант. Школа-интернат в Москве.
  Кирюша смотрела на него так, будто он сказал что-то совершенно невозможное.
— Интернат? — переспросила она.
— Хороший интернат, — поспешно добавила мама. — Сильная математика, хорошие педагоги…
— Сами ананасы будете лопать, — проговорила Кирюша сквозь слёзы, глядя прямо на отчима. — А я… как сирота.
  Нина Петровна побледнела.
— Кирюшенька…
— Вы меня бросаете, — сказала Кирюша.
  Андрей Викторович пристально смотрел на падчерицу, и сердце у него сжималось.
— Котёнок, мы должны ехать. Такой шанс. И деньги… — Он запнулся.
  Кирюша сразу уловила эту заминку.
— А мне почему нельзя?
— Это госпиталь на военно-морской базе, — ответил он после короткой паузы. — Туда не берут детей.
— Почему?
— Другая страна, другой климат. Во Вьетнаме много опасных насекомых.
— Насекомых? — Кирюша с опаской посмотрела на отчима.
— Есть риск заболеть малярией. Детям нельзя.
   Он говорил спокойно, убедительно, почти безупречно. Но в глазах его стояла непреклонность, и именно она пугала сильнее всего.
  Настоящая командировка была не во Вьетнам. Она была опаснее, тяжелее, и говорить о ней вслух нельзя было даже дома. Андрей Викторович слишком хорошо знал: за словом «доход» иногда прячется то, о чем потом молчат годами.
— Кирюш, — начал Андрей Викторович мягче, стараясь подбирать слова, — это всего лишь на время. Мы вернёмся.
— Калькулятор привезём, — пообещала Нина Петровна ласково и немного заискивающе. — Настоящий, импортный.
— Калькулятор? — повторила Кирюша.
  Боль быстро стала злостью. Они всё уже решили. Даже не спросили. А «надо» у взрослых, как выяснилось, означало: «ты ничего не изменишь».
  Нина Петровна подошла ближе и осторожно коснулась плеча дочери.
— Прости нас, солнышко. Мы постараемся сделать так, чтобы ты ни в чём не нуждалась. А весной Ромка вернётся из армии, и тогда…
— И тогда что? — перебила Кирюша, уже не сдерживая слёз.
  Андрей Викторович посмотрел на жену, будто надеялся найти у неё ответ. Но ответа не было.
— Мы обязательно вернёмся, — повторил он. — Ты справишься. Я знаю, ты сильная.
  Кирюша достала из кармана отглаженный носовой платок, вытерла слезы, высморкалась и топнула ногой:
— Никуда я не поеду.
  Внутри у неё всё кипело и бурлило. Кирюша не хотела быть сильной. Не хотела быть разумной, взрослой и понимающей.
Ей хотелось только одного — чтобы никто никуда не уезжал.


           Ветка
  В  Подольске, за мутноватым окном парикмахерской на первом этаже старой пятиэтажки, начинался другой день — с запахом  лака для волос, дешевого шампуня, влажной пыли и усталого щелканья ножниц. В креслах, дожидаясь своей очереди, сидели клиентки; мастера хлопотали над прическами.   Юная шатенка лет двадцати, с волосами, собранными в небрежный хвост, ловко управлялась с ножницами.
 У стены темноволосая девочка лет четырнадцати сосредоточенно мыла пол. Короткая стрижка, длинная челка, чужой синий халат — слишком большой в плечах и засаленный у рукавов. Лицо у девочки было серьёзное, почти взрослое — и от этого казалось еще более детским. Только в глазах время от времени вспыхивало упрямое, живое выражение — будто она давно решила не сдаваться, что бы ни случилось.
— Вет! Мать-то когда на работу выйдет? — окликнула её парикмахерша.
  Ветка подняла глаза и встретилась взглядом с шатенкой. На секунду в её лице мелькнула усталость, но девочка тут же спрятала её за привычной маской равнодушия.
— Тань, спроси что полегче, — тихо сказала она и снова уставилась в пол.
  Но Таня не отступила. Закончив стрижку, она стряхнула с накидки срезанные пряди, отпустила клиентку и подошла к Ветке. Мягко взяла ее за руку.
— Как она?
  В простом вопросе было столько тепла, что Ветка не выдержала. Слёзы выступили сами. Она зажмурилась, стараясь удержаться, не распасться прямо здесь — среди чужих голосов, зеркал, флаконов с лаком и посторонних взглядов.
— Всё так же… — прошептала она.
— Пьёт? — спросила Таня почти неслышно.
  Слово оказалось хуже пощечины.
  Ветка вздрогнула. Пальцы сжались на мокрой тряпке. Потом она резко бросила её в ведро, и мутная вода плеснула на плитку.
— Не твоё дело.
  Не оглядываясь, девочка пошла к туалету.
  Там она открыла кран, сполоснула ведро, тщательно вымыла руки с мылом и нервно вытерла их о халат. Движения были резкими, торопливыми, будто она пыталась стереть с кожи что-то грязное, липкое, чужое.
  Таня появилась в дверях не сразу. Постояла молча, потом достала из кармана пачку сигарет и протянула Ветке.
— Покурим?
  Ветка посмотрела на пачку. Потом на Таню.
— Давай.
  Огоньки вспыхнули один за другим. Терпкий дым смешался с запахом сырости и хлорки. Ветка затянулась слишком глубоко, закашлялась, отвернулась и зло вытерла глаза рукавом.
  Таня сделала вид, что не заметила.
  Ветка покосилась на часы, выпустила дым и тихо сказала:
— Всё равно ничего не изменится.
  Таня ничего не ответила. Только кивнула. Она понимала: иногда слова бессильны. Можно просто стоять рядом — и этого всё равно слишком мало.

                Шепот гаражей
   Подмосковный городок утопал в тенистых садах. За окном мелькали дома, деревья, редкие прохожие.
  «Стыдоба. Как дура себя вела, — думала Кирюша, грустно глядя в окно и прислонившись щекой к прохладному стеклу. — Он же врач, без него там никак… Значит, надо. Значит, я должна понимать».
  Но понимать не получалось.
  Год казался невозможным. За год можно вырасти из пальто, забыть чей-то голос, отвыкнуть от маминых рук и от Андреевского: «Ну-ка, герой, показывай, где болит». А вдруг они тоже от нее отвыкнут?
  «Ладно, поживу у бабушки. Ничего. Кто ж от поездки во Вьетнам откажется? Интересно, калькулятор привезут или нет?»
  Она ухватилась за мысль о калькуляторе, как за поручень в автобусе. Про подарки думать было легче, чем про то, что мама и Андрей уедут далеко-далеко. На год. Почти навсегда.
   Машина замедлила ход у перекрёстка, и Кирюша увидела их: у входа в парк двое парней танцевали брейк-данс под музыку из магнитофона. Их движения были ловкими и плавными, но главное — дерзкими, свободными. В них была уверенная сила, какой Кирюше сейчас отчаянно не хватало.
  Отчим молчал, сосредоточенно глядя на дорогу, но Кирюша заметила, как он украдкой посмотрел на нее в зеркало заднего вида.
— Андрей, смотри… — тихо вырвалось у неё.
  Но сама она уже не могла смотреть на танцоров. Она смотрела на его отражение. Ждала, что он отзовётся. Что между ними снова возникнет что-то прежнее, тёплое, надёжное.
— Ромка тоже так умел, а я… я никогда не смогу.
— Кирюш, — голос Андрея снова стал мягким, таким, каким она его любила. От этого к горлу подступил ком. — И не после такого танцуют... Не сразу. Не легко. Но танцуют. И ты сможешь. Я в тебе уверен.
  Он сказал это просто, без нажима, но с той самой непоколебимой верой, с какой всегда говорил ей о важном. И Кирюша, как прежде, поверила.
— Правда?
— Правда.
  Машина тронулась, увозя её от парка, от танцующих мальчишек, от внезапного всплеска чужой, свободной жизни. Кирюша прижалась лбом к стеклу и ещё долго смотрела назад, хотя уже почти ничего не видела.
  Внутри смешались жгучая обида и цепкая, как лиана, надежда. Его слова снова стали ей опорой. Даже сейчас. Даже после всего.

                ***
    Гаражный переулок казался пустынным. По одну его сторону тянулись одноэтажные деревянные дома с облупившейся краской, по другую — ряды кирпичных гаражей. В зарослях лопухов пряталась старая голубятня.
  Перед одним из гаражей стоял видавший виды «Запорожец». Из-под днища торчали ноги в застиранных трениках и стоптанных башмаках.
  К машине подбежал взлохмаченный парнишка и, запыхавшись, заглянул под днище.
— Явился — не запылился, — раздался сердитый голос из-под автомобиля.
— Я на автобусе ехал, задремал, остановку проехал, потом в другую сторону укатил, — Валерка попытался изобразить раскаяние, но улыбка сама поползла по лицу. — А потом он ещё и сломался.
— Вот оболтус! Врёт и не краснеет. Отвёртку дай!
  «Оболтус» молча подошёл к ящику с инструментами, порылся в нем, достал отвертку и протянул отцу.
— Небось опять с лоботрясами балду гонял? — буркнул тот, не вылезая из-под машины.
— Бать, да ты что? — Валерка лукаво улыбнулся. — Нет, конечно.
  Отец только покачал головой и снова взялся за работу. Валерка остался рядом, переминаясь с ноги на ногу.
  Время тянулось медленно. Пахло горячим железом, пылью и машинным маслом. Где-то за гаражами лениво ворковали голуби, а Валерке казалось, что день застрял вместе с этим упрямым «Запорожцем».

  Тем временем «лоботрясы» коротали время неподалёку. Под высокими окнами пятнадцатиэтажки скрипели старые ржавые качели. В душной тени разросшейся сирени, два приятеля изнывали от скуки.
  Высокий красивый брюнет по кличке Длинный сидел на перекладине и смотрел в одну точку. Рядом устроился Малой — светловолосый, низкорослый, с лицом, усыпанным веснушками. Друзья лениво щелкали семечки, сплевывая шелуху под ноги.
 
   Вдруг тишину разорвал ровный гул мотора. Чёрная «Волга», сверкая лаком и хромом, плавно затормозила у подъезда.
  Водитель лихо выскочил из машины и распахнул переднюю дверь. На асфальт ступил мужчина в строгом костюме. Следом с заднего сиденья, прихрамывая и растирая затекшую ногу, выбралась девочка-подросток.
   Вскоре к дому подкатил грузовик. Шофёр снял фуражку и вытер со лба пот. Шум заставил парней поднять головы.
— А мебель кто носить-то будет? — возмутился мужчина в костюме.
— Командир, напарник не приехал, а у меня спину прихватило, — виновато развёл руками шофёр.
  Мужчина окинул взглядом двор и заметил парней.
— Подзаработать не хотите?
    Длинный толкнул приятеля локтем в бок. Малой мгновенно оценил выгоду и вскочил на ноги.
— Минутку! Щас кореша позовём.

  На площадке у гаража, где пахло маслом и пылью, Валерка сидел на корточках и прислушивался к ровному урчанию мотора. Наконец-то!
  Поблизости раздались быстрые шаги. Запыхавшиеся друзья с азартными лицами влетели в переулок. Малой, заметив Валерку, свистнул. Тот мгновенно поднял голову, глаза загорелись, но тут же потухли: он вспомнил об обещании, данном отцу.
  Длинный махнул двумя пальцами: мол, идём с нами.
  Валерка поднес палец к губам и сердито махнул рукой: мол, не могу.
Ребята стали отступать, то и дело оглядываясь в надежде, что он всё-таки передумает.
  В этот момент из-под машины высунулась голова отца.
— Что там? — спросил он, вытирая руки ветошью.
  Валерка присел рядом на корточки.

— Да ничего… В школу надо, — пробурчал он, стараясь скрыть разочарование.
  Отец посмотрел на сына, потом на послушно урчащий мотор.
— Летом. В школу, — устало произнёс он. — Ври, да не завирайся.
— У меня… новый классный.
— И чё?
— Сбор.
Отец помолчал, потом тяжело вздохнул.
— Ладно. Иди. Только завтра — без отговорок. Понял?
Валерка замер, не веря своим ушам. Улыбка сама расползлась по лицу.
— Правда?
— Ага, — буркнул отец и снова скрылся под капотом.
Валерка вскочил и помчался к друзьям.

— В Юлькин дом какие-то новые заселились. На “Волге”, — объяснил на бегу Малой.
— Надо водиле помочь грузовик разгрузить, — подхватил Длинный.
— Давай! — глаза Валерки загорелись азартом.
  Он уже прикидывал, сколько удастся заработать. Каждый рубль был на счету — особенно летом, когда время тянулось медленно, а карманы были пусты.

    
                Тени прошлого
   Через пару минут друзья добежали до грузовика у подъезда. Чёрная «Волга» стояла рядом, у борта курил мужчина в строгом костюме.
— Ну что, парни, готовы потрудиться? — спросил он, оценивающе оглядев их.
  «Работа есть работа, — мелькнуло у Валерки в голове. — Деньги сами себя не заработают».
  Друзья переглянулись и в один голос бодро ответили:
— Готовы! 
  Андрей Викторович показал на открытый борт грузовика, доверху забитый вещами.
— Вован, ты выгружаешь, а Саня принимать будет, — скомандовал Валерка, мгновенно взяв на себя роль бригадира.
  Длинный молча взобрался в кузов. С тяжелыми ящиками он справлялся легко. Малой внизу ловко принимал вещи и складывал их на асфальте. Валерка схватил массивный чемодан, закинул на плечо здоровенную сумку и, насвистывая что-то бодрое, первым рванул в подъезд.

  Кирюша стояла посреди бабушкиной гостиной. Комната была залита солнцем; в его лучах медленно танцевали пылинки. Взгляд девочки скользнул по стенам, увешанным фотографиями.
  Вот дедушка Петя, которого она почти не помнила. Вот бабушка — совсем молодая, улыбается в кругу семьи. А вот…
Сердце Кирюши сжалось. На снимке они с Веткой — совсем маленькие, загорелые, счастливые — стоят на берегу моря, держатся за руки и смеются. Тогда они были не просто двоюродными сёстрами — лучшими подружками. Тогда их мамы ещё дружили.
Теперь всё было иначе.
Теперь Ветка её ненавидела.
— Ромка… — прошептала Кирюша, обращаясь к тому, кого здесь не было.
  Она достала из рюкзака потрепанный блокнот, где хранилась её самая большая ценность — фотография сводного брата.
— Мне без тебя тут так грустно…
  Внезапно за спиной, на лестничной площадке, раздались тяжёлые шаги. Дверь в квартиру была распахнута настежь. Кирюша вздрогнула, быстро смахнула навернувшиеся слёзы и сунула блокнот обратно — в самый низ рюкзака.
  В дверном проеме, загородив собой свет, возник темноволосый парень. Он с трудом удерживал огромное плетеное кресло-качалку, которое явно не желало проходить в дверь.
— Э-э-э… Здрасьте! — прокричал он, запыхавшись, и наконец впихнул кресло в коридор.
  Парень выпрямился, отряхнул руки и поднял на неё глаза, чтобы сориентироваться. Их взгляды встретились.
  И что-то дрогнуло в его памяти.
  Словно эхо из далёкого детства.
  Он прищурился.
— Слушай… — начал он, и в голосе его прозвучала легкая неуверенность. — А мы… Кажется… Нет?
  Он тряхнул головой, сбитый с толку мимолетным ощущением знакомости.
— Э… Куда это? — спросил он уже более деловым тоном и снова ухватился за кресло.
  Кирюша тоже на мгновение застыла. В этом взгляде, в этом голосе было что-то щемяще знакомое. Что-то очень старое, из той жизни, что осталась далеко за порогом. Но мысль была слишком призрачной, а сердце — слишком переполненным свежей обидой и тоской.
— В… в ту комнату, — сдавленно сказала она и махнула рукой в сторону гостиной.
— Ага, ясно! — крикнул он уже на ходу.
  Подхватив кресло, парень скрылся в глубине квартиры.
  Кирюша осталась одна посреди комнаты, пытаясь понять, что это было. Грусть и недоумение смешались внутри в тугой, непонятный клубок.


                Держи хвост пистолетом
     Андрей Викторович вышел во двор, расплатился с парнями и медленно поднялся обратно в квартиру. Предстоящее прощание давило на плечи сильнее любого груза.
  На кухне его ждала Екатерина Алексеевна.
— А Ниночка-то почему не приехала? Как-никак на год уезжаете.
— Не любит она прощаться. Вы же знаете её характер, — коротко ответил Андрей Викторович.
   Он молча положил на стол несколько ярких пакетов с надписью «Берёзка» и конверт. Екатерина Алексеевна посмотрела на него с тихим укором.
— Андрей, ну зачем? У меня пенсия есть. Да и работа… в физиотерапии.
— Я знаю. Но Кирюша привыкла к хорошему. А нас всё-таки долго не будет. Постарайтесь ей ни в чём не отказывать.
— Избаловали вы девчонку, — нахмурилась женщина.
Между ними повисла неловкая пауза.
— Надеюсь, Кирюша быстро привыкнет к новой школе, — задумчиво произнёс Андрей Викторович, глядя в окно.
— Андрей, давай скорее за стол, — мягко позвала Екатерина Алексеевна.
  Он отрицательно мотнул головой.
— Спасибо, водитель ждёт. Мне ещё нужно успеть кое-что доделать перед отъездом.
  Бабушка вздохнула, но вдруг оживилась:
— А что, если отправить Киру в лагерь труда и отдыха? Всего на недельку… С будущими одноклассниками.

  Андрей Викторович замер, взвешивая все «за» и «против». Кирюше и правда будет легче освоиться среди новых ребят, подумал он.
— Может быть… Позвоню Ниночке, посмотрим.

  Нина Петровна ответила почти сразу. В трубке ее голос звучал напряженно:
— Ну не знаю. У Кирюши сложный характер. Она необщительная.
  Но Екатерина Алексеевна мягко перехватила инициативу:
— Я директора хорошо знаю. И потом, Вета тоже поедет.
— Ветка? Ты думаешь, стоит? — с сомнением протянула Нина Петровна.
— Почему бы и нет? — неожиданно поддержал бабушку Андрей Викторович.
— Ты не знаешь мою племянницу, — раздраженно буркнула Нина. — Пацан в юбке. И потом, её мать…
— Дорогая, тебе виднее, — осторожно произнёс Андрей Викторович, стараясь сгладить конфликт. — Но я всё-таки за лагерь.
  Тонкие стены впитывали каждое слово. Кирюша, прислушиваясь к приглушенным голосам, замерла у двери. Глаза у неё наполнились слезами.
— Какой ещё лагерь? — влетела она на кухню.
  Голос дрожал от волнения и страха.
  Взрослые заговорили разом: новые друзья, свежий воздух,  так будет лучше. Но Кирюше было не до друзей.
— Всю жизнь мечтала, — уныло пробормотала она себе под нос.
  С Подольском она почти смирилась.
Почти.
А теперь впереди возник лагерь: чужие кровати, чужие девчонки, общий умывальник, линейка по свистку. Кирюша вздохнула — и воздух будто застрял под ключицами.
  Екатерина Алексеевна сделала вид, что не заметила слёз внучки, и ласково улыбнулась:
— Кирюш, давай отпустим Андрея Викторовича? Ему пора. А мы с тобой потом всё спокойно обсудим.
— Угу, — дрогнувшим голосом ответила Кирюша и отвернулась, чтобы скрыть предательскую дрожь в уголках губ.
  Пожелав зятю доброго пути, бабушка тактично вышла, оставив их вдвоём.

— Котёнок, — Андрей Викторович протянул Кирюше белоснежный носовой платок и погладил её по голове. — Мы же обо всём договорились.
— Мне так легче, — она шмыгнула носом и украдкой вытерла слёзы. — Поплачу, а потом успокоюсь. Мне обязательно ехать в лагерь?
— Нет, конечно. Но представь: познакомишься с ребятами в неформальной обстановке. Начнётся учёба, а ты уже своя.
— Эту теорему ещё придётся доказать, — нахмурилась Кирюша.
Но в голосе её уже прозвучали нотки интереса.
— Я в тебя верю.
  Кирюша счастливо улыбнулась и, немного помолчав, тихо попросила:
— Андрей, а мартышку сфотографируешь?
— Обязательно.
 Он обнял ее крепко, почти до боли, сунул в руку две сложенные пятирублёвки и пробормотал:
— Держи хвост пистолетом.
 Потом поцеловал её в мокрую от слез щеку, и вышел, не оглядываясь. Словно боялся: если посмотрит назад — и уже не сможет уйти.
 Кирюша ещё немного постояла посреди кухни, сжимая в ладони деньги и влажный платок, а потом отправилась в ванную.
 На полочке выстроился ряд разноцветных флаконов. Девочка приняла душ, открыла стеклянный пузырёк с розовым кремом, понюхала и осторожно намазала лицо. Кожа сразу запахла персиком. Настроение понемногу улучшилось.
 «А может, всё не так уж и плохо?» — подумала Кирюша. Она завернулась в  мягкий халат, сунула ноги в удобные тапочки и уже более твердым шагом пошла на кухню.   

                Мелодия ужина
   Бабушкины руки заботливо раскладывали еду по тарелкам. Воздух на кухне был густым от аромата тушеной капусты и тихой музыки с «Маяка» — из той прежней жизни, что осталась далеко позади.
 Кирюша сидела, уставившись в тарелку. Ложка медленно погрузилась в ненавистную капусту, как тяжелый якорь. Девочка скривилась.
— И чем прикажешь тебя кормить? — укоризненно покачала головой бабушка. — Я старалась.
  Кирюша молчала, чувствуя непонятную вину. Взгляд её скользнул в сторону ярких пакетов с надписью «Берёзка», оставленных отчимом. Она поднялась из-за стола и заглянула внутрь.
  Сладости. Консервы. Деликатесы.
  Кирюша выложила на стол коробку зефира в шоколаде, финский сервелат, банку персиков и круглую баночку с надписью «Viola».
— Может, на праздник оставим? — осторожно предложила Екатерина Алексеевна.
— На какой? — не поняла Кирюша.
— На седьмое ноября.
— Бабушка, сейчас же август.
— Ай, делай что хочешь! — махнула рукой Екатерина Алексеевна, хотя по лицу было видно: ей всё это казалось настоящим расточительством.

 Кирюша подошла к радиоприёмнику, покрутила ручку, сделав музыку громче.
— Бабушка, а давай сегодня праздник устроим? — В её глазах вспыхнул озорной вызов.
  Она взяла со стола нож и уверенно потянулась к сервелату.
— Икру хотя бы не будем? — почти умоляюще сказала Екатерина Алексеевна.
— Ладно, икру оставим, — великодушно согласилась Кирюша, уже отрезая толстый ломоть колбасы. — А персики — обязательно.
Бабушка вздохнула и кивнула.
— Бабулечка, а яичницу можно? Пожалуйста.
— Можно. А может, лучше омлет?
   Кирюша мгновенно оживилась.
— Омлет? Давай!
 И вот бабушкины руки уже ловко взбивали яйца с молоком. На плите тихо шипела сковородка. Кирюша стояла рядом, прислонившись плечом к косяку, и следила за каждым движением с таким вниманием, будто бабушка совершала маленькое кухонное чудо.
 Наконец омлет был готов. Екатерина Алексеевна аккуратно выложила его на тарелку. Кирюша ела медленно, смакуя каждый воздушный кусочек. Доев последний ломтик, она улыбнулась:
— Вкуснятина.
  Екатерина Алексеевна ласково кивнула, скрывая радость: всё-таки накормила.
  Покончив с ужином, Кирюша открыла банку с персиками и вдохнула сладкий густой аромат. Потом поставила банку перед бабушкой и протянула ложку:
— Попробуй. Тебе понравится.
  Бабушка подняла глаза, и лицо ее озарила мягкая улыбка. Она взяла ложку, попробовала.
— Вкусно, — признала она. — Спасибо, моя хорошая.
  Они ели персики под негромкую музыку. За окном темнело, на небе проступали первые звёзды. И тонкие кухонные стены будто стали крепче: за ними оставалось всё чужое и тревожное, а здесь было тепло, тихо и пахло персиками и омлетом.
      
                Танец мечты
   Кирюша сидела, уютно устроившись на стуле. Одну ногу она привычно поджала под себя; поза вышла чуть асимметричной — домашней, расслабленной. Бабушка, стоявшая рядом, заметила эту мелочь мгновенно.
— Кира, ты как сидишь? Ну-ка сядь ровно! — воскликнула Екатерина Алексеевна.
  Кирюша вздохнула. Щёки сразу потеплели: она терпеть не могла, когда ее одергивали. Она старалась казаться взрослой и независимой, а сейчас почувствовала себя маленькой девочкой, пойманной на месте преступления. Уступать, однако, не хотелось.
— А что такого? Я всегда так сижу, — ответила она, и голос предательски дрогнул.
— Скособочилась вся, — нахмурилась бабушка. — А потом будешь жаловаться, что нога болит. Я всё-таки физиотерапевт с большим опытом работы. Знаю, что говорю.
 Слова задели Кирюшу. Несколько дней назад она и вправду жаловалась маме на боль в ноге. Тогда решила, что просто устала после трудного дня, но теперь невольно задумалась: а вдруг бабушка права?
— Я не жалуюсь, — пробормотала она, пытаясь скрыть смущение.
Бабушка поджала губы.
— Ты поела?
Кирюша кивнула и, чтобы уйти от неприятного разговора, схватила со стола газету. Развернула её с таким видом, будто была занята чем-то чрезвычайно важным. Но взгляд сам остановился на заметке, набранной крупным шрифтом:
«29 октября, в день рождения ВЛКСМ, состоится отборочный хореографический конкурс среди школьников старших классов. Победителя ждет путевка на финал в Москву. Приглашаем принять участие всех желающих. О месте проведения конкурса будет объявлено дополнительно».

  При мысли о конкурсе у Кирюши перехватило дыхание. Танцы были её давней мечтой. Она прикрыла глаза — и тут же увидела себя на сцене: свет, музыка, зрительный зал, улыбки, аплодисменты. А на ней — настоящее бальное платье:  роскошное, шуршащее, с широкой юбкой.
— А где-нибудь поблизости есть танцевальный кружок? — спросила она, стараясь произнести это как можно равнодушнее.
Бабушка подняла брови.
— А тебе зачем?
— Просто так.
— Просто так и ворона не каркает.
— А что такого? Разве плохо мечтать о чём-то красивом? — Кирюша подняла голову и посмотрела на бабушку, надеясь увидеть хоть тень одобрения.
Но Екатерина Алексеевна вздохнула и покачала головой.
— Плясать она собралась. Лучше бы здоровьем занялась. Ты когда к врачу ходила?
Кирюша замялась.
— Э-э… — протянула она, опуская глаза.
— Встань ровно, — велела бабушка и шагнула ближе.
Кирюша послушно вытянулась во весь рост, чувствуя, как бабушкин взгляд придирчиво изучает ее с головы до ног.
— Кира, ровно!
— Бабушка, я ровно!
— Пойдем к зеркалу. Полюбуешься на себя со стороны.
Через минуту Кирюша стояла перед трюмо и разглядывала своё отражение. От этого внимательного, почти медицинского осмотра ей становилось всё неприятнее.
— Ты что, не видишь? — бабушка указала рукой. — Одно плечо выше другого.
— Ну… так.
— Никто никогда не замечал?
— Фотограф говорил: «Опусти плечо». И мамина портниха тоже.
Бабушка достала из шкафа плед, расстелила его на полу и скомандовала:
— Ложись.
Кирюша послушно улеглась.
— Ноги вытяни, — требовательно сказала Екатерина Алексеевна.
Она осмотрела внучку, нахмурилась и велела:
— Теперь вставай.
Кирюша поднялась неохотно.
— Легкая косолапость, плоскостопие, сколиоз, — пробормотала бабушка себе под нос.
  Её лицо стало строгим и сосредоточенным. Она обходила внучку со всех сторон, продолжая вполголоса произносить какие-то непонятные медицинские слова. Уютная комната будто исчезла, а вместо неё появился кабинет физиотерапевта: жёсткий стул, холодный пол, чужие руки и обязательное «дыши ровно».
— Хромаешь часто? — спросила бабушка, пристально глядя на неё.
— Бывает, — Кирюша широко зевнула.
— А после физкультуры?
— У меня… освобождение.
— Из-за ноги?
— Не знаю. Мне это неинтересно.
— А если долго сидишь нога на ногу?
— Ну… наверное.
— Ортопедические стельки у тебя есть?
— Нет.
— А к хирургу когда в последний раз ходила? Невропатолог тебя хоть раз осматривал?
— В школе была… диспансеризация.
— И что? — оживилась бабушка.
— Там врачиха такая противная… Не помню, что она сказала.
— Здоровье — прежде всего. Я знаю, что говорю. Плоскостопие — это не шутки.
  В бабушкиных глазах было беспокойство, но вместе с ним — та самая твёрдая решимость, с какой Екатерина Алексеевна привыкла справляться с любыми трудностями.
   Кирюше захотелось сбежать домой, туда, где никто не будет читать ей нотаций. Но взгляд вдруг упал на старую фотографию на полке. На ней маленькая светловолосая девочка с косичками смеялась рядом с бабушкой.
— А сделаешь завтра сырники? — спросила Кирюша, лишь бы прекратить этот разговор.
Бабушка улыбнулась, и лицо ее сразу смягчилось.
— Конечно, сделаю, — ответила она. — Только пообещай, что будешь слушаться. Ладно?
  Кирюша кивнула. Напряжение внутри постепенно стихло.
  Зайдя в свою комнату, она плотно прикрыла дверь, вытащила из-под подушки фотографию сводного брата и тихо вздохнула:
— Ромка-Ромка…
  Потом убрала фотографию в верхний ящик тумбочки, достала календарик, зачеркнула прошедший день и погасила свет.


                Роковой удар
  На следующее утро бабушка ловко переворачивала на сковороде золотистые сырники. В воздухе стоял сладковатый запах ванили и жареного творога. Через несколько минут Екатерина Алексеевна позвала внучку к столу.
  После завтрака она вытерла руки о полотенце и кивнула на пустой бидон, стоявший на подоконнике.
— Сходишь в молочный?
— Ага, — лениво потянулась Кирюша.
— Яйца, творог, молоко, сметану. Запомнишь? — спросила Екатерина Алексеевна, глядя на внучку поверх очков.
— Запомню.
— Ай, что будет, то и возьмёшь, — махнула рукой бабушка.
  Она передала Кирюше деньги, старый бидон и хозяйственную сумку. В сумке лежали пустая пол-литровая банка и сетка для яиц.
  Кирюша покосилась на клетчатую сумку, потом взяла пакет с надписью «Берёзка», собираясь уместить туда всё необходимое. Бабушка заметила манёвр и укоризненно покачала головой.
— Возьми сумку.
— Да ну её.
— Порвется ведь.
— Ну ладно, — вздохнула Кирюша, сдаваясь, и засунула сумку в пакет.
  Дверь хлопнула.
— Сдачу не забудь! — крикнула ей вслед бабушка.
  На улице уже светило солнце. Оно ложилось на крыши домов, на пыльные стёкла подъезда, на редкие лужицы у тротуара. Кирюша шла не спеша, напевала себе под нос, размахивала пустым бидоном и наслаждалась утренней тишиной.

                ***
  В это время в квартире одного из домов высокий нескладный подросток в рубашке, застегнутой на все пуговицы, играл на пианино. Худое лицо с грустными серыми глазами было склонено над клавишами. Длинные тонкие пальцы извлекали звуки, полные тоски.
  Учителя всегда замечали Диму Бобрышева — не потому, что он был шумным или дерзким, а потому, что обычно сидел за партой один. Одноклассники над ним подшучивали. Несмотря на высокий рост, Димка по кличке Бобрик казался младше и слабее сверстников.
  Пианино и гитара были его единственными друзьями. Только играя, Бобрик чувствовал себя свободным.
  В соседней комнате мама складывала вещи в спортивную сумку. Димка знал: завтра ему предстоит отправиться в трудовой лагерь. Эта мысль давила, как гиря. Он продолжал играть, стараясь забыть обо всём, кроме музыки.
  Наконец Димка закрыл крышку инструмента и негромко протянул:
— Ну, я пошёл…

  Во дворе сталинской пятиэтажки царила дремота. Шум машин сюда почти не долетал, лишь изредка тишину прорезали голоса. Тени старых лип укрывали просторный двор прохладой. В воздухе витал запах черного хлеба с хлебозавода.
  Рядом с ветшающей голубятней стоял потёртый временем деревянный стол, испещренный царапинами. Здесь каждый день собиралась компания подростков. Над столом висела тягучая тишина. Дым от сигарет медленно поднимался вверх. Ребята молчали, каждый погружённый в свои мысли.
Первым нарушил молчание Валерка Квасов:
— Ну всё, пацаны… Я понял: валяться всю жизнь под отцовской машиной неохота. Надо что-то менять.
Саня поднял взгляд:
— Но ты ведь больше ничего и не умеешь.
— А я вот что думаю, — усмехнулся Валерка уголком рта. — Может, мне фотографом стать?
— Фо-то-гра-фом, — протянул Длинный, насмешливо растягивая слоги.
— Квас, ни фига ты не шаришь, — неожиданно оживился Малой. — Давай после восьмого в путягу. На сварщиков. Деньгу будем зашибать.
— А после смены бухать, — поморщился Валерка.
Малой не отступал:
— Дурилка картонная! Кто ж тебя заставляет? А вот если самогон гнать. По-тихому. Да мужикам в бригаде продавать. — Он сделал тремя пальцами движение, будто считал деньги. — Тут тебе и получка, и аванс, и премия.
  Его глаза блестели, как монеты на солнце. Малой ждал поддержки, но Валерка промолчал.

  В подъезде было темно, и, выйдя на солнечный двор, Димка невольно сощурился. Он сразу заметил ребят у голубятни — и сердце неприятно ухнуло вниз. Особенно когда Длинный повернул голову и поймал его взгляд.
«Вот зараза», — подумал Димка. Он ссутулился, отвернулся и попытался проскользнуть мимо, будто вовсе не видел компанию.
— Бобрик! — окликнул Длинный. — Куда прёшь?
  Бежать было поздно, отступать — невозможно.
  «Чтоб тебя разорвало», — мысленно выругался Димка и ускорил шаг.
  Длинный достал из кармана пустой спичечный коробок и швырнул его Бобрику под ноги. Коробок жалко подпрыгнул на асфальте. Потом Длинный поднялся, лениво поставил ногу на лежавший рядом футбольный мяч и прищурился.
— Бобрик, лови!
  Он ударил резко. Мяч полетел прямо в Димку. Бобрик вздрогнул, нелепо дернулся в сторону и едва успел пригнуться. Мяч просвистел мимо его плеча.
  И в этот самый момент из-под арки на солнечный двор шагнула Кирюша. Удар пришёлся точно в цель. Мяч угодил ей прямо в плечо. Острая боль заставила ее вскрикнуть. Бидон глухо звякнул о колено.
— Ты что, совсем?! — заорала Кирюша, обернувшись.
  Перед ней стоял высокий парень с самоуверенным взглядом. На секунду он растерялся: целил-то он в Бобрика. Но растерянность быстро исчезла.
— Блин, прости, так вышло…
— Так вышло?! — Глаза Кирюши вспыхнули гневом. Она швырнула пакет и бидон на асфальт. — Головой надо думать, а не пятой точкой!
   Бобрик застыл у подъезда. Он смотрел то на Кирюшу, то на Длинного и чувствовал, как лицо заливает жаром. От облегчения, что мяч не попал в него. И от стыда — за это облегчение.
  Кирюша тем временем резко развернулась и пнула мяч обратно. Удар вышел сильным. Мяч взлетел вверх, описал дугу и с сухим треском угодил прямо в окно первого этажа.
  Раздался звон бьющегося стекла. Во дворе стало тихо. Кирюша замерла. Ее лицо побагровело от стыда и растерянности. Она открыла рот, но не смогла произнести ни слова.
  В следующее мгновение окно распахнулось.
— Вот я вам покажу, как стёкла бить! — высунулся из него пожилой мужчина с недовольным лицом.
«Что делать?» — лихорадочно подумала Кирюша.
Паника поднялась горячей волной. Хотелось кричать, бежать куда глаза глядят, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Но ноги будто приросли к асфальту.
  Бобрик сделал к ней полшага — сам не понимая зачем. То ли помочь, то ли сказать, виноват не он и не она. Но в этот миг двое подростков уже подхватили Кирюшу за руки.
Валерка нагнулся, схватил пакет с бидоном и скомандовал:
— Валим!
— Шевели ластами! — прищурился Длинный.
  Кирюша даже не успела возмутиться. Она почти повисла на их руках, когда они рванули через двор. Под ногами мелькнула клумба, взметнулись лепестки цветов, кто-то крикнул им вслед. Ветер свистел в ушах, кусты и стены домов слились в пестрое пятно.
  Страх сжимал грудь, но вместе с ним вдруг пришло другое чувство — острое, горячее, почти радостное. Свобода. Азарт. Будто всё вокруг на миг сорвалось с привычного места и понеслось вместе с ними.
  Позади, на опустевшем асфальте, остались только футбольный мяч, осколки стекла и гневный окрик из разбитого окна.
  Бобрик стоял у подъезда и смотрел им вслед. Он так и не двинулся с места. Только спичечный коробок валялся у его ботинка — пустой, смятый, никому не нужный.
   
                Пятно на джинсах
  Наконец они остановились. Мир снова стал резким. Вернулись звуки, дыхание понемногу выровнялось. Кирюша прижала ладонь к ноге: боль пульсировала и отдавала в колено.
— Нога… — выдохнула она и опустилась на деревянную лавочку.
  Валерка уставился на неё.
— Это опять ты?
— Ну да… я, — сказала Кирюша, всё ещё тяжело дыша.
— Ну ты даешь, — хмыкнул Длинный. — Откуда такая футболистка?
— Из Москвы, — буркнула она.
— Москвичка, ты всегда чуть что — сразу по стёклам? — подмигнул он.
  Валерка сел рядом и внимательно вгляделся в её лицо. Взгляд у него был не насмешливый — растерянный, почти участливый.
— И всё-таки… где я тебя видел? — спросил он, почесав затылок. — Не в вашей квартире. Раньше. Где-то ещё.

  Кирюша пожала плечами. Потом вдруг улыбнулась, словно ей в голову пришла блестящая мысль.
— Может, вместе в космос летали?
  На секунду все замолчали. Потом Валерка фыркнул, Длинный усмехнулся, и Кирюша не выдержала — рассмеялась вместе с ними.

  Ребята сидели на скамейке, переговаривались и уже почти забыли про разбитое окно, когда к ним подошла худенькая девочка с огненно-рыжими кудрями. Она остановилась так, будто входила не во двор, а на сцену: стрельнула глазами в сторону мальчишек, поправила волосы и только потом улыбнулась.
— Юлька, здорово! — обрадовался Малой. Он фыркнул, скорчил рожицу и спросил: — Откель такая загорелая?
— Из Ейска, — протянула Юлька, играя рыжей прядью.
— Это где?
— На Азовском море. — Она похлопала ресницами и томно улыбнулась. — Смоловский, ты тако-ой смешной!
  Малой покраснел до корней волос, но попытался выкрутиться:
— Королёва, ты теперь морячка?
  Юлька звонко рассмеялась, а потом посмотрела куда-то вдаль — будто вспоминала не курорт, а целое приключение.
— Там такие волны… И звёзды…
Юлька произнесла это с той особенной мечтательностью, которую, кажется, заранее репетировала перед зеркалом. Малой смотрел на нее открыв рот.
— Вообще-то в Ейске не совсем море, — не удержалась Кирюша. — Там лиман и Таганрогский залив.
  Смех оборвался. Юлькина улыбка застыла — красивая, неподвижная и сразу чужая.
— А ты кто такая?
  Кирюша сразу поняла, что зря открыла рот. Но отступать было поздно.
— Не твоего ума дело, — буркнула она.
  Мальчишки оживились.
  Юлька окинула Кирюшу быстрым оценивающим взглядом — от модной одежды до ссадины на ноге, — презрительно скривила губы и отвернулась.
— Подумаешь.
И ушла, вздернув подбородок.
Кирюша проводила её взглядом и тихо сказала:
— Похоже, она обиделась.
— Не бери в голову, — махнул рукой Валерка. — Она всегда так. У меня это, у меня то… Я на море была… А мы тут без моря сидим — и ничего.
  Малой посмотрел на него внимательно, но промолчал.
  «Я не хотела разбивать окно, — подумала Кирюша. — И про море, наверное, тоже зря сказала. Почему у меня всё выходит по-дурацки?»
  У бочки с квасом тянулась длинная очередь. Кирюша обмахнулась ладонью, как веером, и тоскливо вздохнула:
— Жарища… Сейчас бы холодненького.
— А может, по мороженке? — Длинный достал из кармана деньги. — Угощаю.
  Он подошёл ближе. Смотрел уверенно, почти дерзко, и Кирюше вдруг стало приятно и неловко одновременно. Она застенчиво улыбнулась: почему бы и нет?
  У киоска с вывеской «Мороженое» они заглянули в витрину. Там лежали пломбир в картонной пачке, фруктово-ягодное, вафельные стаканчики с кремовыми розочками и брикеты крем-брюле.
  Кирюша посмотрела на Длинного и на секунду замечталась. Ей представился бал: зал в свечах и цветах, нарядные гости, оркестр играет вальс. Красивый принц протягивает ей вазочку с мороженым, а она счастливо улыбается…
— Москвичка, тебе какое? — спросил Длинный.
— Эскимо! — выпалила она и тут же покраснела.
— Нету эскимо.
— На нет и суда нет, — пробормотала Кирюша. — Тогда крем-брюле.
  Длинный протянул ей брикет.
— Слушай, а москвички все такие меткие? — спросил он, кивая в сторону двора.
  Кирюша опустила глаза.
— Я не нарочно. Правда. Просто разозлилась. Я не думала, что окно разобьется.
— Да ладно, — мягче сказал он и коротко коснулся её плеча. — Бывает.
— Давай с нами в футбол, — вдруг предложил Валерка.
— Нет… Я не умею.
  Кирюша смутилась, поняла, что сказала что-то не то, окончательно растерялась и откусила мороженое. Брикет выскользнул из пальцев и шлепнулся прямо на голубые джинсы Длинного.
— Ой! — вскрикнула она.
  Длинный застыл, глядя на пятно.
— Блин! Ты вообще что ли?
— Прости, — Кирюша виновато заглянула ему в глаза. — Я случайно.
— Да ну тебя.
  Он резко отвернулся.
  Ребята поднялись и пошли. Длинный взглянул на часы и прибавил шагу. Кирюша заковыляла следом, но быстро начала отставать.
  — Я правда не хотела, — торопливо сказала она. — Оно само выскользнуло.
  Длинный покосился на Валерку, закатил глаза и пошёл ещё быстрее.
— А где у вас молочный? — спросила раскрасневшаяся Кирюша.
— Квас покажет, — бросил Длинный, кивнув в сторону приятеля.
  Он ещё раз посмотрел на часы и ушёл.
  Кирюша осталась стоять посреди двора. Ей было неловко из-за пятна на джинсах, разбитого окна, Юльки — из-за каждого лишнего слова. Всё снова пошло не так.
  А Валерка всё так же молча держал её пакет «Берёзка» и бидон. Только теперь смотрел на неё с лёгкой, непривычной для него грустью.   


       Часть 2. Огонек в кабине
Тиканье часов
   Выйдя из парикмахерской, Ветка нервно огляделась. Отросшая тёмная чёлка упала на глаза. Ветка нетерпеливо отбросила её рукой — и тут же заметила Длинного.
— Вов, ты куда пропал? — бросила она вместо приветствия.
— Да мы… это… с Квасом его бате в гараже помогали.
  Ветка прислонилась плечом к стене и скептически хмыкнула.
— Квас, как всегда, пользуется твоей добротой.
— Да ладно тебе. — Длинный усмехнулся. — На мне где сел, там и слез.
  Ветка уже хотела ответить, но вдруг прищурилась и кивнула на его джинсы.
— Вов. Пятно видел?
Длинный замер, потом изобразил удивление:
— Да ты чё? А я и не заметил!
  Он провёл пальцем по грязной отметине. Пятно только расползлось шире.
— Давай ко мне, — сказала Ветка. —  Застираю по-быстрому.
— Да ну нафиг.
— Тогда к тебе.
— Предки дома.
  Ветка сразу помрачнела.
— Всё с тобой ясно.
— Хорош, — Длинный притянул её к себе. — Не начинай.
  Он наклонился, пытаясь поцеловать, но Ветка увернулась. И тут рядом возникла Юлька.
— Ах-ах! Любовь-морковь? — пропела она.
  Ветка и Длинный одновременно обернулись.
  Юлька сделала невинные глаза.
— Вовочка, а что за девица с тобой была?
  Ветка резко выпрямилась.
— Какая ещё девица?
— Да так… — Юлька кокетливо пожала плечом. — Одна там выпендривалась. Вся в «адидасе».
  Длинный поморщился.
— Да залепил ей мячом. Потом извинился. Делов-то.
— Рыцарь, значит? — Ветка смотрела уже не на Юльку, а на него.
— Ага. Я такой. Кому не нравится — аривидерчи.
— Да, я такой! — Длинный сделал вид, что обиделся.
  Юлька покосилась на Ветку и только теперь поняла, что ляпнула лишнее. Кашлянула, умоляюще глянула на Длинного, потом незаметно скосила глаза в сторону подруги: выкручивайся.
Длинный сообразил не сразу, но всё-таки сообразил.
— Да господи, к кому ревновать-то? К хромой кобыле?
Юлька тут же одобрительно кивнула и подняла большой палец.
— Она ещё и хромает? — в голосе Ветки дрогнуло злорадство.
Юлька уже открыла рот, чтобы подхватить, но на секунду замялась.
— Ну… прихрамывает, — сказала она наконец. — Чуть-чуть.
И тут же, испугавшись собственной мягкости, добавила:
— Но важная — ужас.
 Ветка медленно подошла к Длинному. Улыбнулась, но глаза остались сердитыми.
— Я не ревную, понял? Но хату спалю.
— Понял, — тихо сказал он. Потом кивнул на её запястье. — Часики-то тикают?
  Ветка опустила взгляд. На тонком браслете блеснули маленькие часы — те самые, что Вова подарил ей на день рождения.
— Тикают, — ответила она. И, помолчав, добавила: — Клёвые.
— Ну что, любит тебя Вова? — самодовольно спросил он.
Ветка не выдержала и улыбнулась по-настоящему. Пальцы сами потянулись к часам. Она провела подушечкой по стеклу — осторожно, почти нежно, будто проверяла: на месте ли.
— Ага, — сказала она тише.
  Длинный снова притянул её к себе. На этот раз Ветка не отстранилась. Она давно знала: любит сильнее. От этого становилось то жарко, то холодно. У Вовы всё вспыхивало быстро — как летняя гроза: громко, ярко, до дрожи. А потом могло так же быстро пройти.
  У неё любовь тикала под пальцами — ровно, упрямо, каждую секунду.
  Ветка закрыла глаза, отвечая на поцелуй, но вдруг вспомнила слова его матери, случайно услышанные в коридоре:
«Она тебе не пара, Володя. Очнись».
 Вова целовал её горячо, жадно, будто ничего на свете не существовало. А Ветка крепче сжала запястье.
Ей хотелось верить, что эти часы не врут. Что всё у них ещё будет. Что время — на её стороне.

Мне чужого не надо
  В молочном магазине на Революционном проспекте было людно. Воздух казался густым от запаха свежего молока и творога. Очередь тянулась вдоль стен, изгибалась у прилавка и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу.
— Часто у вас так? — с любопытством спросила Кирюша, оглядываясь по сторонам.
— Да нет, только когда что-нибудь выбросят, — пояснил Валерка.
— Ты только ничего не подумай, — Кирюша смутилась и покраснела. — Просто у нас… универсам рядом с домом.
— Не бери в голову, — Валерка махнул рукой, потом ухмыльнулся и добавил: — На зелёной и длинной до Москвы час езды.
— Не поняла, — Кирюша нахмурилась.
— Электричка же! Зелёная и длинная, — Валерка прыснул со смеху.
— А-а-а… — глядя на его довольное лицо, Кирюша тоже улыбнулась.
  За прилавком стояла продавщица неопределённого возраста, с пышным начесом на голове и золотым отблеском коронки во рту. Грязноватый белый передник туго облегал её круглую фигуру. Лицо у неё было такое, будто покупатели мешали ей дожить до конца смены. Пухлые руки с облупившимся красным лаком работали быстро: половник — бидон, банка — весы, чек — товар. На пальцах поблескивали массивные кольца, словно трофеи, добытые в многолетних боях с капризными покупателями.
  Говорила она резко, отрывисто. В глазах не было ни тепла, ни участия — только усталость и равнодушие.
  Продавщица быстро щелкала костяшками счетов. Покупатели, услышав сумму, шли к кассе, возвращались с чеком, протягивали его через прилавок и забирали молоко, творог, сметану, яйца. Бидоны, банки, сумки и авоськи переходили из рук в руки, люди уходили, а продавщица оставалась на месте, будто приросла к нему.
— Много голов, хвост длинный, глаза горят, яйца маленькие и грязные, — Валерка хитро подмигнул Кирюше и засмеялся. — Очередь за яйцами по девяносто копеек.
— Что? — Кирюша рассеянно кивнула: как раз подошла её очередь.
  Она протянула продавщице сетку для яиц, бидон и пустую банку.
— Два десятка яиц, два литра молока, две пачки творога и полкило сметаны.
  Продавщица провела пальцами по счетам и выпалила:
— Четыре шестьдесят. Следующий!
   Кирюша покраснела. Сначала посмотрела на продавщицу, потом на Валерку, стоявшего рядом. Набрала воздуха и сказала:
— Вы неправильно посчитали.
— Чего-о? — продавщица медленно подняла на неё глаза.
— Неправильно. Должно быть четыре рубля сорок копеек.
— Чё, самая умная? — язвительно спросила та, скрестив руки на груди.
   Кирюша почувствовала, как щёки заливает жаром, но не отступила. Она знала, что права.
— Да, — ответила она твердо.
— Мармышка, ты мне очередь не задерживай! — возмутилась продавщица. — Не нравится — не бери. Следующий!
   Очередь оживилась. Кто-то сочувственно посмотрел на девочку, кто-то с любопытством вытянул шею, предвкушая скандал. Кирюша не обращала внимания на взгляды. Она стояла прямо  — маленькая, красная,  упрямая.
— Обманщица, — сказала она. — Так нечестно.
Валерка понял: Кирюше нужна помощь. Он шагнул ближе и крикнул:
— Позовите заведующую!
  Очередь заволновалась ещё сильнее. С одной стороны, всем было интересно, чем закончится стычка подростков с бессовестной торговкой. С другой — людям хотелось поскорее получить свои покупки и уйти.
   Стоявший за Кирюшей дед в полосатой рубашке, грязноватой кепке и с видавшим виды рюкзаком недовольно заворчал:
— Потом разберетесь. Мне молока. Три литра.
— Что за шум, а драки нет? — раздался сердитый женский голос.
К прилавку подошла заведующая.
— Она считать не умеет! — гневно воскликнула Кирюша.
   Валерка придвинулся к ней ещё ближе. Он вдруг представил, как поднимает продавщицу на вытянутых руках, раскручивает и со всей силы шмякает об пол. От этой картины его разобрал смех. Продавщица метнула в него ненавидящий взгляд.
   Очередь загудела.
— Эта часто обсчитывает, — проворчала полная старуха в домашней вязаной кофте и цветастом платке. — Глаз да глаз за ней нужен.
— Да налейте же мне молока, — упрямо повторял дед. — А потом разбирайтесь.
  Заведующая, заметив, что вокруг собралось слишком много народу, нахмурилась. Она посмотрела на покупки, медленно пересчитала стоимость и пробормотала:
— Четыре тридцать… Ты права.
— Сорок, — поправила Кирюша. — Мне чужого не надо.
  На секунду стало тихо. Даже продавщица замолчала.
  Кирюша почувствовала, как внутри разливается горячее, щекочущее тепло. Она не просто защитила свои деньги. Она доказала себе, что может не испугаться. Может стоять на своём. Даже здесь, в чужом городе, среди чужих людей, где она всего второй день.
  Валерка покосился на нее  и уважительно хмыкнул.
— Ну ты даёшь, москвичка.
  Она всё ещё краснела, но теперь уже улыбалась.

Кира. Не москвичка
  Валерка и Кирюша шли рядом.
  В одной руке Валерка нёс бидон с молоком, в другой — сетку с яйцами. Кирюша держала яркий пакет, в котором лежали две пачки творога, банка со сметаной и свернутая сумка.
— Отправила бабушка внучку… — начал Валерка, вспомнив очередной анекдот.
— Да знаю я, — перебила Кирюша.
— Не хочешь — как хочешь, — Валерка усмехнулся.
  Он обожал анекдоты. Мог рассказывать их часами — про Вовочку, про Штирлица, про чукчу, про кого угодно. Рассказывал с таким удовольствием, будто каждый раз сам слышал анекдот впервые. Улыбка у него была заразительная, смех — громкий и настоящий.
  Но если кто-нибудь из ребят перебивал его на середине и говорил: «Знаем уже», на Валеркином лице на секунду появлялась тень обиды. Совсем короткая, почти незаметная. Потом он махал рукой, ухмылялся и снова становился прежним.
  Кирюша вдруг подумала, что зря так резко его оборвала.
  Она покосилась на Валерку и пробормотала:
— Прости.
— Да нормально всё, — он махнул рукой. — Клёво считаешь.
— Ничего сложного. Это система быстрого счёта Трахтенберга.
— Чего-чего? — Валерка остановился.
— Трахтенберга, — повторила Кирюша. — Такая система. Можно быстро умножать в уме.
  Они подошли к качелям во дворе. Валерка поставил бидон на землю, осторожно положил рядом сетку с яйцами. Кирюша устроила пакет на скамейке и села на край.
— Хочешь, умножу любое число? — предложила она. — Например, на одиннадцать.
— Ну-ка, — Валерка прищурился. — Двенадцать на одиннадцать.
— Сто тридцать два.
  Ответ прозвучал почти сразу.
  Валерка нахмурился и начал считать в уме. Губы его чуть шевелились. Потом он кивнул.
— Точно.
  Он посмотрел на Кирюшу внимательнее. И снова поймал странное ощущение: будто уже видел эту девчонку. Не вчера. Не сегодня. Гораздо раньше.
  К качелям подошёл любопытный котёнок — серый, тоненький, с белой грудкой. Он потерся о Валеркину ногу, потом ловко запрыгнул ему на колени, устроился поудобнее и замурлыкал.
  Валерка почесал его за ухом.
— А сто тридцать два на одиннадцать сможешь?
  Кирюша на секунду задумалась.
— Тысяча четыреста пятьдесят два.
  Валерка замер.
  Голос. Интонация. Эта уверенность, будто она не хвастается, а просто говорит то, что знает.
  Кто она? Почему он всё время чувствует, что знает её?
  Рядом на асфальте воробей бесстрашно клевал какие-то крошки. Маленький, взъерошенный, наглый до невозможности. Валерка даже залюбовался: вот ведь мелочь пузатая, а никого не боится.
 Он хотел поднять веточку, чтобы вывести цифры на земле и проверить ответ, но не успел. Котёнок вдруг заметил воробья, клацнул зубами, вильнул хвостом и соскочил с колен.
  Качели дернулись.
  Пакет качнулся, банка со сметаной выскользнула и полетела вниз.
  Кирюша успела поймать её почти у самой земли, но крышка съехала, и немного сметаны всё-таки вытекло на стекло.
— Ты совсем?! — вспыхнула она.
— Нормально?! — Валерка вытаращил глаза. — Москвичка, при чём тут я? Котяра спрыгнул, а Квас, как всегда, крайний!
  Он нахмурился, провёл пальцем по банке, слизал сметану и добавил уже спокойнее:
— Почти не пролилось.
  Кирюша сердито посмотрела на него, но не выдержала и фыркнула.
Котёнок тем временем вернулся ни с чем. Воробей, будто нарочно, вспорхнул на ветку и оттуда нахально посматривал вниз. Котенок сел под деревом и задрал голову.
— Между прочим, я Кира, — сказала Кирюша.
   Валерка повернулся к ней.
— Что?
— Кира. Не Москвичка.
И тут его словно ударило.
  Кира.
 В памяти вспыхнула картинка: старый двор, песочница, облупленная горка, бельё на верёвках между домами. Коммуналка. Длинный коридор. Чужие кастрюли на общей кухне. Детские голоса.
  И девочка из соседней комнаты.
   Та самая.
  С которой они играли в прятки, прятались под столом, делили на двоих карамельку и бегали по двору до хрипоты.
  Кира.
 Теперь он точно знал, кто она. Но тогда почему она здесь? Где её родители? Почему она у бабушки? И что за мужчина вчера расплатился с ними?
  Вопросы закрутились в голове, но Валерка прогнал их. Не время.
— Точно! — он хлопнул себя ладонью по лбу. — Кира! Соседка! А я голову сломал, где тебя видел.
Кирюша улыбнулась.
— Мы же с тобой в одной коммуналке жили, — продолжал Валерка. — Дошло?
— Точно, — она поудобнее уселась на качелях. — Как я сразу не сообразила.
— Помнишь, ты еще кирпич на ногу уронила возле песочницы? Орала на весь двор как резаная.
Кирюша посмотрела на свою ногу.
— Может, поэтому она у меня до сих пор болит?
— Из-за кирпича? Через столько лет?
  — А вдруг? — серьёзно сказала она, но тут же улыбнулась. — Ладно. Давай лучше научу тебя умножать в уме.
Её энтузиазм наткнулся на Валеркин скепсис.
— Вот ещё! Только этого мне не хватало, — он закатил глаза. — Я из-за алгебры второй год сижу, а ты мне её во дворе подсовываешь.
— Значит, как раз надо.
— Не-а.
Он откинулся назад, но случайно задел сетку. Одно яйцо хрустнуло.
Кирюша резко обернулась.
— Блин, да что ж такое!
Валерка виновато посмотрел на сетку.
— Прости. Не хотел.
Он достал треснувшее яйцо, повертел в руке и, недолго думая, выпил содержимое прямо из скорлупы.
Кирюша застыла.
— Ты что делаешь?
— Спасаю продукт, — серьёзно сказал Валерка.
  Потом вытер губы тыльной стороной ладони, посмотрел Кирюше прямо в глаза и решительно кивнул:
— Учи. Я готов.
Голос у него звучал твердо. Но в глазах мелькнула такая неуверенность, будто он уже заранее боялся ничего не понять.
Кирюша это заметила.
И впервые посмотрела на Валерку не как на шумного дворового парня, который всё время смеётся, а как на человека, которому, может быть, просто давно никто толком не объяснял.


Внучка
  Кухня Екатерины Алексеевны пахла жареным луком, мокрой шерстью от платка, сохнущего на бельевой веревке, протянутой через всю кухню,  и чем-то ещё — тем самым домашним теплом, от которого у Ветки каждый раз предательски щипало в носу.
Она стояла на пороге, не поднимая глаз.
— Ветуська! Заходи, родная! — бабушка сначала обрадовалась, но улыбка тут же дрогнула. — Опять?
  Ветка пожала плечом, будто с него можно было стряхнуть и вопрос, и стыд, и всю эту дорогу сюда.
— Да… Мамка бухает. Ты уж прости.
  Она неуклюже стащила ботинок, едва не наступив на развязанный шнурок. Куртка была с чужого плеча — слишком широкая, с потертыми рукавами, — а под ней старая застиранная футболка, которая давно потеряла и цвет, и форму.
 Екатерина Алексеевна ничего не сказала. Только притянула её к себе и крепко обняла.
  Ветка на секунду застыла, уткнувшись подбородком в бабушкино плечо. Здесь не пахло перегаром, не хлопали двери, не орали из кухни. Здесь можно было выдохнуть. Даже часы тикали по-другому — спокойно, по-хозяйски, будто знали: чего бы ни творилось за стенами, в этой квартире всё равно сварят суп, заварят чай и найдут чистое полотенце.
— Всё наладится, родная, — тихо сказала бабушка. — Хочешь, я зайду к ней? Поговорю?
— Нет! — Ветка отшатнулась слишком резко.
Бабушка замолчала.
  В этом «нет» было всё: страх, что станет хуже, стыд за мать и злость на саму себя за то, что она снова пришла просить.
— Я ненадолго, — добавила Ветка уже тише. — Генку кормить надо.
— Держи.
  Екатерина Алексеевна сняла с крючка пакет, сунула внутрь сверток в газете, потом достала из кармана фартука аккуратно сложенные деньги.
Ветка сразу отвела глаза.
— Тут Кирины сапожки, почти новые, — сказала бабушка. — И кое-что из вещей. Ветусь, насчёт Киры…
Имя будто царапнуло по стеклу.
Киры.
 Ветка быстро взяла деньги и спрятала за пазуху.
— Спасибо, баб. Мне быстрее надо.
— Ветусь…
— Я пошла.
 Она уже потянулась к пакету.

***
  А в это время Кирюша и Валерка шли через двор к бабушкиному дому.
  Валерка нес сумки с продуктами и время от времени поглядывал на Кирюшу так, будто боялся упустить что-то важное. Она слегка прихрамывала, но делала вид, что ничего не болит. Белый костюм после улицы уже не казался таким безупречным: на штанине темнело пятнышко пыли, рукав у локтя помялся, волосы выбились из прически.
Валерка помнил ее другой.
Маленькой. Упрямой, с разбитой коленкой и вечно торчащими в стороны косичками.
 Они когда-то жили в одной коммуналке, бегали по двору, прятались за сараями, ссорились из-за стеклянных шариков и мирились через пять минут. Тогда все казалось простым: двор — целый мир, взрослые — где-то там, за дверями, а беды — это когда тебя не пустили гулять после дождя.
Теперь рядом с ним шла почти незнакомая девчонка. Все та же Кирюша — и совсем не та.
  Кирюша чувствовала его взгляд, но старалась не замечать.
— Ты как? — наконец спросил Валерка.
— Нормально, — ответила она слишком быстро,  — а ты?
— Да так... Живу потихоньку.
  Слово “живу” прозвучало у него неловко, будто он сам не знал, что за ним стоит.
Они прошли мимо песочницы, где уже никого не было, свернули к подъезду.
  Кирюша вдруг  остановилась.
— Помнишь, — сказала она, глядя не на Валерку, а куда-то в сторону, — у нас в коммуналке был коврик в коридоре? Красный, с дыркой посередине.
Валерка удивленно моргнул.
— У тети Симы?
— Угу. Мы еще через эту дырку кораблики пускали. Будто это море.
— Ага, — Валерка улыбнулся. — А потом твоя мама ругалась, что мы весь пол залили.
  Кирюша тоже почти улыбнулась, но улыбка быстро дрогнула.
— Ты чего?
— Да так. Вспомнилось.
— Что именно?
   Она отвернулась. В глазах блеснуло, но Кирюша быстро моргнула и пошла дальше, будто ничего не случилось.
  Валерка не стал расспрашивать. только перехватил сумки поудобнее и пошел рядом.
      У подъезда пятнадцатиэтажки виднелся  высокий, худой силуэт.
  Кирюша узнала Длинного сразу.  Всё внутри неё на миг замерло. Он стоял у стены, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону железной дороги. Казалось, ждал.
  И самое глупое — Кирюше вдруг показалось, что ждал именно ее. От этой мысли стало жарко и страшно.
  Она опустила глаза, поправила ручку бидона и сказала Валерке слишком поспешно:
— Валер, ну ты это... иди тогда.
Голос дрогнул, и Кирюша разозлилась на себя.
Валерка намека не понял.
— Да я с Длинным потом пойду. Мне все равно туда.
— А… ну да.
Кирюша почувствовала себя ужасно глупой.
Длинный посмотрел в их сторону, но ничего не сказал. Только потянулся за сигаретой, сунул пальцы в пустую пачку, поморщился и смял ее в кулаке.
Валерка придержал подъездную дверь.
— Давай сумки.
— Я сама.
— Да ладно тебе.
  Они вошли в подъезд, оставив Длинного на улице.
    Длинный еще немного постоял у стены. Потом  швырнул смятую пачку в сторону  мусорного бачка, но не попал. У бочка шмыгнула крыса. Пачка упала рядом, легкая и бесполезная.
  Он покосился на часы и завернул за угол.
   Раньше рядом с пятнадцатиэтажкой стоял одноэтажный дом. Жильцов давно расселили, развалюху снесли,  а яблоневый сад почему-то оставили. Между деревьями еще держались старые кусты смородины и крыжовника, пыльные, разросшиеся, никому особенно не нужные.
 Длинный уселся на деревянную  лавку, достал из кармана горсть семечек и стал ждать.

 Наверху за дверью звякнули ключи. Бабушка с Веткой обернулись.
  Замок провернулся один раз, потом второй. Дверь открылась, и на пороге появилась Кирюша — в ослепительно белом костюме, с сумкой в одной руке и бидоном в другой. За её плечом мелькнул Валерка.
Кирюша тоже замерла.
На какую-то секунду в прихожей стало так тихо, что слышно было, как на кухне шипит сковородка.
Ветка смотрела на неё и не могла отвести глаз.
Белый костюм. Чистые манжеты. Растерянное лицо. Волосы растрепались после улицы, но даже это выглядело не жалко, не жалко, а как-то по-киношному.
«Вот она, значит».
Кирюша смотрела в ответ — настороженно, почти испуганно. Потом подбородок сам собой поднялся. На лице появилось упрямое, знакомое еще с детства выражение: сейчас укусит первой, лишь бы не тронули.
«Ветка. Идеально. Теперь она точно меня возненавидит».
— Мерси, — бросила Кирюша Валерке, забирая сумки.
— Не за что, — смущенно сказал он и, неловко улыбнувшись, попятился к лестнице.
Дверь за ним закрылась.
Ветка медленно поставила пакет на пол.
Она уже не уходила.
— Какие люди, — протянула она и растянула губы в улыбке. — И без охраны.
 Кирюша подняла подбородок.
— Радуйся. Я вернулась.
У Екатерины Алексеевны дрогнули пальцы. Она шагнула было между ними, но остановилась, будто не знала, кого прикрыть собой.
— Кира, это ты? — сказала она слишком бодро. — Проходи, раздевайся. Ветусь, помоги сумки разобрать.
  Никто не двинулся.
 Кирюша поставила бидон на табурет. Металл глухо стукнул о дерево.
— Я сама.
— Конечно, сама, — сказала Ветка. — Ты же у нас теперь всё сама. И ходишь сама, и возвращаешься сама, и комнату, небось, тоже сама выбрала?
  Кирюша вспыхнула.
Екатерина Алексеевна быстро посмотрела на Ветку.
— Ветусь, не надо.
Это «не надо» прозвучало почти просьбой.
И от этого Ветке стало ещё хуже.
«Уже защищают».
— А что я? — Ветка усмехнулась. — Я радуюсь. Родня приехала.
Она оценивающе окинула Кирюшу взглядом — от белых рукавов до чуть неуверенно поставленной ноги.
— Тебе та-ак идёт этот образ. Московский.
Кирюша сильнее сжала ручку сумки.
— Завидуй молча.
Ветка побледнела.
Бабушка резко вдохнула, но в этот момент в комнате зазвонил телефон.
Звонок был длинный, настырный, будто кто-то на другом конце провода нарочно не давал им договорить.
  Екатерина Алексеевна обернулась на звук, потом снова посмотрела на внучек.
— Вы только… — начала она и не закончила. — Я сейчас.
  Она ушла в комнату.
  Едва за ней закрылась дверь, с лица Ветки исчезла вся притворная веселость.
— Что ты здесь делаешь?
Кирюша вскинула глаза.
— Живу. Мешаю?
— Тебя только не хватало.
— Привыкнешь.
— К чему? — Ветка шагнула ближе. — К тому, что ты приедешь в белом костюмчике, покривишься тут на всех, а бабушка вокруг тебя бегать будет?
— Она моя бабушка тоже.
  Фраза вышла тише, чем Кирюша хотела. Почти не дерзко. Почти по-детски.
  Ветка услышала это — и ударила туда, куда было больнее.
— Конечно. Теперь твоя. Ты же у нас бедненькая. Новый папаша не прижился? Или целует в макушку перед сном, а ты всё равно сюда сбежала?
Кирюша замерла.
Щёки вспыхнули, но глаза стали сухими и злыми.
— А твой где? — спросила она.
  Ветка будто получила пощёчину.
  На секунду обе замолчали.
  За стеной бабушка говорила в трубку: глухо, невнятно, слишком далеко, чтобы спасти.
  Кирюша первой отвела взгляд. Сразу пожалела о сказанном, но назад уже было не забрать.
Ветка усмехнулась — коротко, беззвучно.
— Вот теперь узнаю.
— Что?
— Тебя. Всё такая же.
— А ты, я смотрю, изменилась? — Кирюша кивнула на ее куртку. — Или это новый стиль такой?
Ветка дёрнулась, словно Кирюша и правда задела ткань руками.
— У нас с тобой нет ничего общего.
— Не сомневаюсь.
Кирюша подхватила сумку и шагнула к коридору, стараясь не показать, что после лестницы нога болит сильнее.
У самой двери своей комнаты она остановилась и обернулась.
— Чтобы я тебя там не видела. Поняла?
Ветка медленно посмотрела на неё.
— Где «там»?
— В моей комнате.
Слова повисли между ними.
«Моей».
Лицо Ветки изменилось не сразу. Сначала исчезла усмешка. Потом потемнели глаза.
— Твоей, значит.
  Кирюша уже хотела сказать что-то ещё — резкое, победное, последнее, — но не смогла. Вдруг поняла: попала точно в больное место. И легче от этого не стало.
  Она отвернулась, вошла в комнату и плотно притворила дверь.
  Не хлопнула. Именно притворила.
От этого Ветке почему-то стало ещё обиднее. Она схватила пакет с пола. Ручки больно впились в ладонь.
  Из комнаты вышла Екатерина Алексеевна. Вид у нее был растерянный и виноватый,  будто разговор за стеной только прибавил ей тревоги.
— Ветусь…
— Мне Генку кормить надо.
— Подожди. Я не хотела, чтобы так…
— А как ты хотела?
Бабушка не ответила.
И этот молчаливый, виноватый взгляд был хуже любых слов.
Ветка кивнула, будто всё поняла.
— Ладно. Передавай Кире привет. В её комнату я больше не полезу.
— Ветуська…
  Но Ветка уже распахнула дверь и выскочила на лестничную площадку.

  Кирюша сидела на кровати, уткнувшись лицом в подушку.
 Комната пахла чужим шкафом, старой пудрой и выстиранным бельём.   Здесь всё было знакомое и незнакомое одновременно: занавески, которые она помнила с детства; книжная полка; царапина на столе, которую она когда-то сделала ножницами и потом долго боялась признаться.
«Моя комната».
Она сама сказала это так, будто имела право. А имела ли?
Перед глазами снова всплыло Веткино лицо. Не злое даже. Обиженное. Как у человека, у которого из рук выдернули последнее.
Кирюша стиснула зубы.
«Сама начала».

  Снизу донесся свист. Она подняла голову. Свист повторился — короткий, знакомый, дворовой.
  Кирюша подскочила к балконной двери, распахнула её и выскользнула на балкон. Холод сразу пробрал сквозь ткань костюма. Она присела на корточки, чтобы её не было видно из двора.

Внизу стояли Валерка, Длинный и Ветка.
Ветка говорила резко, размахивая рукой с пакетом. Длинный стоял рядом, засунув руки в карманы. Валерка переминался чуть в стороне.
— Так вот о ком Юлька трещала? — голос Ветки прорезал двор, злой и звонкий.
— Я тут причём? — отозвался Длинный.
  — А значит, ты ни при чём?
— Это Квас на неё запал, — не выдержал Длинный.
У Кирюши перехватило дыхание.
«Квас»?
Она посмотрела на Валерку. Ей показалось, что он стоит красный до ушей.
— Совсем, что ли? — пробормотал он. — Чего несёшь?
Длинный вдруг повернулся к Ветке:
— А ты знаешь новенькую?
Ветка вскинула голову.
— А то. Это моя двоюродная сестрица.
Она сказала «сестрица» так, будто слово было кислым.
Кирюша медленно опустилась на холодный бетонный пол балкона и прислонилась спиной к стене.
Теперь всё стало на свои места. Длинный ждал не ее.
Он вообще не смотрел на неё. Просто стоял у подъезда, потому что ждал Ветку.
  Внизу Ветка подошла к нему ближе. Он что-то сказал ей тихо, уже без злости. Она не ответила, только ткнулась лбом ему в плечо — устало, привычно, как будто им не нужно было объяснять друг другу ничего.
Со стороны это выглядело так естественно, что у Кирюши защипало глаза.
Глупая. Она сидела на балконном полу в белом костюме, который еще утром казался броней, а теперь был просто белой тряпкой — слишком заметной, слишком новой, слишком чужой для этого двора.
Глупая. Сама придумала. Сама поверила.
Внизу Ветка и Длинный пошли к арке. Валерка задержался. Поднял голову и посмотрел на балкон.
Кирюша затаила дыхание. Он не мог её видеть. Не должен был.
Но всё равно смотрел — будто знал, что она там.
Потом сунул руки в карманы и побежал догонять остальных.
  Кирюша осталась сидеть на холодном полу. Ветер трепал волосы, где-то в квартире бабушка осторожно звала её по имени, а во дворе уже никого не было.
  Она вернулась в комнату не сразу. Сперва ещё немного посидела, обхватив колени, пока холод не стал совсем невыносимым. Потом поднялась, отряхнула белые брюки — на коленях остались серые следы — и тихо прошла на кухню.

 
Чужая тишина

  Над плитой всё ещё тянуло жареным луком. На столе стояли две чашки, заварник под стеганой куклой и блюдце с колотым сахаром.
  «Надо попить чаю», — подумала Кирюша и потянулась к чайнику.
  Вода зашипела, попав на раскаленную конфорку. На миг вспыхнул короткий оранжевый язычок. Кирюша смотрела на огонь и пыталась понять, почему одно ее присутствие вызывает у Ветки такую злость. Она так ушла в свои мысли, что не заметила, как на кухню вошла бабушка.
— Я устала, — тихо сказала Кирюша, не отрывая взгляда от плиты. — Очень.
— Устала, — повторила Екатерина Алексеевна и покачала головой. — А ты не думала, каково сейчас твоей сестре?
  Кирюша вздрогнула. Внутри поднялась знакомая горячая волна раздражения. Она уже почти ответила резко, но сдержалась — только сильнее стиснула зубы.
  Пронзительный свист чайника разорвал тягостное молчание. Кирюша сняла его с плиты, стараясь скрыть дрожь в руках, разлила кипяток по чашкам и поставила чайник обратно.
  Бабушка потянулась за заварником и продолжила так, будто не замечала, как каждое слово впивается во внучку раскаленной иглой:
— Знаешь, Кира, тебе стоит учиться ладить с людьми. Жизнь — это не только формулы и задачи.
  Кирюша закрыла глаза, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями. Эта вечная бабушкина манера поучать выводила её из себя. Легко давать советы, стоя на своём тёплом, надёжном берегу. А кто-нибудь хоть раз пробовал встать на её место?
— Спасибо за совет, — процедила она. — Я как-нибудь сама разберусь.
Бабушка взяла чашку, но взгляд ее оставался пристальным и тяжёлым.
— Ну, если что, я рядом. Чем могу — помогу.
Кирюша едва кивнула.
«Сколько ещё это будет продолжаться? Эти нотации, эти правильные слова… Словно жизнь — инструкция, которую надо выучить наизусть, иначе всё непременно полетит в тартарары».
— Скоро в лагерь, — вдруг сказала бабушка, будто нарочно меняя тему. — Может, там хоть помиритесь.
Эти слова ударили Кирюшу, как обухом. Она совсем забыла о скором отъезде. Покачала головой, пытаясь удержать предательские слёзы. Ей хотелось выкричать всю накопившуюся боль, но вместо этого она только тихо выдохнула:
— Всё может быть.
Бабушка вздохнула и больше ничего не сказала.
Кирюша сделала ещё глоток чая. Тепло немного уняло внутреннюю дрожь, но сердце всё равно ныло и сжималось. Возможно, когда-нибудь они с Веткой и правда помирятся.
Но не сейчас.
Позже, устроившись на диване, Кирюша вытянула ноги и попыталась разложить по местам всё, что навалилось за день. Ничего не раскладывалось. Мысли путались, цеплялись одна за другую: Ветка в прихожей, её злое «сестрица», бабушкино тяжёлое молчание, Длинный во дворе, Валерка, вдруг оказавшийся не просто новым знакомым, а мальчишкой из той самой старой коммуналки — из другой, почти забытой жизни.
Еще несколько дней назад всё было понятно.
Андрей с мамой уезжали в командировку — надолго, в далекий Вьетнам, — но всё равно оставались её отчимом и мамой. Была Москва. Была своя комната. Были книги, задачи, привычный двор. Была надежда, что всё это временно: надо потерпеть, вести себя правильно, не раскисать.
А теперь ничего своего не осталось.
Бабушка старалась быть доброй, но всё равно оставалась чужой. Не плохой — просто чужой. У неё были свои привычки, свои чашки, свои занавески, свой голос, которым она говорила «Кира» так, будто ещё только примеряла это имя на язык. Ветка смотрела на Кирюшу так, словно та пришла отнимать последнее. Новые ребята были шумными, непонятными, опасно интересными. Длинный успел понравиться — глупо, сразу, не вовремя. И тут же оказалось: нельзя.
Кирюша перевернулась на бок и уткнулась лицом в подушку.
Не помогло.
Рука сама потянулась под подушку — к старой фотографии.
На снимке Ромка улыбался своей вечной, чуть насмешливой улыбкой, будто всё знал наперёд и всё равно не считал нужным пугаться. Джинсовая куртка, значок на груди, растрепанные волосы — такой живой, что у Кирюши сразу перехватило горло.
— Ну, как дела? — будто спросил он.
Кирюша попыталась улыбнуться в ответ, но губы дрогнули.
— Плохо, — прошептала она. — Если честно, очень плохо.
Сказать это вслух оказалось страшнее, чем молчать. Слёзы выступили сразу — горячие, злые, унизительные. Кирюша быстро смахнула их рукавом белой олимпийки, но они всё равно покатились снова.
Она прижала фотографию к груди и зажмурилась.
Ромки не было. Он был в армии — где-то далеко, в форме, среди чужих людей, чужих приказов и чужих дорог. Ему нельзя было просто позвонить. Нельзя было прибежать во двор, свистнуть снизу, усмехнуться и сказать: «Ну ты чего, мелкая?» Нельзя было спросить, как теперь жить здесь, где каждый предмет будто не принимает её, а каждый человек чего-то ждёт.
И Кирюша скучала по нему так сильно, что от этого становилось стыдно.

Он был ей сводным братом. Не родным — и всё равно самым близким. Иногда она ловила себя на том, что слишком ждет его писем, слишком долго перечитывает каждую строчку, слишком хорошо помнит его руки на грифе гитары, его смех, его привычку наклоняться ближе, когда он хотел сказать что-то только ей.
От этих мыслей становилось жарко и неловко.
Кирюша знала: так, наверное, нельзя. А если никому не говорить? Она сама не понимала. Просто Ромка был Ромкой — человеком, рядом с которым мир переставал быть враждебным.
А она так привыкла, что он есть.
Не рядом каждый день — нет. Но где-то близко, в самом главном смысле. Ромка умел слушать так, будто её слова были важными. Он не смеялся над задачами, не морщился от её упрямства, не говорил: «Будь проще». Мог поддеть, обозвать занудой, притвориться, что засыпает от её объяснений, но в самый нужный момент всё равно оказывался на ее стороне.

Из кухни донесся приглушенный звон чашки: бабушка, видно, убирала со стола. Потом скрипнула половица, щелкнул выключатель, и квартира стала ещё тише. Чужая тишина давила сильнее шума.
— Когда-то мы с Веткой дружили, — прошептала Кирюша, глядя на фотографию сквозь слёзы. — Помнишь? Она была совсем другая. Мы бегали во дворе, делили конфеты, строили из стульев дом…

Она помолчала, и перед глазами вдруг всплыло: Ветка, маленькая, лохматая, в красных сандалиях, стоит перед соседским мальчишкой и сердито кричит: «Не трогай её, она моя сестра!» Тогда Кирюша плакала из-за разбитой коленки, а Ветка держала её за руку так крепко, будто могла защитить от всего на свете.
— Она ведь меня защищала, — сказала Кирюша почти с удивлением. — Правда защищала. А потом её родители расстались, и тётя Люба почему-то во всём обвинила мою маму. Взрослые поссорились, а мы будто тоже должны были поссориться. Ветка теперь смотрит на меня как на врага. Хотя я ни в чём не виновата. Правда ведь?
Фотография молчала.
— Неужели мама правда имеет отношение к тому, с кем познакомился дядя Игнат? — Кирюша шмыгнула носом и снова вытерла щёку рукавом. — Но даже если так — причём тут я? Почему я должна за всех отвечать?

Ей померещилось, что Ромка отвечает своим обычным уверенным голосом:
«Не реви. Разберёмся».
От этого стало ещё больнее.
— Ты бы разобрался, — сказала Кирюша. — Ты бы точно понял, что я не нарочно. Что я не хотела занимать ничью комнату. И бабушку ни у кого отнимать не хотела. И Длинного я тоже…
Она осеклась, покраснела даже в темноте и сердито сжала фотографию.
— Глупость какая.
Но в груди всё равно ныло. Под щекой неприятно холодела мокрая наволочка, из тумбочки пахло старой бумагой, а пружина в диване впивалась в бок — будто даже мебель здесь не хотела принимать её как свою.

За один день она успела приехать в чужой город, поссориться с двоюродной сестрой, почувствовать себя лишней в бабушкиной квартире, немного влюбиться в мальчишку, который, кажется, смотрел вовсе не на неё, и узнать в Валерке мальчика из прежней жизни — той, где ещё были коммунальные коридоры, общая кухня, детские обиды и странное ощущение, что прошлое умеет догонять в самый неподходящий момент.
Слишком много.

Кирюша снова заплакала — уже тише, без злости. Просто слезы текли сами, впитывались в наволочку, оставляли мокрые пятна на рукаве. Она плакала по Москве, по маме с Андреем, по  прежней комнате, по Ромке, по той Ветке, с которой когда-то была почти подругой. И ещё по самой себе — прежней, уверенной, резкой, московской, которая утром казалась себе сильной, а к вечеру оказалась тринадцатилетней девчонкой в чужой квартире.
— Мне тебя не хватает, — сказала она фотографии почти беззвучно. — Очень.
Ромка улыбался из своего застывшего, далёкого мира.
Кирюша осторожно провела пальцем по краю снимка, будто боялась стереть его лицо, и вдруг вспомнила их первую встречу.

Сводный брат в джинсовой куртке смотрел на новую сестренку, а она, смущаясь, разглядывала значок на его груди с лохматым рок-музыкантом.
— Играешь на гитаре? — спросила тогда Кирюша.
— Играю. Но только для своих, — подмигнул Ромка и широко улыбнулся.
«Он похож на Принца из “Обыкновенного чуда”, — подумала тогда она. — Такой же красивый и бесстрашный».
Теперь это воспоминание было одновременно тёплым и болезненным.
За стеной что-то негромко стукнуло — то ли труба, то ли соседская дверь. Кирюша вздрогнула и только крепче прижала фотографию к груди.
Она долго лежала с открытыми глазами. Потом всё-таки убрала снимок в тумбочку, словно прятала не бумагу с выцветшими краями, а самое уязвимое место в себе.
Перед тем как провалиться в сон, она успела подумать только одно: если Ромка вернётся, всё станет хоть немного выносимее.

   
Не смотри
Вечер был теплый, почти ласковый, но Ветка шла домой с тяжёлым сердцем.
Сумка била по ноге. Внутри глухо перекатывались сапожки, сверток в газете и ещё какая-то бабушкина забота, которую Ветке хотелось то прижать к себе, то швырнуть подальше.
Длинный шёл рядом. Сначала молчал, потом всё-таки спросил:
— Ну ты чего?
— Ничего.
— Врёшь.
— Отстань, Вов.
Он замолчал, но ненадолго.
— Из-за этой, что ли? Москвички?
Ветка крепче сжала ручки сумки.
— Она мне не москвичка.
— Ну да. Сеструха.
  Он сказал это без злости, почти с усмешкой, но Ветке всё равно захотелось ударить его сумкой по колену.
— Не называй её так.
Длинный покосился на неё.
— А как?
— Никак.
  Они дошли до старого забора у Веткиного дома. Красная двухэтажка темнела за ним — приземистая, облупленная, с высоким цоколем. До подъезда оставалось несколько шагов, но идти туда не хотелось. В их квартире на первом этаже будет мать — или уже спит, или, что хуже, не спит. Будет Генка, которого надо кормить. Будет теснота, запах табака, перегара и чужой усталости.
А у бабушки теперь была Кира.
В белом костюме.
В её комнате.
— Всё нормально, — сказала Ветка.
— Да вижу я, как нормально.

Длинный шагнул ближе. Лицо у него было упрямое и неловкое. Он явно хотел сказать что-то правильное, но правильных слов не знал.
— Ну брось, — пробормотал он. — Подумаешь, приехала. Не навсегда же.
Ветка усмехнулась.
— Ты откуда знаешь?
— Ну… не знаю.
— Вот и молчи.
Он нахмурился.
— Чего ты на мне-то срываешься?
Ветка отвернулась. Она и сама не знала.
Потому что Кира стояла в бабушкиной прихожей такая чистая и чужая. Потому что бабушка сказала «не надо» так, будто Ветка была плохой. Потому что слово «моя» до сих пор скребло где-то под рёбрами.
Потому что Длинный тоже смотрел сегодня не так.
На Киру — пусть недолго, пусть случайно, пусть вообще неважно. Но смотрел.
— Я не срываюсь, — сказала Ветка.
— Срываешься.
— Ну и иди тогда.
Он не ушёл. Наоборот, шагнул ещё ближе и осторожно, почти робко обнял её.
Ветка сначала напряглась. Потом вдруг устала сопротивляться и ткнулась лбом ему в плечо. От него пахло пылью, солнцем и чем-то своим, дворовым. Хотелось стоять так долго-долго, пока всё плохое само не отцепится. Пока не станет неважно, что дома, что у бабушки, что сказала Кира и что будет завтра.
  Длинный погладил её по спине — неуклюже, через куртку.
— Ну ты чего, Ветк? — сказал он уже тише.
От этой нежности у неё вдруг защипало глаза.
— Ничего, говорю.
Он наклонился и поцеловал её. Сначала осторожно.
Ветка закрыла глаза. Внутри всё дрогнуло — тревожно и сладко, как всегда бывало рядом с ним. Ей хотелось быть красивой. Смелой. Такой, чтобы он смотрел только на неё и ни на кого больше. Чтобы не видел ни старой куртки, ни сбитых ботинок, ни того, как она краснеет от чужих подачек.
Потом его поцелуй стал крепче. Слишком крепким.
Он прижал её к себе так, будто доказывал что-то не ей, а самому себе. Ветка почувствовала, как его рука скользнула к молнии на куртке.
Она открыла глаза.
— Вов, не надо.
Он будто не услышал. Или не захотел услышать. Торопливо дернул молнию вниз.
Ветка замерла.
На секунду в ней всё остановилось: дыхание, мысли, даже злость. Остался только холодный страх — резкий, стыдный, мгновенный.
— Не надо, — повторила она, уже громче.
Он всё ещё был слишком близко. Слишком торопился. Слишком хотел казаться взрослым.
Ветка резко оттолкнула его.
— Я сказала — не надо!
Длинный отступил.
На лице у него ещё держалась обида, почти злость, но уже проступало другое — растерянность. Он посмотрел на неё, потом ниже: на распахнутую куртку, на рубашку, которую она судорожно запахивала на груди. И на что-то белое, скомканное, предательски выбившееся из-под ткани.
И понял.
Не всё. Но достаточно.
Ветка увидела это по его глазам.
Горло сразу сжалось. В одну секунду стало ясно: он заметил. Заметил то, что она так тщательно прятала. То, из-за чего утром перед зеркалом ненавидела и себя, и своё худое тело, и эту жалкую вату, без которой не решалась выйти во двор.
— Не смотри, — сказала она.
Голос вышел чужой. Хриплый.
Длинный отвел глаза, но поздно. Между ними уже стояло это — липкое, невозможное, постыдное.
— Ветк… я не…
— Уйди.
— Я же не хотел.
— Уйди, сказала!
Он отступил на шаг. Потом ещё на один.
Вся его обычная бравада куда-то делась. Перед ней стоял не Длинный, не Вова, не парень, которого она любила до глупости, а растерянный мальчишка, который сам испугался того, что сделал.
— Ладно, — пробормотал он. — Я пойду.
Он развернулся и быстро зашагал прочь, не оглядываясь.

Ветка стояла у забора, прижимая к себе куртку. Слёзы уже текли, но она не вытирала их.
Пусть текут. Всё равно темно. Всё равно никто не видит.
Кроме него.
Он увидел не её. А то место, где она больше всего старалась казаться другой: красивее, взрослее, нужнее.
Ветка сжала зубы так сильно, что заболела челюсть.
«Дура».
Она не знала, кому это сказала — себе, ему или Кире в белом костюме, которая вообще была ни при чём и всё равно почему-то стояла теперь между Веткой и всем хорошим, что у неё оставалось.
Длинный уже исчез за поворотом.
Ветка ещё немного постояла, потом застегнула куртку до самого подбородка и подняла с земли сумку. Ручки снова больно впились в ладонь.
Вот и хорошо.
Болит — значит, можно думать об этом. О сумке. О руке. О дороге до дома.
Не о том, как он отвел глаза. Не о том, как быстро ушёл. Не о том, что ей всё равно хотелось, чтобы он вернулся.
У подъезда Ветка остановилась, вытерла лицо рукавом и только тогда потянула тяжелую дверь.

   
Огонёк в кабине
  Калитка скрипнула глухо и протяжно, будто сама не хотела пускать Ветку во двор.
  Она остановилась у стены, прижалась спиной к холодному кирпичу и на несколько секунд закрыла глаза. Можно было постоять ещё чуть-чуть. Послушать, как в палисаднике шуршит в траве кошка, как за соседним домом лает собака, как в темнеющем небе перекликаются поздние птицы.
  Ещё чуть-чуть — и надо будет войти.
Там опять будет мать.
Ветка глубоко вздохнула, поднялась на низкую бетонную ступеньку и толкнула подъездную дверь.
  Квартира встретила её знакомой удушливой смесью перегара, табачного дыма и чего-то кислого, застоявшегося. В прихожей за выцветшей занавеской темнел бок чугунной ванны — тяжелой, неловкой, поставленной еще прежними жильцами.
  В слабом свете проступала обычная картина: за столом спала мать, уронив голову на руки. Клеёнка под её локтем была чем-то залита, рядом валялась помятая пачка сигарет и блюдце с окурками.
  И все равно квартира не выглядела совсем пропащей. Вдоль стены темнел старый книжный шкаф — тяжелый, лакированный, с мутноватыми стеклами. За ними теснились книги: потрепанные собрания сочинений, учебники, какие-то справочники с выцветшими корешками. Над шкафом висели семейные фотографии, уже пожелтевшие по краям. На одной мать еще была молодая, с высокой прической и ровной улыбкой. На комоде под мутноватым зеркалом пылились щетка, старые ножницы и флакончик из-под одеколона. Ветка почти не смотрела туда. Эти вещи почему-то злили сильнее грязной клеенки.
 На соседнем стуле развалился пузатый сосед в вытянутых трениках и засаленной ковбойке. Он храпел так усердно, будто хотел заглушить весь дом.
На полу у стола стояли пустые бутылки.
Ветка задержалась на пороге всего на миг. Потом тихо поставила сумку на пол.
 Из-за выцветшей занавески в углу, за которой стояла ванна, тут же выскочил Генка.
Он был в драной майке и сползших колготках, босой, с мокрыми дорожками на щеках. Увидев сестру, он всхлипнул ещё сильнее и бросился к ней.
— Ве-ет! Что так до-олго?
Ветка присела перед ним на корточки и обняла.
— Гендос-паровоз, ты чего разнюнился? Я же пришла.
Она попыталась улыбнуться. Получилось криво, но Генке хватило и этого. Он уткнулся лбом ей в плечо и шмыгнул носом.
— Мамка спит. А дядька храпит. Я есть хочу.
— Сейчас, — сказала Ветка. — Сейчас всё будет.
Она чмокнула его в макушку, встала и достала из сумки рогалик, завёрнутый в бумагу. Генка сразу ухватил его обеими руками, но есть не стал — сначала посмотрел на неё, будто проверял, можно ли.
— Ешь, — сказала Ветка мягче.
Он откусил большой кусок и стал жевать, не сводя с неё глаз.
Ветка открыла холодильник.
На верхней полке стояла банка квашеной капусты, прикрытая блюдцем. Рядом — бутылка кефира, почти пустая. Ветка достала её, понюхала, налила Генке в стакан и поставила перед ним на край табурета.
— Только не пролей.
Генка серьёзно кивнул, словно ему поручили что-то очень важное.
Хлопнула дверца холодильника.
Сосед вздрогнул, поднял голову и мутно уставился на Ветку.
— Угадай, — пробормотал он, растягивая губы в пьяной ухмылке, — что у меня в кармане на букву «п».
Ветка молча посмотрела на него.
Генка перестал жевать.
— П-путылка, — самодовольно сказал мужик и хрипло рассмеялся. — А на букву «и»?
Ветка почувствовала, как внутри поднимается горячая, слепая злость.
— Чтоб ты провалился.
— Ище п-путылка, — выдохнул он, ткнулся лбом обратно в стол и почти сразу захрапел.
Ветка стояла неподвижно, сжимая кулаки.
Ей было четырнадцать, но иногда это казалось неправдой. Что ей давно уже не четырнадцать, а столько, сколько нужно, чтобы не плакать, когда хочется; чтобы искать еду там, где её нет; чтобы понимать по шагам в коридоре, будет сегодня хуже или обойдется.
Генка тихонько фыркнул.
Ветка обернулась и строго приложила палец к губам.
Он тут же зажал рот ладошкой, но глаза у него всё равно смеялись — испуганно, доверчиво, по-детски. Ему было весело уже оттого, что Ветка рядом. Раз она пришла, значит, всё не совсем пропало.
Ветка подошла к раковине  и мотнула головой.
— Генк, пошли умываться.
— Не хочу.
— А я хочу, чтоб ты был человеком, а не трубочистом. Давай.
Он насупился, но послушно подошёл.
  Ветка намочила тряпочку под краном и стала вытирать ему лицо. Генка морщился, уворачивался, сопел, но терпел. Потом вдруг спросил шёпотом:
— А ты завтра опять уйдёшь?
У Ветки ёкнуло сердце.
— Куда я денусь?
— Ну… к бабе Кате.
— Ненадолго. Я же возвращаюсь.
Генка кивнул, но нижняя губа всё равно дрогнула.
— Ты не реви, — сказала Ветка, стараясь говорить бодро. — А то заржавеешь. Паровозы от сырости ржавеют.
Он прыснул, тут же зажал рот и испуганно посмотрел на спящих взрослых.
Мать не пошевелилась.
Сосед храпел.
  Ветка вытерла Генке лицо старым полотенцем,  открыла шкаф и достала чистые, выцветшие трусики и майку.
— Переодевайся.
— Сам?
— Сам. Ты большой.
Генка важно выпятил живот и стал путаться в майке, попадая головой не туда. Ветка помогла ему, но сделала вид, что он справился почти без неё.
— Вот. Человек получился.
— Ага, — сказал Генка с набитым ртом.
— Сначала дожуй, потом агакай.
Он кивнул и снова вцепился в рогалик.
Ветка вернулась к сумке, достала бабушкин сверток, развернула краешек. Там были сапожки, тёплые носки, какие-то вещи Киры — аккуратные, почти новые. От них пахло чужим шкафом, мылом и нормальной жизнью.
Ветка быстро завернула всё обратно.
  Потом подошла к книжному шкафу и вытащила с полки потрепанный  учебник математики. Он стоял между томом Есенина и книгой по домоводству — так давно, что никто, кроме Ветки, уже не помнил, как он туда попал. Обложка была мягкая, заломанная, уголки разбухли от сырости.
Ветка раскрыла учебник осторожно, просунула в середину две смятые пятирублевки, которые дала бабушка, и разгладила ладонью.
Это была её заначка — маленькая, жалкая, но своя.
На хлеб. На молоко. На тот день, когда дома совсем ничего не останется или когда мать проснется злая и начнет искать деньги по карманам.
В книжный шкаф мать почти никогда не лезла. Там все еще стояла старая, ненужная жизнь — книги, фотографии. Мать эту жизнь будто обходила стороной.
Генка подошёл ближе и заглянул ей через локоть.
— Это что?
Ветка захлопнула учебник.
— Математика.
— Фу.
— Вот именно, — сказала Ветка. — Поэтому там надежнее всего.
Генка засмеялся уже громче.
Ветка шикнула на него, но сама почти улыбнулась.
Почти.
Потом посмотрела на спящую мать, на соседа, на грязные стаканы, на бутылки у стола. Улыбка исчезла.
— Давай, паровоз, доедай и спать.
— А ты?
— А я сейчас.
— Сказку?
Ветка устало потерла лоб.
Сказку.
  После бабушкиной кухни. После Кириного белого костюма. После Длинного, который отвел глаза. После спящей матери за столом. После всего этого — сказку.
Она посмотрела на Генку. Он стоял перед ней босой, чисто умытый, в перекошенной майке, с крошками на подбородке и ждал так, будто от её ответа зависело устройство мира.
— Ладно, — сказала Ветка. — Одну. Короткую.
— Про паровоз?
— Про паровоз.
Генка счастливо кивнул и побежал к своей раскладушке.
Ветка подняла с пола пустую бутылку, поставила её под стол, потом ещё одну. Движения были привычные, почти автоматические.
  Только внутри  это так и не стало привычным.
Там, под самой грудью, всё ещё жило то короткое, страшное мгновение у забора: Длинный смотрит, понимает, отводит глаза.
Ветка крепче сжала бутылку за горлышко. Потом поставила её к остальным и пошла рассказывать Генке сказку про паровоз, который ехал сквозь тёмный лес и очень боялся, но всё равно вёз маленький огонёк в кабине. Потому что без него кому-то впереди было бы совсем темно.

Часть 3. Венок для москвички
Утро перед дорогой      
  В шесть утра радио заиграло гимн. Екатерина Алексеевна уже  хлопотала на кухне, звенела посудой, шуршала пакетами, открывала и закрывала шкафчики. Вскоре сладковатый запах жареных сырников доплыл до Кирюшиной комнаты.
Она открыла глаза, вдохнула знакомый аромат и посмотрела на часы. Можно было поваляться еще минуту. Всего одну. Но в дверь уже постучали.
— Кира, вставай! Опоздаешь! — раздался строгий бабушкин голос.
— Иду, — сонно ответила Кирюша и потянулась.
  Она спустила ноги с кровати, подошла к окну и отдернула штору. В комнату хлынуло солнце — яркое, утреннее, почти летнее. Лучи скользнули по стенам, высветили стопку книг на столе, кубик Рубика и брошенную на стул кофту.
  С кухни доносился голос радиоведущего. «Маяк» передавал что-то весёлое: шутки, короткие сценки, бодрые мелодии. Когда-то под эти голоса они с Ромкой встречали новый день — смеялись, спорили о новостях, строили планы. Теперь радио звучало само по себе, никого по-настоящему не задевая.
  На кухне бабушка уже накрыла на стол.
— Ну вот, наконец-то, — сказала Екатерина Алексеевна, ставя перед Кирюшей тарелку с сырниками. — Ешь скорее.
  Сама она позавтракала быстро, почти на ходу, убрала за собой чашку и, взглянув на часы, строго напомнила:
— Кира, штормовка на стуле. Не забудь надеть. И квартиру закрой.
— Хорошо. Пока!
Дверь хлопнула.
   Накануне бабушка достала из старого чемодана спецодежду своей дочери Нины — ту самую, что Нина носила в стройотряде много лет назад. Постирала, выгладила, аккуратно сложила на стуле. Екатерина Алексеевна надеялась: в этой форме внучка будет выглядеть как все. Не хуже, не лучше — просто как все.

  Кирюша сидела у окна и смотрела, как во дворе спешат люди: кто-то торопился на работу, кто-то вёл за руку сонного малыша, кто-то, придерживая сумку, почти бежал к остановке. Совхоз, поле работа — все это казалось далеким и почти ненастоящим. Бабушкины слова пролетели мимо, как шум из другой комнаты.
  Сырники были горячие, сладкие, с тонкой румяной корочкой. Кирюша ела медленно, растягивая удовольствие. Потом налила крепкий чай, насыпала три ложки сахара и покрутила ручку приемника. Веселая передача сменилась новостями, за ними потянулись позывные «Пионерской зорьки».
Кирюша ахнула:
— Уже семь сорок!
   Через минуту она носилась по комнате, путаясь в вещах и мыслях. О бабушкиной штормовке вспомнила только краем сознания — и тут же забыла. Вместо рабочей одежды Кирюша натянула белоснежный спортивный костюм. В ярко-синий рюкзак, собранный бабушкой, бросила потрепанную книгу, кубик Рубика, сладости и на всякий случай яблоко.
  По радио запели: «Иди против ветра, на месте не стой…»
Кирюша зашнуровала белые кроссовки, надела солнцезащитные очки, кепку и внимательно посмотрела на себя в зеркало. Вид получился совсем не рабочий. Зато уверенный — почти такой, каким ей хотелось казаться.
  На улице пахло пылью и утренней свежестью. Кирюша вдохнула глубже и пошла быстрее.
  «Интересно, из какого они класса?» — подумала она, снова вспоминая вчерашних ребят. Они  смеялись, перебрасывались словами так легко, словно весь мир принадлежал им. Их уверенность завораживала — и пугала тоже, хотя Кирюша ни за что бы в этом не призналась.
  Кирюша вспомнила Ромку.
 С Ромкой всё было проще. Он был старше всего на пять лет, но иногда Кирюше казалось: он знает о жизни что-то такое, до чего ей ещё долго расти. И всё же они всегда находили общий язык. Любили одни и те же блюда, читали друг другу вслух самые смешные места из книг, до хрипоты спорили о фильмах.
Больше всего Кирюша любила вечера, когда Ромка доставал гитару. Он играл легко, будто между делом, а дом сразу становился другим — тёплым, живым. Песни «Воскресения», «Машины времени» и «Синей птицы» заполняли комнаты, и Кирюша сидела рядом, делая вид, что просто слушает, хотя на самом деле любовалась братом.
  Ещё он научил её играть в нарды. Они могли часами сидеть над доской, смеяться, спорить, поддразнивать друг друга. Ромка щурился, делал вид, что сейчас совершит великий ход, а потом нарочно проигрывал — хотя, конечно, никогда в этом не признавался.
  Теперь он служил в армии, далеко от дома. Иногда Кирюша закрывала глаза и представляла, что он сидит напротив: улыбается своей доброй улыбкой, перебирает струны, говорит: «Ну что ты раскисла, Кирюшка?» И тогда становилось легче. Ненадолго, но легче.
   Зимой они вместе смотрели «Чучело». Кирюша тогда долго молчала после фильма. Боль Лены Бессольцевой, её одиночество, жестокость одноклассников — всё это будто застряло внутри. С тех пор Кирюша твёрдо решила: она не позволит себе стать изгоем. Ни за что. Только как завоевать уважение тех, кто уже давно друг друга знает?
  У школы было шумно. У крыльца толпились будущие восьмиклассники: с рюкзаками, чемоданами, спортивными сумками. Кто-то сидел прямо на ступеньках, кто-то жевал бутерброд, кто-то громко смеялся, запрокинув голову.
  Кирюша замедлила шаг.
Неподалеку от крыльца стояла высокая худая женщина со строгим лицом. Её осанка, сжатые губы и внимательный взгляд сразу выдавали начальство. Ученики, проходя мимо, невольно притихали.
К женщине подбежал запыхавшийся шатен лет двадцати пяти с добродушным, чуть растерянным лицом. В одной руке он держал папку, в другой — дорожную сумку.
  Кирюша остановилась неподалёку, будто поправляя лямку рюкзака, и прислушалась.
  Елена Борисовна, заместитель директора, смотрела на молодого учителя так, словно уже успела поставить ему предварительную оценку. За высокий рост, сухую строгость и зелёное платье ученики прозвали её Ёлкой, но вслух, конечно, никто так не говорил.
— Вы к восьмому «А»? — спросила она.
— Да, — поспешно ответил он. — Александр Сергеевич. Классный руководитель.
— Знаю, — сухо сказала Елена Борисовна и заглянула в листок. — Предупреждаю сразу: класс непростой.
Александр Сергеевич кивнул, стараясь выглядеть уверенно.
— Девочки там держатся вместе, — продолжила завуч. — Организованные, активные, но со своим мнением. А вот мальчики… каждый сам по себе.
  Она помолчала, посмотрела на школьное крыльцо и понизила голос:
— Особенно Смоловский и Климович. Без них ни одна неприятность не обходится. Драки, срывы, шуточки на уроках. Остальные ребята в целом неплохие, но за этими двумя тянутся.
  Молодой учитель снова кивнул. На этот раз уже не так уверенно.
— Есть ещё Бобрышев, — сказала Елена Борисовна. — Не хулиган. Скорее наоборот. Нелюдимый, замкнутый. Держится отдельно. Его не давите, но и из виду не выпускайте.
  Она перевернула листок.
— Теперь новенькие, Кира Бойцова. Из Москвы. Физматшкола, отличница. Живет у бабушки.
Александр Сергеевич кивнул.
— Мать и отчим за границей, — добавила завуч тише. — Для девочки — во Вьетнаме.
Маркин поднял глаза:
— Для девочки?
  Елена Борисовна посмотрела на него так, что продолжать вопрос не стоило.
— Лишнего при детях не спрашивайте, — сказала она. — И сами эту тему не поднимайте. Документы у директора. Вам пока достаточно знать, что ситуация… непростая.
Александр Сергеевич нахмурился, но промолчал.

  Кирюша стояла чуть в стороне и слышала не всё. До нее долетели только обрывки: «за границей», «во Вьетнаме», «лишнего не спрашивайте». И вдруг стало холодно, хотя утро было тёплым.
— Следующий, — Елена Борисовна снова заглянула в список. — Валерий Квасов. Второгодник. С ним будьте начеку.


Попутчики
   Автобус подъехал, и школьники с шумом начали занимать места. Малой прошёл в середину салона, плюхнулся на сиденье и сразу принялся высматривать Юльку, которой еще не было.
  Длинный вошел следом. Его взгляд мельком скользнул по Ветке, сидевшей впереди — короткий, осторожный кивок. Она отвернулась, стараясь не смотреть на него. Между ними повисло легкое напряжение, отголосок старых ссор, но оно оставалось фоном, не мешая остальному шуму автобуса.
  Длинный сел рядом с Малым. В автобусе сразу стало тесно, но Длинный словно не замечал ничего вокруг, только ловил моменты, когда Ветка смотрит на него краем глаза. Ее плечи были напряжены, руки сжаты в кулаках, взгляд — в окно.   
  Дождавшись, пока все войдут, в автобус поднялась Кирюша. Она медленно продвигалась по проходу в белоснежном спортивном костюме. Будущие одноклассницы, в старых трениках и растянутых футболках, провожали ее взглядами.
«Я никогда так не смогу», — с горькой завистью подумала Ветка и заставила себя не смотреть на Длинного.
 Ладонь невольно прижалась к груди сквозь тонкую ткань футболки. Утром она надела лифчик — обычный, пустой. И теперь грудь под ним казалась крошечной, почти несуществующей, обманчиво легкой. Она ловила его взгляд краем глаза и думала только об одном: «Видит? Чувствует разницу?»
— Какие девочки! — Малой присвистнул и подмигнул Кирюше. — Разрешите познакомиться, Саня!
  Кирюша сняла очки, смерила веснушчатого мальчишку взглядом и рассмеялась:
— Наше вам с кисточкой!
— Москвичка! — Малой раскрыл рот. — Вот это да!
   Кирюша прошла в самый конец автобуса, уселась рядом с Димкой, сняла очки и уткнулась в книгу. Глаза скользили по строчкам, но смысл ускользал: книга сейчас была не чтением, а укрытием от чужих взглядов.
  В этот момент в салон ворвался заспанный Валерка с фотоаппаратом на шее. Длинный, заметив приятеля, свистнул. Кирюша невольно подняла голову и встретилась взглядом с Валеркой. Его лицо сразу озарилось улыбкой.
  Валерка пробрался к друзьям, что-то шепнул Длинному на ухо и кивнул в сторону Кирюши.
— Давай, — усмехнулся Длинный.
Троица пересела на задние сиденья, заняв места рядом с девочкой.
— Это опять ты?! — заулыбался Валерка, приветливо глядя на Кирюшу.
  Она посмотрела на него поверх книги, будто собиралась что-то ответить, но передумала и снова опустила взгляд на строчки.
— Ну и ладно, — усмехнулся Валерка. — Только знай, я здесь, если что.
   Но Валерка уже через минуту снова болтал, смеялся и вертелся на сиденье, будто скука была для него физически невозможна.

  Юлька появилась последней, с чемоданом и кассетником, запыхавшаяся и радостная. Ветка облегченно выдохнула: внимание отвлеклось, тревога немного отступила.
  Ветка помогла подруге затащить чемодан в салон.
— Королёва, ну где тебя носит?
— Пока причёску сделала, пока накрасилась…
— А без штукатурки никак? Чуть без тебя не уехали.
— Подумаешь, — лениво махнула рукой Юлька.
— Опять из себя королеву строишь.
— Ну, Вет, ну блин, — Юлька игриво улыбнулась и смахнула с рубашки несуществующие пылинки. — Ну ты ж меня знаешь.
— Знаю-знаю.
   Девчонки дружили с детского сада. Юлькины родители баловали дочь. У Ветки не было ни нарядной одежды, ни магнитофона — только дешёвая тушь и яркая помада.
  Юлька достала из сумки стеклянную бутылочку из-под кетчупа, сделала глоток воды и томно вздохнула:
— У меня губы сохнут.
— Целоваться надо меньше, — фыркнула Ветка, откидываясь на спинку кресла.
— Дура, что ли?! — Юлька покрутила пальцем у виска.
Зажав бутылку между колен, она вытащила косметичку и принялась поправлять помаду в крошечном зеркальце.
— Хорош краситься, — в голосе Ветки появилось раздражение. — И так красивая.
  Автобус тронулся, оставляя позади город.
  Валерка хотел сыграть с Малым в дурака, но, едва коснувшись колоды, увидел строгий силуэт классного руководителя и поспешно спрятал карты.
  За окном мелькали берёзовые леса, поля, луга. Длинный с Малым вяло переговаривались. Валерка скучал. Он зевнул, покосился на Кирюшу и придвинулся ближе.
— «Три мушкетёра», что ли?! — восторженно спросил он, заглядывая через ее плечо.
   Кирюша взглянула на него, хмыкнула и снова уткнулась в книгу.
— Не переворачивай! — вдруг попросил Валерка.
— Ты тоже хочешь читать? — удивилась Кирюша.
— Ну да!
— Ты же начало не знаешь.
— Скажешь тоже. Я фильм про мушкетеров с Боярским сто раз смотрел. И «Четыре мушкетёра», и «Четверо против кардинала»… И мультик. «Пёс в сапогах». Видела?
 К радости Валерки, Кирюша оторвалась от книги и пропела:
— Жалким котам не понять одного…
— Наша дружба превыше всего, — тут же подхватил Валерка.
  Кирюша посмотрела на него иначе — не как на шумного мальчишку с фотоаппаратом, а как на своего. Пусть только на мгновение. Потом засмеялась, подвинула книгу ближе к середине сиденья, и они стали читать вместе.
 
   В это время Юлька включила магнитофон. Салон наполнился мелодией.
— Я вспоминаю, тебя вспоминаю… — пропела Юлька.
  Ветка подхватила песню. В её голосе звучала не только тоска, но и вызов. Она пела громко, будто бросая слова через весь автобус Длинному.
   Юлька добавила громкости. Подруги начали дурачиться:
— И скрылась из глаз
Под машиной «КамАЗ»!
  Обе расхохотались, но тишину нарушил строгий голос завуча:
— Королёва, сделай потише! Ты что, хочешь, чтобы я оглохла от вашего Антонова?
  Юлька закатила глаза, но звук убавила.
   Кирюша повернулась к Валерке:
— Из какого они класса?
— Да фиг его знает, — ответил Валерка. — Они вроде с Вованом и Саньком в одном. А ты в каком: в «А» или в «Б»?
— Не знаю, — ответила Кирюша и подумала: «Надеюсь, что с Веткой мы окажемся в разных».
  Она порылась в рюкзаке, достала бумажный кулёк, вытащила карамельку, развернула и положила в рот.
— А мне? — тут же вытянул шею Малой.
— А тебе по губе, — фыркнул Валерка, играючи толкнув его локтем.
— Угощайтесь, — сказала Кира.
   Валерка взял три конфеты. Одну сразу отправил в рот, две другие раздал друзьям.
— Кстати, меня зовут Вова, — Длинный потянулся через Малого и протянул руку.
  Когда их ладони соприкоснулись, Кирюша почувствовала лёгкое волнение. Прикосновение было мимолетным, но щёки у неё сразу вспыхнули. Она поспешно убрала руку.
    В этот момент Юлька обернулась и заметила жест Длинного. Тут же толкнула Ветку локтем и быстро зашептала что-то на ухо.
  Ветка напряглась. Её взгляд впился в лицо Длинного.
Он заметил это и подмигнул — старым, знакомым жестом. От этого стало только хуже. Ветка отвернулась, стиснув зубы, и уставилась в окно, где убегающая дорога сливалась в одно серое пятно.

   Рядом с Кирюшей, у окна, сидел мальчик с грустными глазами. Она протянула ему оставшиеся конфеты. Он взял карамельку и, не глядя, спрятал её в карман.
— Почему ты не ешь? — удивилась Кирюша.
— Не люблю, — Димка слегка покраснел.
— А зачем тогда взял?
— В хозяйстве пригодится, — пробормотал он.
Кирюша улыбнулась:
— Ну, если что, у меня всегда есть запас сладкого.
Димка кивнул.
— А помнишь, — вдруг сказал Валерка, — ты в детстве меня тоже конфетами угощала? У вас на столе такая синяя вазочка с белыми цветами стояла.
  Кирюша повернулась к нему:
— Точно. А когда ели торт, ты отдавал мне розочки. Потому что не любил.
— Я и сейчас не люблю, — признался Валерка.
   Кирюше внезапно захотелось узнать о нём больше — каким он стал за эти годы, о чём думает, что любит.
— А это Бобрик, — Валерка кивнул на Димку.
— У него что, языка нет? И почему по фамилии?
— А как же его ещё звать, Бобрятина? — ухмыльнулся Валерка.
— Как тебя зовут? — Кирюша повернулась к соседу.
— Дима, — тихо ответил мальчик и снова покраснел.
— Вот и познакомились. Кира.
Автобус сбавил скорость и остановился.


Линейка
Протиснувшись сквозь толкотню в проходе, Кирюша через несколько минут выбралась на асфальтовую площадку. Она старалась идти ровно, но после автобуса нога неприятно тянула, и каждый неровный камешек будто нарочно попадался под подошву.
— Дети, все сюда! — раздался пронзительный голос Ёлки.
  Учительница литературы стояла, вытянувшись по струнке. На фоне хмурого неба её бледное лицо казалось ещё строже. Светлые волосы, стянутые в тугой хвост, были аккуратно убраны под ободок. Когда их взгляды встретились, у Кирюши внутри неприятно похолодело.
— Все собрались? — Ёлка медленно обвела взглядом своих подопечных. Ответом ей было молчание.
— Отлично. Тогда за мной!
  Линейка началась на утоптанной земляной площадке, почти целиком затянутой тенью. В центре стояли учителя с сосредоточенными, торжественными лицами. По периметру теснились ученики: кто в стареньких брюках, кто в шерстяных трениках, кто в дешёвых советских джинсах серо-голубого отлива.
     Ёлка принялась по списку проверять ребят: семнадцать девочек и одиннадцать мальчиков. Все — после седьмого класса.
— Дети, — объявила она, — ваш новый классный руководитель и учитель математики — Марков Александр Сергеевич.
Кирюша сразу посмотрела внимательнее. Математика была предметом, от которого у нее внутри становилось спокойно: там все рано или поздно сходилось. Валерка, наоборот, скривился так, будто ему объявили приговор.
— Марк! — выкрикнул Малой.
— Я не против, — улыбнулся Александр Сергеевич. — Можете меня так называть. Только между собой и после уроков.
Ребята одобрительно переглянулись.
— В нашем классе два новых ученика, — сказал математик. — Квасов Валера.
— Квас! — не удержался Малой.
  Ребята засмеялись.
— И Бойцова Кира.
— Москвичка, а ты, оказывается, боец! — фыркнул Малой.
  Кирюша напряглась, и по её щекам разлился румянец.
— Смоловский, тебе слово не давали, — сухо отрезала Ёлка.
  Валерка исподтишка отвесил Малому подзатыльник.
— Бойцова, а ты почему как на парад оделась? — Ёлка оглядела Кирюшу с изумлением, в котором уже  сквозило осуждение. — Тут тебе не дома. Стирать негде.
— Так получилось, — смутилась Кирюша, достала из кармана олимпийки заколку-автомат и скрепила волосы на затылке.
  Ёлка прокашлялась, и её голос снова стал металлическим:
— Я бы хотела сказать ещё несколько слов. Вы должны кое-что усвоить. Вам запрещается без спроса уходить с территории лагеря и шастать в деревню. Насчёт сигарет и алкоголя… Думаю, нет смысла объяснять. Нарушители будут немедленно отчислены. Всё поняли?
  Девчонки, выслушав запреты, тут же облепили Ёлку.
— Елен Борисна, а отбой во сколько?
— В десять.
— А дискотека будет?
— Королёва, тебя что-нибудь, кроме дискотеки, интересует?
  Подъём, зарядка, утренняя линейка, завтрак. Потом поле, обед, тихий час, полдник, свободное время. Вечерняя линейка, ужин, отбой. Ёлка подробно разъясняла порядок жизни в лагере. Кирюша внимательно слушала, пытаясь запомнить это новое, чужое расписание.
— Теперь нам нужно выбрать командира отряда, — сказала Ёлка. — Есть предложения?
— Мелю! Давайте Ветку! — раздались голоса.
— Мельникова? Ты согласна? — уточнила Ёлка.
— Согласна, — лениво ответила Ветка, будто это было само собой разумеющимся.
— А ещё надо название отряда и девиз. У кого какие варианты?
— Да ваще никак не называть! — выкрикнул Малой.
— Смоловский, как ты меня утомил! — вздохнула Ёлка.
— Давайте назовём «Эврика», — предложила Юлька. — Девиз: «В коллективе жить не одиночкой — завещал нам Диоген, живущий в бочке!»
Она произнесла это гордо: строчку услышала еще весной от старшего брата соседки и берегла для подходящего случая.
— А причём здесь Диоген? — удивилась Кирюша. — «Эврика!» — это же Архимед.
Юлька моргнула. Потом медленно отвернулась, будто Кирюша не уточнение сделала, а при всех наступила ей на новую босоножку.
— Бойцова, не умничай, — поморщилась Ёлка. — У кого-нибудь ещё будут предложения? Нет? Единогласно.

  К учителям подошел физрук. Ёлка и Марк отвлеклись. В этот момент Длинный подкрался к Димке, снял с его лица очки, нацепил на свой нос и стал кривляться.
— Отдай! — закричал Димка.
На них строго посмотрела Ёлка:
— Климович! Оставь Бобрышева в покое.
Длинный, ехидно ухмыльнувшись, вернул очки. Не успела Ёлка уйти, как Валерка навел на Димку фотоаппарат:
— Бобрик! Щас я тебя на «красную пленку» сниму, а после проявки ты станешь голым.
  Димка застыл. Он догадывался, что «красная пленка» — всего лишь шутка, но в глубине души всё равно затаилась знакомая, щемящая тревога. Валерка был старше, хитрее — и почему-то всегда знал, куда нажать.
— Готовься!
  Димка хотел отвернуться, но его взгляд невольно прилип к чёрному объективу.

   В этот момент подошла Кирюша. Она шагнула между Валеркой и Димкой и спокойно закрыла объектив ладонью. Ремешок фотоаппарата щелкнул Валерку по груди.
— Хватит.
— Руку убери, — процедил Валерка. Он все ещё смотрел на Димку, но уши у него покраснели. Теперь уже все смотрели не на Бобрика, а на него. — А то и тебя снимем на «красную пленку»!
  Кирюша нахмурилась.  В глазах вспыхнула злая искра.
— Ври, да не завирайся. Нет такой плёнки.
  Кирюша перевела взгляд с фотоаппарата на Валерку.
— Ты ведь старше нас. А ведёшь себя как мелкий. И вообще, как ты здесь оказался? Ты ведь на год старше!
— Тебя дожидался, — скривился Валерка. — Принцессу московскую без меня в поле не выпускали.
Слово «мелкий» кольнуло сильнее, чем Валерка хотел показать. Когда-то она сама бегала за ним по двору и верила каждому его слову. А теперь стояла перед ним — чистая, московская, взрослая — и смотрела так, будто уже вынесла приговор.
Несколько ребят прыснули.
Кирюша почувствовала, как жар поднимается к щекам.
  Кирюша обернулась к Димке:
— Всё нормально, не бойся. Это просто дурацкие игры.
  Димка кивнул. Сердце у него все еще колотилось, но ледяной ком страха в груди начал понемногу таять.
Валерка медленно опустил фотоаппарат. На Кирюшу он не смотрел.  Только сжал ремешок так крепко, что побелели костяшки пальцев.
— Защитница нашлась, — буркнул он.
Кирюша хотела ответить, но промолчала. Валерка дернул плечом, будто ему было всё равно и отвернулся первым.

Тошниловка
— Строимся парами и идём в столовую, — скомандовала Ёлка. — И не шумим, школу не позорим.
  В столовой пахло пригорелой кашей и мокрыми тряпками. Сквозь окна било яркое солнце, от которого алюминиевые ложки на столах казались почти белыми. Девчонки вошли в зал и расселись за столами. По четыре за стол. Кирюша оглядывалась вокруг, надеясь найти хоть одно свободное место. Но свободных мест не было.
  Следом ворвались мальчишки. Валерка, Малой и Длинный, весело переговариваясь,  заняли столик у окна.
— Бойцова! Ну что ты там топчешься? — голос Елки прорезал общий шум. Она указала на единственный свободный стул рядом с ребятами. — Ты что, совсем ослепла?
   Кирюша вздрогнула и медленно подошла к столу, стараясь не смотреть по сторонам. Мальчишки болтали о чём-то своём и будто не замечали ее. Только Валерка заметил — Кирюша сразу это поняла. Он нарочно отвернулся к окну и сказал Малому что-то слишком громко, слишком весело, будто её за столом не было.
  Ложка дрожала у нее в пальцах. Кирюша пыталась сосредоточиться на еде, но мысли разбегались. Кто-то задел её локтем. Кирюша подняла глаза — Валерка.
— Кир, ты чего такая? — спросил он, наклоняясь ближе. — Или опять кого-то спасать собираешься?
   Кирюша хотела ответить, но слова застряли в горле. Она только кивнула и уткнулась в тарелку. Разговаривать с ним она не собиралась. Особенно после «принцессы московской».
Ребята снова заговорили о своем. Валерка что-то буркнул Малому, тот фыркнул в чашку, и какао чуть не пошло у него носом. Кирюша невольно улыбнулась и тут же опустила глаза в тарелку.
   На завтрак дали манную кашу, вареные яйца, сливочное масло и какао. Кирюша любила кашу,  поэтому ела с удовольствием. Она разломила хлеб пополам, намазала масло черенком ложки на один кусок, а второй отложила  в сторону. Потом покосилась на Валерку. Тот размазал масло тонким слоем сразу на два куска хлеба и теперь вяло ковырялся в тарелке.
— Ты чего? — спросила Кирюша.
— Блеватес. Манку не перевариваю, — скривился Валерка. — Не столовая, а тошниловка.
   Длинный пихнул Валерку локтем и кивнул на учительский стол, где стояли миски с творогом и сметаной. Мол, а нам почему нельзя?
Кирюша покосилась на Валеркину нетронутую кашу.
“Вот ещё. Сам виноват, — подумала она.
Но Валерка сидел такой насупленный и голодный, что злость вдруг стала какой-то глупой.
— Я наелась, — тихо сказала Кирюша. Потом взяла яйцо и, чуть помедлив, протянула ему. — Хочешь?
   Валерка взял яйцо так быстро, будто боялся, что она передумает. Черенком ложки разрезал его пополам и разложил по двум кускам хлеба с маслом. Бутерброды исчезли почти сразу.
— Спасибочки, — сказал он и тут же уставился в бутерброд,  будто там было что-то очень важное.
Потом покосился на неё и добавил:
— Ты это… про принцессу не бери в голову. Я ж не всерьез.
 Кирюша подняла глаза.
— А про Димку?
— А что Димка? — Валерка нахмурился. — Мы всегда так прикалываемся. Он же знает.
  Валерка покосился на Киру. С хлебом в руке, с чашкой какао она вдруг стала похожа на ту девчонку из двора — только уже без ссадины на коленке и без песка в волосах. Тогда, в коммуналке, они ссорились на пять минут. Максимум на десять.
  Валерка покрутил в руках ложку, потом вдруг перестал улыбаться.
— Слушай… насчет фотоаппарата. Ты руку на объектив положила.
Кирюша насторожилась.
— И что?
— Он от деда, — выдавил Валерка. — Поняла?
Он провел пальцем по потертому краю чехла.
— Я не люблю, когда его трогают.
— Тогда фотографируй, — сказала Кирюша. — А не пугай тех, кто слабее.
Валерка дернулся, будто она снова закрыла ему объектив.
— Бобрик не слабее. Он просто… ну, такой.
— Какой?
Валерка не нашёлся. Разозлился.
— Правильная ты очень.
— И что?
— Тебя трясёт? — спросил Валерка. Он хотел сказать это нормально. Почти по-доброму. Но после её «тех, кто слабее» внутри всё ещё скребло.
— Допустим, — Кирюша опустила голову.
Валерка сжал ложку в пальцах. Он хотел сказать что-нибудь нормальное. Например: “Ладно”. Или даже: “Понял”. Но от её спокойного взгляда стало совсем не по себе, и он ляпнул:
— Вынь пальцы из розетки.
— Дурак.
 Кирюша резко  встала и ушла.
  Валерка остался сидеть с ложкой в руке. Манка в тарелке успела покрыться противной пленкой. Он посмотрел на дверь, потом на фотоаппарат.
«Ну и чего я…» — пробормотал он себе под нос и машинально провел рукой по затылку.
Он хотел сказать “прости”, но слово было какое-то чужое, не его.
— Посуду относим, ставим на стол и выходим на улицу, — раздался голос  Елки.
   Валерка взял свою тарелку, потом Кирюшину. Поставил одну на другую, сверху положил чашки и грязные ложки.
  На раздаточном столике посуда звякнула слишком громко. Валерка поморщился и оглянулся на дверь, за которой уже исчезла Кирюша.
«Опять сморозил», — подумал он.
  Извиняться он не умел. Может, и умел бы — если  бы слова каждый раз не выходили колючими, дурацкими и совсем не теми.
Валерка сунул руки в карманы и вышел вслед за классом.


Морковное королевство
   Автобус остановился на пыльной проселочной дороге. Двери с шипением распахнулись, и на землю шумно высыпала разноцветная толпа школьников.
  Перед ними до самого горизонта тянулось рыже-зелёное поле. Морковные ряды уходили вдаль и там сливались с серо-голубым небом.
  К ребятам подошёл председатель совхоза — крепкий, коренастый мужчина. Широкие плечи чуть сутулились от привычной усталости, зато взгляд был спокойный и твердый. Он остановился перед подростками, и те быстро притихли.
— Овощи химикатами с вертолёта обрабатываем, — резко сказал председатель, будто разом сломал всю деревенскую идиллию. — Мне не жалко, морковки полно. Но грязную есть не советую.
  Девочки тут же начали поправлять головные уборы. Юлька одернула светлую панамку с надписью «Ейск». Ветка натянула на лоб потертую вельветовую шестиклинку — единственную память об отце. Остальные повязали платки, затянув узлы на затылках.
  Ребята быстро разбились по парам. Длинный привычно встал с Малым. Валерка замешкался, оглядывая новых одноклассников, и невольно поискал глазами Кирюшу. После столовой у него внутри всё ещё скребло. Он вроде бы хотел как лучше, а вышло опять по-дурацки.
  «Ну и пусть дуется»,  — решил Валерка. И тут же поймал себя на том, что  ищет ее глазами.
  Кирюша стояла в стороне и делала вид, что занята платком. На него она не смотрела.
   Только почему-то от этой мысли легче не стало.
— Квасов, не тяни резину. Иди к Бобрышеву, — скомандовала Ёлка.
  Валерка покосился на одиноко стоящего Димку и насупился. Димку было даже немного жалко, но сейчас совсем не время. «Фигушки», — упрямо решил он.
  Пока ребята спорили и расходились по грядкам, Кирюша вытащила из кармана белых спортивных брюк платок и осторожно промокнула заслезившийся от мошкары глаз. В голове вдруг всплыли бабушкины слова про мамину спецовку.
«Спецовка… Штормовка…»
  Эхо маминых рассказов о стройотрядах отозвалось смутными образами.
 Ветер трепал выбившиеся пряди волос, и Кирюша то и дело заправляла их за уши. Белая кепка, ещё утром сиявшая чистотой, теперь была украшена темным пятном земли.
  «Завтра точно надену джинсы», — подумала она.
  Вдруг среди грядок мелькнул знакомый силуэт. К ней приближался Валерка.
  Подойдя ближе, он остановился, потоптался на месте и неловко улыбнулся:
— Короче… хочешь дуйся, хочешь нет, а я с тобой.
— Не надо,  — сказала Кирюша.
Валерка моргнул.
— Это ещё почему?
— Вдруг я опять буду “правильная очень”.
Он насупился.
— Ну и будь. Мне-то что.
  Кирюша внимательно посмотрела на старого приятеля, кивнула.
— Слушай, а можно спросить? — не выдержала Кирюша.
— Давай, — ответил Валерка.
— Только без обид.
— Хорошо.
— Ты всегда сначала делаешь гадость, а потом проверяешь, простят  тебя или нет?
Валерка дернул морковь так резко, что ботва хрустнула.
— А ты всегда разговариваешь так, будто тебе за правильность медаль дали?
— Нет. Только  с теми, кто заслужил.
  Они принялись собирать морковь. Время от времени Валерка украдкой поглядывал на девочку, пытаясь поймать её взгляд.
  Неподалёку Марк наблюдал за учениками с лёгкой улыбкой. Кто-то уже держался своей пары, кто-то нарочно делал вид, что ему все равно, а кто-то явно не знал, куда себя деть.
  Заметив одинокого Димку, классный руководитель закатал рукава и пошёл помогать ему. Ёлка стояла неподалеку с недовольным видом; её строгий взгляд то и дело задерживался на учителе.
   
  Малой шустро дергал морковь из земли. Длинный же работал лениво и нехотя.
— Ну что ты копаешься? — ворчал Малой.
— Не все ж такие колхозники, как ты, — хмыкнул Длинный и нахлобучил приятелю кепку на нос. — Санёк-ек!
— Я не колхозник. Я, между прочим, дачник, — обиделся Малой. — А ты, Вован, резину тянешь. Быстрее закончим — быстрее свалим. Ежу понятно.
— Размечтался. Всё равно до часу торчать. Не торопись раньше батьки в пекло. Глянь лучше на москвичку с Квасом, — Длинный кивнул в сторону Кирюши и Валерки. — Они ещё до середины грядки не дошли.

  Кирюша уже открыла рот, чтобы сказать что-нибудь колкое, но из земли вдруг вылезла морковь — толстая, с тремя сросшимися верхушками.
  Она не удержалась и рассмеялась.
— Валер, смотри — король!
  Валерка уже открыл рот, чтобы буркнуть что-нибудь вредное. Но морковь и правда была похожа на корону.
— Ага. Его величество Совхоз “Путь Ильича”.
  Валерка рассмеялся первым, и Кирюша не выдержала. Через минуту они уже оба хохотали, забыв про работу.
Солнце приятно грело спины. Ветер шуршал ботвой.
Они уже почти забыли, что ссорились. Валерка нашёл морковь, похожую на нос, Кирюша — на Кривую ногу, и оба хохотали так, что Малой с соседней грядки крикнул:
— Эй, королевская семья, работать будете?
— Завидуй молча, смерд! — отозвался Валерка.
  И вдруг Кирюша резко умолкла.
— Ай!
  Валерка вздрогнул:
— Что случилось?
  Кирюша застыла, глядя вниз широко раскрытыми глазами. На листе сидел маленький жук.
— Жук… — едва слышно прошептала она.
— Да он же крошечный, — хмыкнул Валерка. — Ты чего, серьезно?
Он уже почти улыбнулся, но улыбка сползла сама собой. Кирюша смотрела не на жука — сквозь него. Лицо у неё стало совсем белым.
  Кирюшу накрыло сразу. Она понимала: жук маленький, безвредный, даже смешной. Но тело уже не слушалось. Сердце колотилось, воздух застрял где-то в горле, пальцы стали чужими.
  Мир качнулся. Голоса стали глухими, будто кто-то опустил ее под воду.
  Кирюша судорожно сжала край футболки, заставляя себя вдохнуть.
— Всё хорошо… — выдавила она, пытаясь улыбнуться.
  Валерка сначала растерянно почесал затылок, собираясь вернуться к работе, но тут заметил, как Кирюша медленно оседает на траву.
  Он успел подхватить её под руки — быстро, ловко, будто заранее знал, как принять её вес и не сделать больно.
— Эй! Ты чего?!
  Губы девочки едва шевельнулись. Валерка наклонился ближе.
— Пить…
  Он сорвался с места, добежал до края поля, зачерпнул воды из металлического бидона и почти бегом вернулся обратно.
— На, попей.
  Кирюша сделала несколько глотков и тихо прошептала:
— Спасибо…
  Валерка растерянно смотрел на её бледное лицо.
— Ты как вообще? Это от жары? Или что?
    Кирюше хотелось провалиться сквозь землю.
— Понимаешь… — она сглотнула. — У меня инсектофобия.
— Инсекто… чего?
— Я насекомых боюсь, — сказала Кирюша, не глядя на него. — Очень.
Валерка молчал.
— Только никому, ладно? Ни Малому, ни Длинному. Особенно Длинному.
Валерка даже обиделся.
— Я что, крыса?
Кирюша посмотрела на него.
— Не знаю.
Валерка хотел оглянуться, но почему-то не смог.
— Да он сам всего боится, — проговорил он. — Просто выпендривается.
Кирюша невольно улыбнулась.
— Правда?
— Нет, — признался Валерка.
  К этому моменту рядом уже начали собираться любопытные. Послышались шепот и смешки.  Кирюша стиснула кулаки. Ей захотелось исчезнуть.
— Чего встали? — бросил Валерка, сам не ожидая, что голос выйдет таким злым. — Кино бесплатное?
  Смешки сразу стали тише.
  Кирюша посмотрела на него удивлённо. Валерка делал вид, что ничего особенного не произошло, только стоял чуть впереди —  будто закрывал её плечом.
   
    К ним подошёл Марк и осторожно коснулся плеча девочки.
— Кира, что случилось?
Она подняла на него растерянные глаза.
— Всё хорошо… правда.
  Марк внимательно посмотрел на её побелевшее лицо и мягко произнёс:
— Иди немного отдохни. У опушки прохладнее.
Потом перевёл взгляд на Валерку:
— Квасов, проводи Бойцову. Ты за неё отвечаешь.
— Хорошо, Александр Сергеевич, — серьёзно кивнул Валерка.
   Марк перехватил недовольный взгляд Ёлки и крикнул через всё поле:
— Под мою ответственность!
  После чего одобрительно кивнул уходящей паре.
  Длинный проводил их взглядом и хмыкнул.
— Везёт дуракам, — пробормотал он себе под нос.
Потом с силой дёрнул морковную ботву — и вдруг понял, что ему досадно. Сам не знал почему.   

***
  Валерка повёл Кирюшу к опушке, стараясь не оборачиваться. За спиной еще слышались смешки, шорох ботвы и резкий голос Ёлки, но с каждым шагом все это отдалялось. Тонкие солнечные лучи пробивались сквозь ветви и ложились на землю мягкими пятнами. Тишину нарушали только птицы да тихий шелест листвы.
Валерка шёл чуть медленнее обычного. Ничего не сказал —  просто подстроился под ее шаг. Кирюша заметила. И промолчала.
 Лес встретил их прохладой. Они медленно шли по узкой тропинке, и Кирюша чувствовала, как с каждым шагом отпускает дрожь.
    Она молчала, погруженная в свои мысли. Валерка хотел сказать что-нибудь ободряющее, но слова почему-то не находились. Вскоре они вышли на небольшую поляну.
— Ты откуда дорогу знаешь? — спросила она.
— Я тут раньше часто ошивался. Батя в совхоз ездил, а я его ждал. Сначала у машины сидел, а потом сюда стал бегать.
— Не страшно было?
— Мне? — он фыркнул. — Я тогда вообще ничего не боялся.
Кирюша с улыбкой посмотрела на него.
Валерка помолчал и добавил тише:
— Тут спокойно. Поэтому и запомнил. Давай присядем. 
Он кивнул на старый пень.
  Кирюша молча согласилась и осторожно села. Её плечи постепенно расслабились, а лицо стало спокойнее. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула свежий лесной воздух.
— Поговорим? — спросил Валерка, присаживаясь рядом.
— О чем?
— Не знаю. Про жука не будем. Про фотоаппараты тоже.
Кирюша фыркнула.
— Тогда тем почти не осталось.
Валерка улыбнулся краешком  рта.
— Про морковного короля.
  Кирюша посмотрела на него чуть дольше обычного.
— Я лес люблю. — Валерка посмотрел куда-то в сторону. — Тут нормально. Не как в школе. Не как… ну, вообще.
  Кирюша чуть улыбнулась и провела пальцами по мягкой траве.
— Может быть...
Валерка помолчал, пнул носком сухую шишку.
— Тут, если молчишь, никто не лезет.
  Кирюша смотрела, как солнечные пятна дрожат на траве, и вдруг подумала что они похожи на шаги — лёгкие, быстрые, невозможные для неё.
  Вдруг она оживилась:
— Смотри, какие цветы!
  Валерка усмехнулся. Вот такая Кирюша ему нравилась больше — не бледная, не испуганная, а почти прежняя.
— Хочешь, я тебе... ну, венок сплету? — вдруг сказал Валерка и тут же пожалел: прозвучало совсем не по-пацански.
  Но Кирюша сразу просияла.
— Хочу.
  Они собирали цветы, и их пальцы то и дело встречались среди тонких стеблей. Валерка вплетал цветы один за другим, старательно хмурясь, будто занимался чем-то очень важным. Кирюша смотрела и едва сдерживала улыбку.
  Наконец венок был готов. Валерка осторожно надел его ей на голову. Цветы легли в ее волосы неровным, смешным, почему-то очень трогательным кругом. В глазах Кирюши вспыхнуло счастье — быстрое, почти детское. Она осторожно коснулась венка пальцами и вдруг вспомнила морковного короля. У того корона была смешная и кривая, вся в земле. А эта — настоящая. Почти настоящая.
— Ну как?
— Во. Теперь ты вообще как…
— Как кто?
— Да не знаю. Как из сказки. Типа лесная фея.
Он тут же отвел глаза.
— Только не ржи.
Девочка смущённо покраснела и отвела взгляд.
  Когда они вернулись, Валерка сразу заметил взгляд Длинного. Тот смотрел не на Кирюшу — на венок. И слишком внимательно. Слишком довольно.
  Валерке этот взгляд не понравился. Он уже знал: Вован просто так ничего не замечал. А если замечал — потом обязательно делал из этого гадость.

 
Тихий час
  После обеда Ёлка показала ученицам дверь в их спальню. Несколько коек стояли в три ряда. Постели манили чистотой и прохладой. Девочки готовились ко сну.
  Кирюше досталась кровать у самой двери, рядом со стеной. Она аккуратно сняла венок и положила его на тумбочку. Она натянула мягкую трикотажную пижаму с медвежатами — и вдруг загрустила. Дом нахлынул сразу: московская квартира, удобная кровать, Ромкины озорные глаза, его вечно растрепанные волосы.
  Она закрыла глаза и увидела лицо сводного брата, с которым провела почти три года под одной крышей. Все это вдруг стало таким далеким, будто произошло в другой жизни.
 Она легла на кровать. Где-то вдали слышался голос Елки, медленно удалявшейся по коридору. Взгляд скользил по потолку, а в голове вспыхивали воспоминания — словно кадры старого фильма. Мама улыбалась рядом с новым мужем, Андреем Викторовичем. Он быстро стал своим — тем взрослым, рядом с которым становилось спокойно.
  Об отце Кирюша вспоминала редко. Его образ расплывался в памяти, будто стертый дождем рисунок. Скандалы и ссоры остались где-то далеко, как неприятный сон, который не хочется пересказывать вслух. Мама почти не говорила о нем, а Кирюша не спрашивала. Зачем? Дома теперь было по-другому — шумно, тепло, спокойно. Конечно, иногда вспыхивали конфликты, но Андрей Викторович умел разрядить обстановку шуткой так, что вскоре все начинали смеяться.
  Каждый день приносил что-то хорошее, и казалось, что так будет всегда. А сейчас, лежа на жесткой сетчатой койке, Кирюша вдруг почувствовала, как к глазам подступают слезы. Она тосковала по своей удобной кровати в московской квартире, по школе, по домашним заданиям и даже по привычному шуму за окном.
  Раздалось шуршание, и на одеяло что-то упало. Кирюша с удивлением обнаружила конфету в яркой обертке. Прислушавшись к смеху и шепоту, она поняла, что всех угощает добродушная Ира: у нее сегодня был день рождения. Ира переходила от кровати к кровати босиком, в растянутой ночнушке, прижимая к животу кулек с карамельками, и счастливо улыбалась. Кирюша развернула конфету и сунула в рот.
  Спустя время на ее одеяле лежали уже ириски и несколько карамелек. Конфеты таяли во рту, оставляя сладкое послевкусие, и настроение понемногу улучшалось.
 В спальне девочек царило оживление. Юлька начала рассказывать какую-то забавную историю, от которой все прыснули в ладоши, стараясь сдержать смех. Вдруг дверь распахнулась, и в комнату вошла сердитая Ёлка. Её голос прозвучал тихо, но твёрдо:
— Тишина! Всем спать!
Девочки мгновенно притихли. В комнате воцарилась тишина. За окном сонно гудела муха, где-то вдалеке звякнуло ведро, и снова все стихло.Теплый августовский день будто распластался над лагерем: пахло нагретой травой, пылью и деревянными стенами корпуса.
Кирюша закрыла глаза, чувствуя на губах сладкий вкус карамели. Она подумала, что забыла почистить зубы после сладкого, но вставать и идти во двор, где стояли умывальники, совсем не хотелось. Девочка едва заметно улыбнулась и незаметно для себя заснула.
Лагерь затих. Послеобеденный сон вступил в свои права.
В корпусе поскрипывали койки, за открытыми окнами лениво трещали кузнечики, а солнце все еще стояло высоко, слепя белую дорожку между корпусом и столовой.

  Ёлка решила сходить в сельпо и оставила физрука Ивана Иваныча за старшего. Тот подумал, что ничего не случится, если он прогуляется до озера с удочкой и оставит ребят на молодого учителя. Математик прилёг на кровать почитать книгу и сам не заметил, как задремал.

  Тишина повисла в спальне мальчиков. Валерка, как всегда, уснул первым — его дыхание было ровным и глубоким. Длинный никак не мог угомониться: ворочался на койке, отбрасывая одеяло то в одну, то в другую сторону.
— Сань, слышь, — прошипел он, толкая Малого локтем, — давай что-нибудь устроим!
Малой лениво приоткрыл глаза и зевнул:
— Да тихо ты… Ёлка же рядом.
— Какая Елка? Ушла она, — Длинный перекатился к нему и зашептал что-то на ухо. — Есть идея.
«Опять что-то затевают», — подумал Димка, сильнее вжимаясь в подушку.
  Длинный и Малой осторожно поднялись с коек, стараясь никого не разбудить. Сняли со спинок штаны и связали их в подобие веревки.
  Димка, притворявшийся спящим, наблюдал за ними через прищуренные веки. Сердце колотилось где-то в горле.
— Что бы еще придумать? — почесал затылок Малой.
— Давай кого-нибудь из девчонок вытащим во двор вместе с кроватью.
— Ага! — загорелся Саня. — Вот это будет номер.

Длинный тем временем подошел к Костику, который невозмутимо листал журнал.
— Костян, дело есть, — наклонился к нему Длинный. — Поможешь?
Тот даже глаз не поднял, только губы едва заметно дрогнули.
— Да, — ответил он и, кивнув в сторону Димки, добавил: — Бобрышев тоже не спит.
— Бобрик, давай с нами! — прошипел Малой.
— Куда? — Димка приподнялся на локте, стараясь говорить как можно тише.
— Увидишь, — подмигнул Малой.
По спине у Димки пробежали мурашки. Он быстро натянул штаны и встал рядом с остальными, незаметно сжимая пальцы, чтобы скрыть дрожь. Пацаны крадучись вышли в коридор. Доски под ногами тихонько постанывали, и каждый скрип казался Димке таким громким, будто сейчас распахнутся все двери сразу.

У двери женской спальни они остановились. Малой заглянул внутрь и хищно блеснул глазами:
— Кого берем?
  В комнате было полутемно и душно. На подоконнике дрожала полоска солнца, занавеска чуть шевелилась от слабого ветра. Девчонки спали: кто отвернувшись к стене, кто раскинув руки поверх простыни.
— Москвичку, — сразу предложил Длинный, указывая на ближайшую к двери койку, где спала Кирюша, укрывшись простыней с головой.
«Она со мной говорила в автобусе… и конфету предложила», — мелькнуло у Димки.
— Давайте не ее? — вырвалось у него.
Малой медленно повернулся.
— О, защитник нашелся, — усмехнулся Малой. — Может, хочешь на ее место лечь?
Жар ударил Димке в лицо.
«Сейчас они решат, что я слабак. Опять. Всегда так…»
— Я просто…
— Димон прав, — неожиданно поддержал его Костик. — Квас, кажется, к ней подкатывает.
— А что ей будет-то?
— Ну, не знаю… — хмуро заметил Костик.
Длинный и Малой переглянулись.
— Так, вы с нами или как?
У Димки скрутило живот.
«Если откажусь — вечером опять будут ржать. Если соглашусь…»
Он понял, что спорить бесполезно, и молча кивнул.
— Только тихо, — напомнил Костик.
— Все, тащим, — скомандовал Длинный. — Двое у изголовья, двое — в ногах.
  Димка машинально ухватился за металлическую спинку. Холодное железо неприятно легло в ладони. Он стиснул его так, что пальцы побелели.
«Я не хочу этого. Не хочу…»
  Кровать дрогнула, когда они подняли её. Кирюша что-то пробормотала во сне и беспокойно повернулась. Простыня сползла с её плеча, открыв край пижамы с медвежатами.
Димка задержал дыхание.
«Пусть она не проснется. Пусть не видит, что это я…»
Они двинулись к выходу. Кровать оказалась тяжелее, чем казалось. Металлическая ножка задела порог, и все четверо замерли.
В спальне кто-то сонно вздохнул.
— Пацаны, тише, — прошипел Костик.
У Димки вспотели ладони. Спинка начала выскальзывать, но он стиснул ее еще крепче. Если отпустит — грохот будет на весь корпус. Если не отпустит — придется идти до конца.
Они протащили кровать через коридор и вывалились на крыльцо. Солнце ударило в глаза сразу — бело и резко.
 После душной спальни воздух показался горячим и живым: пахло травой, речной водой и чем-то сладким из столовой.
Во дворе было пусто. Только умывальники поблескивали на солнце, да над дорожкой лениво кружили мошки.
Они вынесли кровать на середину двора и остановились, переглядываясь и едва сдерживая смех.
— Ну что, Бобрик, поздравляю, — Малой хлопнул Димку по плечу, — теперь ты с нами.
Димка посмотрел на спящую Кирюшу. Она лежала тихо, поджав ладонь под щеку, совсем не похожая на “москвичку” или чужую девчонку — просто спящая, беззащитная, ничего не знающая.
Где-то за спиной трещали кузнечики. Солнце грело макушку. А внутри у Димки странно ныло и теплело одновременно: он сделал что-то плохое — и впервые почувствовал себя не пустым местом.

   
 «Не как пустое место»
   Елена Борисовна возвращалась из магазина, едва удерживая  набитые сумки. Дышала тяжело, плечи ломило, пальцы ныли от ручек.
И вдруг во дворе она увидела кровать.
А на ней — маленькую фигурку под тонким одеялом.
Ёлка остановилась как вкопанная. Несколько секунд смотрела молча, не веря глазам.
На кровати лежала Бойцова.
Елена Борисовна бросила сумки прямо на землю и поспешила к девочке. Осторожно тронула её за плечо.
— Бойцова… ты почему здесь? — спросила она тише, чем собиралась.
  Кирюша вздрогнула и открыла глаза. Взгляд был мутный, сонный — она будто ещё не понимала, где находится.
— Не знаю… — прошептала она и растерянно огляделась.
   В этот момент из корпуса хрипло взвыл горн — тот самый, записанный на магнитофонную ленту. Звук прокатился по лагерю, цепляясь за стены корпусов, мокрые дорожки и пустые лавочки.
  Кирюша медленно приходила в себя. Последнее, что она помнила, — как лежала в своей кровати. А теперь под ней была чужая железная сетка, над головой — серое небо, а рядом стояла Ёлка с таким лицом, будто сейчас кого-нибудь разорвет.
— Вставай, — коротко сказала Елена Борисовна. — Быстро в корпус.
Кирюша послушно села, всё ещё не до конца понимая, что случилось.
Ёлка уже шла к корпусу — быстро, зло, почти не чувствуя усталости. В голове мелькали фамилии. Квасов. Смоловский. Климович. Может, ещё кто-то.
Горн всё хрипел и хрипел. Значит, скоро полдник. Значит, весь лагерь сейчас высыплет наружу. Значит, надо разобраться немедленно, пока виновные не растворились среди остальных.
  В корпусе уже шумели. Кто-то бегал по коридору, кто-то хлопал дверцами тумбочек, кто-то торопливо натягивал сандалии.
  Елена Борисовна вошла в спальню ребят и сразу начала спрашивать:
— Кто вынес Бойцову во двор?

Ответ был один: никто не видел, никто не слышал.
Или очень старательно делал вид.
С каждым ответом голос Ёлки становился суше. Ребята переглядывались, опускали глаза, прятали улыбки — и от этого она злилась ещё больше.
— Если виновные не признаются, — сказала она наконец, — наказаны будут все.
   Стало тихо. Никто не осмеливался смотреть ей в глаза.
Ёлка резко повернулась и пошла к комнате, где жили учителя-мужчины. Без стука распахнула дверь.
— Александр Сергеевич, что у вас тут творится?
Математик сидел на кровати — помятый, сонный, виноватый уже одним своим видом.
— Ничего… Задремал, — пробормотал он, явно выигрывая секунды.
— Задремал, — повторила Ёлка хмуро, глядя ему прямо в глаза. — Ты здесь для чего? А где Иван Иванович?
— Не знаю, — Марк замялся и опустил глаза.
Он и правда не знал, что отвечать.
— Посмотри на это безобразие! — Елена Борисовна махнула рукой в сторону двора. — Ребёнка вместе с кроватью вынесли на улицу, а вы тут спите!
После её слов в комнате стало тихо и тесно.
— Я всё равно найду виновного, — сказала она и вышла.
Из спальни мальчишек донёсся приглушённый смех.
Ёлка замерла. Потом резко открыла дверь.
Ребята торопливо развязывали длинную веревку, сплетенную из брюк. Руки ловко расправляли узлы, кто-то пытался запихнуть штанины под матрас, кто-то уже сделал вид, что просто стоит рядом.
— Квасов! Смоловский! Климович!
Голос Елены Борисовны резанул спальню, как свисток.
Она стояла в дверях, тяжело дыша, с раскрасневшимися щеками.
— Кто связал брюки? Кто вынес Бойцову? Опять вы?
Ребята затихли. Никто не смотрел ей в глаза.

Ёлка выпрямилась и окинула спальню тяжёлым взглядом. Она устала. Сначала магазин, тяжёлые сумки, потом кровать посреди двора, теперь — эти молчаливые лица. Ей хотелось одного: чтобы кто-нибудь признался, и можно было наконец закончить этот цирк.
— Если виновные не признаются, — сказала она уже устало, почти без угрозы, — наказаны будут все.
Валерка стоял с каменным лицом. На этот раз он и правда был ни при чём — и от этого злился ещё сильнее. Щёки горели. Он знал: сейчас всё равно подумают на него.
Всегда думают.
— А что сразу Квасов? — буркнул он. — Нашли крайнего. Я спал.
— Первое предупреждение, — устало сказала Ёлка.
Валерка сжал кулаки. Он открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но не успел.
Потому что вперёд вышел Димка.
Он вышел странно: не гордо и не дерзко — будто сам себя вытолкнул вперёд. Ноги словно не слушались, но он всё равно заставил их сделать шаг.
Димка Бобрышев.
Бобрик.
Тот самый мальчишка, которого обычно никто не замечал.
Ёлка подняла бровь.
— Это я придумал, — сказал Димка чуть дрожащим голосом. — Они просто помогали. Я виноват.
  Он сам не понял, зачем вышел. Просто увидел Валерку — красного, сжатого, готового взорваться, — и вдруг вспомнил себя. Он тоже так стоял. Только за него никто никогда не выходил. Никто не говорил: «Это я».
Может, сейчас он делал это не столько для Валерки, сколько для себя. Чтобы доказать: он не трус. Или просто чтобы всё закончилось. Чтобы Ёлка ушла и оставила их в покое.
— Бобрышев? — Елена Борисовна даже растерялась. — Ты?
Из всех — этот тихий, незаметный мальчишка?
— Но… почему?

Кирюша, стоявшая в стороне, посмотрела на Димку с искренним непониманием. Она знала его совсем мало, но ей показалось: он берёт на себя чужую вину.
Зачем?
— Зачем ты… — одними губами прошептала она.
Димка не ответил.
Ветка резко взяла его под руку — не нежно, а властно, словно заявляя: свой.
— Да, он! — громко сказала она. — Мы поспорили, сможет он или нет. Я, между прочим, проспорила.
  Ёлка посмотрела на неё, потом на Димку. Лицо у неё было такое, будто она не верила до конца, но сил вытаскивать правду клещами уже не оставалось.
— Ладно, — махнула она рукой. — После полдника разберёмся. Сейчас — все в столовую.
Она повернулась и вышла, не оборачиваясь.
  Тишина продержалась три секунды.
— Ты чего, дурак? — спросил Длинный без злости, почти растерянно. — Она бы ничего не доказала. Мы бы отмазались.
— Отмазались? — переспросила Ветка, не отпуская Димкину руку. — Это тебя бы, Вовочка, она и не тронула.
Длинный промолчал. Отвёл взгляд.
Малой хмыкнул, полез в карман и вытащил завернутый в салфетку кусок сахара — ещё с завтрака.
— Держи, Бобрик.
Он сунул сахар Димке в свободную руку.
— Ты это… нормально сделал.
  Валерка стоял у окна, отвернувшись к стеклу. Спина напряжённая, плечи подняты. Димка видел его отражение: губы сжаты, глаза бегают.
— Валер, — тихо позвал он.
Валерка не обернулся.
— Забери, — Димка протянул сахар в его сторону. — Я не голоден.
Малой хотел возмутиться — всё-таки это был его сахар, — но передумал.

Валерка медленно повернулся. Посмотрел сначала на сахар, потом на Димку.
— Оставь себе, — буркнул он. — Ты сегодня…
Он замялся, подбирая слово.
— Классно выступил.
Никто не засмеялся. Потому что от Валерки это прозвучало почти как извинение.
Кирюша сделала шаг к Димке.
— Я не знаю, зачем ты это сделал, — сказала она тихо, чтобы слышал только он. — Но спасибо.
Она улыбнулась.
Димка покраснел.
И вдруг сзади раздался голос Длинного — негромкий, будто сказанный через силу:
— Ладно, Бобрик. Ты это… молодец.
Димка не обернулся. Но плечи его чуть расправились.
В голове пронеслось: никогда раньше он не слышал от Длинного ничего хорошего. А теперь — «молодец». И кусок сахара. И рука Ветки на его локте. И Кирюшина улыбка.
Может, больших чудес и не бывает. Но сегодня что-то всё-таки сдвинулось.
Совсем немного.
Зато по-настоящему.
Ветка отпустила его руку.
— Пойдём на полдник, — сказала она просто. — Ты сегодня герой. А герои обязаны есть.
Все потянулись к выходу. Девчонки перешептывались, поглядывая на Димку. Уже по-другому. Не как на пустое место.

***
  Сырость висела в воздухе, пахло хлоркой. Где-то монотонно капала вода.
Ветка и Димка молча мыли полы в душевой. Димка тёр плитку слишком усердно — так, будто от этого зависело что-то важное. Смотреть на Ветку он не решался.
Он всё ещё был под впечатлением от собственного признания. От того, как все вдруг посмотрели на него иначе. От Валеркиного неловкого «классно выступил». От Длинного, который через силу назвал его молодцом.
И сильнее всего — от Ветки.
От того, как она взяла его под руку. Будто он был не Бобрик, не пустое место, не мальчишка сбоку, а кто-то свой.
— Спасибо, — наконец сказал он, не поднимая головы. — Что поддержала. Я думал, все смеяться будут, а ты…
Он замолчал. Слова путались и становились глупыми.
Ветка бросила тряпку в ведро и выпрямилась.
— Да ладно. Главное, Ёлка поверила.
Она сделала шаг ближе.
Димка замер со шваброй в руках.
— А знаешь, что самое смешное? — спросила Ветка тише.
— Что?
— Пацаны правда обалдели. Особенно Длинный. А Малой вообще сказал: «Во даёт Бобрик».
У Димки загорелись уши.
Ветка смотрела на него внимательно, почти ласково, но в этом взгляде было что-то слишком точное. Будто она уже поняла, куда нажать, чтобы он снова сделал всё, что нужно.
— Ты сегодня был не как обычно, — сказала она. — Настоящий.
Димка не знал, куда деть глаза.
Ветка легко поправила ему воротник. Движение было короткое, почти обычное, но Димка всё равно перестал дышать.
— Не бойся быть таким чаще, Димка, — сказала она почти шёпотом.
И вдруг быстро поцеловала его в щёку. Совсем легко. Почти несерьёзно. Так, будто это ничего не значило.
А для Димки — значило всё.
Ветка тут же отступила, подняла тряпку и снова принялась за пол.
— Ладно, хватит стоять. Доделываем.
Она говорила так, будто ничего не случилось.
  Димка остался посреди мокрого кафеля. Щека горела. В голове шумело. Он не мог понять: это была благодарность? Шутка? Обещание? Или Ветка просто так умеет — сказать одно слово, сделать один жест, и весь мир уже крутится вокруг неё.
   «Она поцеловала меня. Меня».
Он снова взялся за швабру, но руки слушались плохо.
  Слова Ветки звенели в голове: «Не бойся быть таким чаще».
И Димка вдруг понял, что хочет услышать их снова. Очень хочет.
Даже если ради этого придётся сделать что-нибудь ещё.


Наступил вечер. Костёр
  Солнце уже спустилось за горизонт, оставив на облаках тонкий розовый след. Небо над лагерем переливалось  оранжевым, сиреневым, густо-синим — таким цветом, какой бывает только в конце длинного летнего  дня.
Ребята стояли на вечерней линейке кто как: кто переминался с ноги на ногу, кто шептался, кто едва сдерживал смех. За день все устали, но усталость была приятная — поле, жара, дорога, столовая, пыль на кедах и чувство, что день прожит не зря.
  Учителя держались  чуть в стороне. Лица у них были серьёзные: и от этого сразу становилось понятно:  вечерняя линейка сегодня не просто для порядка.
Марк поднял руку. Шум постепенно стих.
— После завтрака Бойцова с Квасовым остаются в лагере, — объявил он громко. — Помогут на кухне. Повар заболел, так что надо будет поддерживать порядок. Возможно, послезавтра их сменят другие ребята.
  По рядам прошел легкий гул. Кто-то завистливо посмотрел на Валерку: не ехать с утра на поле казалось почти счастьем. Кто-то наоборот скривился — кухня представлялась душной, липкой  и бесконечной.
  Валерка сделал вид, что ему все равно, но по лицу было видно: новость ему скорее понравилась.
  Елена Борисовна шагнула вперед. Она оглядела ребят внимательным, строгим взглядом и заговорила медленно, чтобы никто ничего не пропустил:
— А после обеда Бойцова, Квасов, Смоловский, Климович и Бобрышев будут оформлять стенгазету. Надеюсь, вы справитесь.
  На это раз гул был уже другим —  недоуменным.
— Какая ещё стенгазета? — тихо спросил Длинный, наклоняясь к Валерке.
— Да кто ее знает, — пожал плечами Валерка. — Может, про наши трудовые подвиги.
— Про мои пусть крупным шрифтом, — буркнул Малой.
  Но тут Елена Борисовна снова подняла руку.
— И еще. После ужина будет костёр.
  Вот это подействовало мгновенно. Кто-то заулыбался, кто-то толкнул соседа локтем, кто-то мечтательно протянул: “О-о-о!” Все мысли о кухне, стенгазете и завтрашнем поле куда-то исчезли. Костер обещал совсем другое: темноту, искры, гитару, песни, шутки, возможность сидеть рядом с тем, с кем днем никак не получалось даже нормально поговорить.
  Линейка закончилась и ребята потянулись к столовой.

  После ужина лагерь изменился. Днем он был шумный, пыльный, обычный, а теперь стал таинственным.  В окнах корпуса вспыхивал свет, где-то хлопали двери, кто-то искал фонарик, кто-то бегал за курткой, кто-то спорил, кому нести дрова.
  К костровому месту шли почти всей толпой. Впереди учителя, за ними ребята. Трава темнела под ногами, воздух пах дымом. влажной землей и остывающим днем.
Когда костер наконец разгорелся, все сразу притихли. Огонь жил отдельно от всех. Трещал, вздыхал, выкидывал в темноту золотистые искры. Его свет то выхватывал лица, руки, колени, бревно, траву, то  снова отдавал все темноте.
  Валерка сел рядом с Кирюшей. Не вплотную, конечно. Так, будто случайно. Но все-таки достаточно близко, чтобы она заметила.
Подул ветер. Кирюша поежилась.
Валерка секунду помедлил, потом снял олимпийку и неловко набросил ей на плечи.
— Не мёрзни, москвичка, — буркнул он.
  Кирюша поправила воротник и улыбнулась.
— Спасибо, Валер.
— Не за что, — сказал он и сразу отвернулся к костру, как будто ничего не произошло.
  Недалеко от них Малой всё кружил возле Юльки. То садился, то вставал, то зачем-то поправлял ветки в костре, хотя его об этом никто не просил. Наконец он все-таки опустился рядом с ней на бревно, уперся локтями в колени и стал смотреть в огонь с таким видом, будто просто случайно оказался именно здесь. Через минуту он  незаметно придвинулся плечом к её плечу. Юлька повела бровью, но не отодвинулась.
  Ветка сидела чуть поодаль, обхватив колени руками. Время от времени она бросала быстрые взгляды на Длинного. Тот вместе с физруком таскал дрова к огню. Физрук — большой, широкоплечий, в тренировочных штанах — хлопнул его по плечу:
— Молодец, Климович. Из тебя бы хороший турист вышел.
Длинный расправил плечи. Бросил в огонь хворост. Искры взлетели вверх.
Ветка улыбнулась почти незаметно. Ей хотелось, чтобы он обернулся. Просто посмотрел. Пусть даже случайно.
Но Длинный не обернулся.
Физрук тем временем потянулся к гитаре, лежавшей на траве.
— Ну что, Климович, сыграешь чего-нибудь?
Длинный отмахнулся:
— Я не умею.
— Дрова таскаешь, а петь боишься? — усмехнулся физрук. Потом повернулся к Валерке: — А ты, Квасов?
— Я лучше снимаю, чем играю, — развёл руками Валерка. — И фотоаппарат в корпусе забыл. Вот досада. Так бы вас всех заснял.
Физрук посмотрел на него с интересом:
— Ты правда фотограф?
— Ну… учусь, — смутился Валерка.
— Учится он, — хмыкнул Малой. — Он нас всех скоро в газету сдаст.
— Тебя — только в раздел “Происшествия”, — быстро ответил Валерка.
Ребята засмеялись.
  Гитара перешла к Костику. Он взял её уверенно, даже слишком уверенно, и сразу ударил по струнам громким веселым боем. Песня получилась лихая, шумная, немного сбивчивая, зато все сразу оживились. Кто-то стал подпевать, кто-то хлопал в ладоши, Малой даже изобразил что-то вроде танца, не вставая с бревна. юлька смеялась, прикрывая рот ладонью.
  Когда Костик закончил,  физрук покачал головой.
— Ну кто так играет? Бой есть, а культуры нет.
  Костик зажал струны ладонью.
— Зато с душой.
— Душа у тебя есть, — согласился физрук. — А вот с ритмом беда. Получше-то нет никого?
Наступила пауза.
Ребята переглянулись. Кто-то усмехнулся, кто-то стал прятать глаза. Слушать гитару хотелось всем. Оказаться следующим — никому.
И тут из полумрака раздался тихий голос:
— Можно я… попробую?
  Все обернулись. У края кострового света стоял Бобрышев. Димка. Тот самый Бобрик, которого обычно почти не замечали. Который всегда держался чуть сбоку. Говорил редко, смеялся негромко и будто заранее извинялся за то, что занимает место среди остальных.
Костик удивленно поднял брови.
Малой шепнул:
— Бобрик?
Кто-то тихо фыркнул, но тут же замолчал: физрук посмотрел строго.
— Давай, Бобрышев, — сказал он и протянул гитару. — Удиви.
Димка взял ее осторожно, как берут чужую  дорогую вещь. Сел на свободное место, провел пальцами по струнам, прислушался. Подтянул один колок. Потом другой.
Ребята сначала переглядывались. Ждали неловкости. Ждали, что он собьется, что струна звякнет не туда, что можно будет тихонько хихикнуть и потом вспоминать: “Помнишь, как Бобрик играть полез?”
Но Димка не торопился. Он закрыл глаза на секунду — и взял первый аккорд.
Мелодия полилась тихая, щемящая, почти прозрачная. Не лагерная, не шумная, не для хохота. Совсем другая.
Ребята постепенно затихли.
Даже Малой перестал ерзать. Юлька повернула голову к Димке. Валерка смотрел на него так, будто пытался навести резкость. Кирюша прижала к себе олимпийку.
Димка пел негромко, но голос у него оказался удивительный  — чистый, чуть глуховатый, с какой-то взрослой грустью. Он не пытался перекричать костёр, не изображал артиста, не кривлялся. Он просто пел. И от этого песня становилась ближе, будто звучала не для всех сразу, а для каждого отдельно.
  Ветка сначала все еще искала глазами Длинного. Он сидел чуть в стороне, что-то говорил физруку и смеялся. Не на нее смотрел. Не для нее смеялся. Просто был  рядом с огнем, красивый и совершенно недосягаемый.
Ветка отвела взгляд. И сама не заметила, как стала слушать Димку.
Когда он закончил, несколько секунд никто не хлопал. Не потому что не понравилось — наоборот. Просто после песни осталась тишина, которую не хотелось сразу ломать.
Потом кто-то все-таки захлопал. За ним другой. Третий.
— Ничего себе, Бобрик, — сказал Валерка. И в голосе у него не было ни капли  насмешки.
Димка смущенно опустил глаза.
Малой в это время осторожно, как бы между делом, взял Юльку за руку. Юлька удивилась, покосилась на него, но руку не отдернула. Только  улыбнулась краешком губ.
Димка перехватил гитару удобнее и тихо сказал:
— Я ещё… могу.
Физрук кивнул.
— Давай.
На этот раз песня была другой. Медленнее, тяжелее. В ней будто говорилось о том, что все и так знают, но почти никогда не произносят вслух: что день заканчивается, что огонь когда-нибудь гаснет, что все проходит — даже самое теплое.
Кирюша замерла. Она узнала эту песню. Ромка, ее сводный брат, часто играл её дома. Сидел на кухне у окна, закинув ногу на ногу, держал гитару чуть боком, а волосы все время падали ему на лоб. Потом он уехал в армию, и дома стало тихо. Слишком тихо.
Кирюша вдруг остро почувствовала, как скучает. По Ромке. По запаху коридора, когда в духовке пекутся пироги. По своей комнате. По московскому двору. По дому, где все  еще недавно казалось обычным, а теперь стало далеким и почти невозможным.
А здесь были чужие ребята. Чужой лагерь. Поле, линейки, кухня, стенгазета. Ветка, которая всё время смотрела на Длинного. Валерка со своей неловкой заботой. И этот странный, незаметный Бобрик, который пел так, будто откуда-то знал  про нее все.
Про дом. Про тоску. Про этот костёр, который тоже когда-нибудь  догорит.
  Кирюша сглотнула комок в горле и крепче запахнула на плечах  Валеркину олимпийку.  Потом благодарно посмотрела на Валерку. Но Валерка ничего не заметил. Он смотрел на Димку, открыв рот.
  А Димка пел. Сначала кто-то подхватил совсем тихо. Потом второй. Потом третий. Малой запел, глядя на Юльку. Валерка подтянул уже увереннее.  Даже Длинный, вполголоса, но тоже запел.
  Кирюша оглянулась. Ребята вокруг пели хором. Негромко, нестройно, но дружно. Так, будто песня давно была их общей, школьной, дворовой, своей.
  Кирюша не знала, что многие слышали ее раньше — на концертах, на пленке, у старших ребят во дворе, от соседей, из открытых окон летними вечерами. Не знала, что для них эта песня тоже была чем-то вроде дома — только у каждого своего.
И вдруг Кирюша, москвичка, чужая здесь еще утром,   почувствовала себя удивительно тепло среди этих ребят. Ей захотелось остаться. Просто сидеть так, пока костер не догорит.
  Ветка не пела. Она слушала. Сначала она ещё косилась на Длинного. Он стоял у костра и голосил вместе со всеми — громко, весело,  не глядя на неё. Потом Ветка вдруг поняла, что уже давно не следит за ним. Она смотрела на Димку. На Бобрика.
  На того самого тихоню, над которым смеялись, которого не звали первым, не ждали, не замечали. А он сидел с гитарой у огня, закрывал глаза на трудных местах и пел так, что у нее по спине бежали мурашки.
  Ветка выпрямилась. Откинула волосы со лба. И вдруг ей стало странно оттого, что раньше она проходила мимо него, будто его вовсе не было.
  Последний аккорд замер в ночи. Снова наступила тишина. Потом кто-то крикнул:
— Бобрик, ты гений!
— А ну не ори, — лениво бросил физрук, но беззлобно. — И так слышно, что молодец.
  Валерка долго смотрел на Димку, будто видел его впервые. Потом встал, подошёл и протянул руку:
— Дай пять, Бобрик. Ты это… клёво.
Димка несмело стукнул своей ладонью по его ладони.
  Малой шепнул Юльке на ухо что-то. Та рассмеялась и легонько толкнула его плечом.
  А Ветка сидела и смотрела на Димку. Уже не отводя глаз.
Димка поднял голову. Встретился с ней взглядом — и сразу смутился.
— Спой ещё, — тихо попросила Ветка.
Он помолчал секунду. Потом улыбнулся краем губ.
— Ладно, — сказал. — Только одну. Последнюю.
  И снова взял аккорд. А костёр всё горел, разбрасывая искры в темное летнее небо.

Часть 4. Сделать шаг
Глава 1. Москвичка и картошка
Мокрая картошка лежала в алюминиевом ведре и поблёскивала в мутной воде. На кухне пахло подгоревшей кашей, сыростью и чем-то кислым, давно въевшимся в стены.
Кирюша сидела на табуретке рядом с Валеркой и держала нож так, будто ей выдали не кухонный инвентарь, а холодное оружие.
— Ты её чистить будешь или гипнотизировать? — спросил Валерка.
— Очень смешно.
  Картофелина выскользнула из пальцев, плюхнулась обратно в ведро и забрызгала ей белые штаны.
  Валерка хмыкнул.
— Всё. Москвичка проиграла картошке.
— Сам ты картошка.
— Я-то чищеная.
  Он работал быстро: раз — кожура ленточкой, два — глазок, три — картофелина уже голая, жёлтая.
  Кирюша покосилась на его руки и насупилась.
— Ты где этому научился?
— В жизни, — важно сказал Валерка. — У нас дома хочешь есть — не выпендривайся.
  Заведующая столовой — полная женщина с красным лицом и тугим пучком — подошла ближе. Она полминуты молча смотрела на Кирюшину картофелину, потом ткнула в неё пальцем.
— А глазки?
Кирюша моргнула.
— Чьи?
Валерка прыснул.
— Картошкины. У неё тоже душа есть.
— Эй ты, языком меньше работай, — сказала заведующая. — Глазки вырезать надо. Вот эти чёрные точки. Поняла?
— Поняла, — сказала Кирюша тише, чем хотела.
  Она попыталась вырезать глазок. Нож ушёл слишком глубоко, и вместе с глазком от картофелины отвалилась почти половина.
Валерка вытянул шею.
— Щедро. Прям по-московски.
Кирюша сжала губы.
— Зато наверняка.
— Ага. Ещё пару раз — и чистить будет нечего.
  Он забрал у неё картофелину, показал движение — короткое, ловкое, без хвастовства. Потом вернул.
— Вот так. Не пили её. Подцепляй.
  Кирюша попробовала снова. На этот раз глазок вылетел почти как надо.
— Во, — сказал Валерка. — Уже лучше.
— Отстань.
Но уголок рта у неё дрогнул.
  Заведующая кивнула на ведро.
— Закончите  с картошкой — пол вымоете.
Кирюша подняла голову.
— Мы?
— А кто? Пушкин?
Валерка тут же оживился:
— Пушкин занят. У него прополка моркови.
— Что ты сказал? — нахмурилась заведующая.
— Молчу.
Он, конечно, не молчал. Просто теперь говорил тише.

  Когда с картошкой покончили, Валерка притащил ведро воды. Кирюша бросила туда тряпку, подождала, пока та намокнет, вытащила и, не отжимая, накинула на швабру. С тряпки тут же потекло на пол.
  Заведующая всплеснула руками.
— Кто ж так моет?
Кирюша замерла.
— А что опять?
— Отжимать надо.
— Зачем? Всё равно пол мокрый будет.
  Валерка согнулся от смеха.
— Логика железная.
— Кто тряпку плохо отжимает, — строго сказала заведующая, — у того муж пьяницей будет.
  Кирюша вскинула голову.
— Не будет.
— Почему это?
— Потому что я замуж не собираюсь.
— Посмотрим лет через пять.
— И через десять не собираюсь.
  Валерка перестал смеяться. Посмотрел на неё уже без смешка, будто она сказала что-то не смешное, а важное.
— А полы кто мыть будет?
— Мужчины, — сказала Кирюша и отжала тряпку так яростно, что вода брызнула Валерке на кеды.
— Эй!
— Сам спросил.
— У вас дома правда мужики полы моют?
— Правда.
— И картошку чистят?
— Ромка чистит.
  Валерка помолчал.
— Это тот, который брат?
— Да. И что теперь?
— Ничего, — сказал он. — Повезло тебе.
  Кирюша хотела ответить что-нибудь бодрое, колкое, своё обычное, но не придумала. Только снова опустила тряпку в ведро.
  Валерка взял вторую швабру.
— Ладно, командуй. Раз у вас там мужчины по полам специалисты.
— Сначала отожми.
— Есть, начальник.
  Он вытянулся почти по-военному, но тряпку всё-таки отжал.
  Кирюша фыркнула.
— Валерка, ты невозможный.
— Зато полезный.
  Они домывали уже тише. Вода в ведре посерела, от пола потянуло мокрой тряпкой, и Кирюша вдруг поймала себя на том, что Валеркино «начальник» ей даже приятно. Глупо, конечно.
  Заведующая прошла мимо, остановилась и придирчиво посмотрела на мокрые полосы.
— Ну вот. Можете, когда не умничаете.
— Это она командовала, — сказал Валерка. — У них в Москве так принято.
— А он подчинялся, — сказала Кирюша.
  Заведующая фыркнула и ушла к плитам.
  Валерка подтолкнул ведро носком к выходу.
— Пойдём? А то сейчас ещё кастрюли вспомнят.
  Кирюша посмотрела на свои забрызганные штаны, на красные от воды пальцы и на ровные мокрые полосы на полу.
— Пойдём, полезный.
 Валерка расплылся в улыбке, но тут же сделал серьезное лицо.
— Слышь, москвичка.
— Что?
— Картошку ты всё равно режешь как диверсант.
  Кирюша подняла швабру как копьё.
— Беги.
  Он рванул к двери, и она впервые за весь день засмеялась по-настоящему — громко, не вовремя, посреди прокисшей столовой, где пахло подгоревшей кашей, мокрым полом и очищенной картошкой.

Глава 2. Газета для своих
  После обеда их загнали в маленькую комнату с облезлыми стенами, длинным столом и банками гуаши.
— Делаете отрядную газету, — сказала Ёлка. — Название есть. Девиз тоже. Вот и оформляйте. Только без безобразий.
Она ушла, но дверь оставила приоткрытой.
Малой сразу плюхнулся на стул.
— Ну всё. Конец свободе.
  Длинный зевнул.
— Газета — это для отличников. Москвичка, твой выход.
  Кирюша уже разворачивала ватман.
— Могу и без вас сделать.
— О, началось, — сказал Валерка. — Москва спасает совхоз.
Кирюша посмотрела на него так, что Валерка сразу стал чуть менее довольным.
— Валер, ножницы держать умеешь?
— Я многое умею.
— Тогда режь.
  Валерка полез в шкаф и вытащил стопку старых журналов. Сверху лежал «Крокодил» с зубастым крокодилом на обложке.
— Во! Красота. Тут рожи смешные.
  Малой заглянул ему через плечо.
— Этого клеим. Похож на Иваныча.
— Не похож, — сказал Длинный. — У Иваныча усы грустнее.

Димка сидел с краю и молча затачивал карандаши лезвием. Стружка падала на стол аккуратными завитками. Кирюша посмотрела на его руки.
— Дим, можешь буквы обвести? Ровно.
Он поднял глаза.
— Я?
— Ну не стена же.
  Димка взял синий карандаш. Сначала осторожно, потом увереннее провёл по контуру заголовка: «ЭВРИКА».
— Нормально, — сказал Валерка. — Даже красиво.
Димка тут же покраснел и уткнулся в лист.
Кирюша достала из рюкзака потрёпанную книжку по занимательной математике.
— Сюда задачу. Сюда ребус. А в угол — шифр.
Малой скривился.
— Ещё и думать заставит.
— Не заставлю, — сказала Кирюша. — Не справишься — просто шагай мимо.
— Это вызов?
— Это предупреждение.
Малой придвинулся ближе.
— Давай свою задачу.
Кирюша быстро написала:
«У трёх друзей было три яблока. Как разделить их так, чтобы у каждого было по яблоку и одно осталось в корзине?»
  Малой прочитал, почесал затылок.
— Никак.
  Валерка заглянул через плечо.
— Почему никак? Может, корзину тоже другу отдать?
  Кирюша улыбнулась.
— Одному дать яблоко вместе с корзиной.
  Малой хлопнул ладонью по столу.
— Нечестно! Это не математика, это жульничество.
— Это мышление, Смоловский.
— Во даёт, — протянул Валерка. — У неё даже жульничество с образованием.

  Длинный всё ещё изображал скуку, но уже вырезал из журнала карикатуру с тощей высокой теткой.
— Этого под Ёлку подпишем?
— Только попробуй, — сказала Кирюша.
— А что? Похож.
— Хочешь мыть полы до пенсии?
Длинный подумал и отложил картинку.
— Ладно. Подпишем: «Враг урожая».

  Работа пошла шумно. Малой спорил, куда клеить крокодила. Валерка вырезал неровно, зато быстро. Димка дорисовал к заголовку маленькие молнии. Кирюша сначала хотела поправить, потом передумала: молнии почему-то подошли.
  Через час ватман был весь в картинках, задачах, кривых подписях и пятнах клея.
— Ничего себе, — сказал Валерка. — Почти как настоящая.
— Конечно настоящая, — сказала Кирюша.
  Малой прищурился.
— Только крокодила мало.
— Тебя рядом поставим — будет достаточно.
— Бойцова, ты нарываешься.
— Я тренируюсь.

Валерка заметил в её рюкзаке кубик Рубика и сразу потянулся взглядом.
— Дашь?
Кирюша достала кубик и быстро повернула грани. Цвета мелькнули в руках, будто она не собирала кубик, а вспоминала знакомую песенку.
Щёлк, щёлк, щёлк — и кубик стал ровным.
Малой присвистнул.
— Фокус.
— Алгоритм, — сказала Кирюша.
— Опять математика? — спросил Валерка.
— Почти.

Он взял кубик осторожно, двумя пальцами.
— А если я сломаю?
— Тогда будешь должен новый.
— Где ж я его куплю? Дефицит.
— Значит, не ломай.

Валерка покрутил одну грань, потом вторую. Кубик сразу стал пёстрым и безнадёжным.
— Всё, — сказал Малой. — Умер.
— Сам ты умер, — буркнул Валерка. — Я думаю.
— Он думает, — хохотнул Длинный. — Не мешайте историческому моменту.
Кирюша засмеялась.

Валерка поднял на нее глаза.
— А тебя сфотографировать?
Она удивилась.
— Меня?
— Ну да. С газетой. И с кубиком. Типа умная.
— Типа?
— Ладно. Умная.
Он тут же смутился и дёрнул ремешок висевшего на груди фотоаппарата.
— Только я здесь не проявлю. Дома напечатаю.
Кирюша кивнула.
— Хорошо.
— На улице свет лучше, — сказал Валерка. — Тут ты будешь как подпольщица.
— А ты точно умеешь?
— Меня дед учил.
  После этих слов Валерка стал серьёзным. Даже Малой не пошутил.

Глава 3. Правила игры
  Вечером лагерь наконец перестал греметь ведрами, командами и дверями. На площадке скрипели качели-лодочки. Кирюша и Валерка раскачивались не слишком высоко, но делали вид, что вот-вот взлетят.
— Выше! — крикнул Малой со скамейки.
— Сам выше, — отозвался Валерка. — Тут техника нужна.
— Какая техника? Ты ногами болтаешь.
  Димка сидел рядом с гитарой на коленях и тихо перебирал струны. Он играл негромко, будто не для всех, а для себя. Но Малой услышал, оживился и сразу ткнул его локтем.
— Димон, а давай ту. Про рыжую.
— Сам пой, — тихо сказал Димка.
— А я что делаю?
 Малой вскочил, пригладил волосы и запел в сторону лужайки, где Юлька с Веткой играли в бадминтон:
Обязательно, обязательно
Я на рыженькой женюсь…

  Юлька сбилась, волан упал в траву.
— Дурак! — крикнула она.
— Это согласие? — спросил Малой.
— Это диагноз!

  Ветка засмеялась и толкнула Юльку плечом.
  Димка продолжал играть. Малой пел всё громче, Юлька краснела всё сильнее, а Длинный сидел на спинке скамейки и делал вид, что ему скучно. Получалось плохо: скучал он неубедительно и всё время поглядывал на Ветку.
  Кирюша спрыгнула с качелей.
— У вас тут каждый вечер концерт?
— По заявкам трудящихся, — сказал Валерка. Он тоже слез и снова взялся за кубик. — Только мне сейчас не до культуры. Я почти собрал.
  Малой заглянул ему через плечо.
— Ты просто одну сторону сделал.
— Это уже достижение.
— А остальные пять?
— Не дави на художника.
  Малой вернулся к скамейке, довольный собой. Из кармана у него торчал уголок старой колоды.
— У тебя карты? — заметила Кирюша.
  Малой быстро прикрыл карман ладонью.
— Нет.
— Саня.
— Ну карты. И что? Я ими не торгую.
Валерка оживился.
— Во! Давай в дурака.
— Скучно, — сказала Кирюша.
Все посмотрели на неё.
— Это тебе дурак скучно? — удивился Малой.
— Там думать почти не надо.
— Сейчас обидно было, — сказал Валерка.
  Кирюша села за старый стол.
— Давайте в «Кинга».
  Малой нахмурился.
— Это что еще за игра?
— Там надо считать очки. И думать.
— Опять считать, — простонал Валерка.
— Боишься?
— Я? Нет.
— Тогда садись.

Валерка сел первым. Малой вытащил колоду и шлёпнул её на стол.
— Только если нас Ёлка поймает, я вас не знаю.
— Ты сам карты принёс, — сказала Кирюша.
— Мало ли что я принёс. Может, для красоты.
  Кирюша пожала плечом.
— Там есть раздачи: не брать взятки, не брать червей, не брать мальчиков…
— Каких ещё мальчиков? — оживился Валерка.
— Вальтов и королей.
— А-а. А я уже испугался.
Длинный поднялся со скамейки.
— Я пас. У вас тут кружок юных счетоводов.
— Иди, иди, — сказал Малой. — Воланчик покидай.

  Длинный лениво пошёл к Ветке и Юльке. Ветка сделала вид, что не заметила, но ракетку переложила из руки в руку.
— Поиграем? — спросил он.
— С чего это вдруг? — ответила Ветка.
— А что нельзя?
— Можно, только я с подругой играю.
Длинный посмотрел на Ветку, потом на ракетку у нее в руках.
— Я вообще-то...
  Ветка замерла. Юлька, которая уже собиралась что-то сказать, вдруг заинтересовалась воланом.
— Не надо, Вов.
— Надо. Я тогда… — Он запнулся и сразу стал злым от собственной неловкости. — Я дурак был.
— Знаю.
— Я не хотел.
— Все так говорят, — усмехнулась Ветка.
— Я испугался, — Длинный опустил глаза.
— Ты? — Ветка посмотрела на него быстро, почти зло. — А я, значит, нет?
  Он молчал.
  Ветка сильнее сжала ракетку. На секунду показалось, что она сейчас скажет что-то резкое, такое, после чего уже точно ничего не склеить. Но она только выдохнула.
— Больше так не делай.
— Не буду.
— И не смотри так.
— Как?
— Ладно, — Длинный кивнул.
— И не “ладно”. Просто играй.
Он взял у Юльки ракетку.
— С какой стороны?
— С той, где тебе меньше достанется.
— То есть подальше.
— Соображаешь.
Юлька прыснула. Ветка бросила Длинному волан.
— Подавай.
  Длинный отошел на другую сторону площадки. Все вроде стало почти как обычно. Только Ветка больше не смеялась так легко, а Длинный впервые за вечер не пытался казаться скучающим.
 
  За столом остались Кирюша, Валерка, Малой и Димка.
— Значит так, — сказала Кирюша и взяла колоду. — Играем без денег, без желаний и без всякой ерунды. Только очки.
— Командует уже, — пробормотал Малой.
— Потому что вы сейчас начнете спорить.
— Мы? — возмутился Валерка.
— Ты особенно.
  Димка тихо улыбнулся.
  Кирюша раздала карты. Малой сразу схватил свои и прижал к груди.
— Не подглядывать!
— Кому ты нужен, — сказал Валерка.
— Кому надо, тому и  нужен.
  Первая раздача пошла шумно. Валерка каждый раз спрашивал, можно ли ходить этой картой. Малой ругался шепотом, потому что хотел ругаться громко. Димка терпеливо поправлял:
— Червей нельзя брать.
— Да я не беру, они сами лезут!
  Кирюша считала быстро. Она не просто смотрела в карты — она запоминала, что уже ушло. Валерка заметил и прищурился.
— Ты мухлюешь?
— Нет.
— Тогда почему у тебя лицо такое?
— Какое?
— Такое.
— Я просто думаю.
— Вот именно. Подозрительно.
  Малой выложил даму и довольно откинулся.
— Получите.
Димка тихо положил короля.
Малой открыл рот.
— Ты чего творишь, Бобрик?
— Играю.
Валерка захохотал.
— Всё, Санёк, тебя Бобрик убил.
— Ничего он меня не убил. Я стратегически отступил.
Кирюша записала очки на полях старой газеты.
— У тебя минус.
— Почему сразу минус?
— Потому что ты нахватал.
— Я не нахватал, я собирал коллекцию.
— Коллекционер, — сказал Валерка. — Штрафных очков.
  К концу партии Малой уже сидел красный, Валерка спорил с арифметикой, а Димка неожиданно выиграл одну раздачу так тихо, что не сразу понял сам.
— Дим, ты взял, — сказала Кирюша.
— Правда?
— Правда.
  Он посмотрел на свои карты и улыбнулся так, будто ему дали не взятку, а медаль.
Последние очки Кирюша считала вслух:
— Значит, у Малого двадцать восемь…
— У Валерки…
За спиной раздался голос:
— Интересно. Что именно Бойцова считает?
Ребята замерли.
У стола стоял Марк: лицо вроде строгое, но глаза не злые.
Малой первым спрятал карты под ладонь. Получилось так заметно, что все посмотрели именно на него.
— Смоловский, — сказал Марк, — если ты хотел сделать вид, что карт нет, то поздно.
Малой медленно убрал руку.
— Мы без денег.
— Очень рад.
— И без желаний, — добавила Кирюша.
Марк посмотрел на неё.
— Это должно меня успокоить?
— Ну… немного.
Валерка фыркнул.
Марк взял со стола листок с подсчётом.
— «Кинг»?
Кирюша кивнула.
— Там логика. Память. Вероятность. Ну… почти математика.
— Как математик я бы сейчас с тобой согласился, — сказал Марк. — А как классный руководитель должен сказать: карты убрали.
— Но мы же не на деньги, — сказал Валерка.
— Я понял. Но если это увидит Елена Борисовна, объяснять будете не вы. Я буду .
Малой сразу сунул колоду обратно в карман.
— Всё, нет карт.
Валерка прыснул.
Марк сложил листок с очками и вернул Кирюше.
— Придумайте что-нибудь без карт. Раз уж у вас тут клуб мыслителей.
— Шахматы есть? — спросила Кирюша.
— Одни. Без двух пешек и ферзя. И шашки.
— Пойдет, — сказал Валерка. — Я буду ферзём от шашек.
— Ты будешь пешкой, — сказал Малой.
— Сам ты пешка.
Марк покачал головой, но улыбнулся.
— Завтра после ужина подумаем, чем вас занять. Только без подпольного казино.
— Какое казино, Александр Сергеевич, — сказал Малой. — У нас даже выигрыша нет.
Кирюша подняла листок.
— Есть.
— Что?
— Я выиграла.
Малой застонал.
Валерка посмотрел на неё и усмехнулся:
— Ладно, формула твоя сработала.
— Какая ещё формула?
— Не знаю. Считать, молчать и всех обыграть.
Кирюша спрятала улыбку.
— Запомни. Пригодится.
Димка осторожно взял гитару. Валерка снова крутил кубик, делая вид, что вот-вот поймёт главный секрет.
А Кирюша сложила листок с очками пополам и убрала в карман.
Не потому, что выиграла.
Просто впервые за день правила были понятными.
И, кажется, работали.

Глава 4. Медленный танец

  Вечером девочки сложили косметику в общую кучу и начали прихорашиваться. В комнате пахло лаком, дешёвыми духами и чем-то праздничным — тем самым волнением, от которого все говорили чуть громче обычного и смеялись чаще, чем нужно.
— Дай лак, — попросила Кирюша.
— Только не разлей, — Юлька даже не обернулась. Она стояла у кровати, заваленной вещами. — Это мой любимый.
— Я аккуратно.
Пальцы дрожали едва заметно, но кисточка всё равно легла неровно. Розовая полоска блеснула на ногте и тут же расплылась к краю.
— Ой, — сказала Ира. — Ты палец к столу не клади.
— Я знаю.
Кирюша тут же положила палец к столу.
— Ну вот, — Юлька фыркнула. — Гений маникюра.
— Ничего страшного, — быстро сказала Кирюша и стала поправлять размазанный лак.

Юлька тем временем совершала сложный выбор. На кровати лежали юбка, две блузки, ремень, какие-то ленточки и ещё полрюкзака вещей. Наконец она выудила мини-юбку и блузку в горошек с коротким рукавом.
— Ну? — резко обернулась она. — Как вам?
Она покрутилась перед зеркалом, приподняла подбородок и улыбнулась своему отражению.
— Нормально, — сказала Юлька отражению таким тоном, будто имела в виду «здорово».
Потом довольно хмыкнула и бросила Ветке рубашку.
— На. А то пойдёшь как тракторист после смены.
— Между прочим, — Ветка достала из рюкзака комбинезон на лямках, — это очень модная вещь.
— Из спецовки.
— Была спецовка. Теперь искусство.
Она натянула комбинезон, заправила рубашку внутрь и подошла к зеркалу.
— Ну как?
— Жить можно.
— Спасибо, королева.

Кирюша надела белую майку, поправила светлые джинсы и осторожно посмотрела в зеркало. Простая. Почти незаметная. Такая, какую легко не позвать танцевать. Она пригладила волосы и попыталась улыбнуться.
— Нормально? — спросила она.
Ира скользнула по ней взглядом.
— Нормально.
Кирюша кивнула, будто этого было достаточно.
В потускневшем зале скрипели старые половицы. На стенах тускло мерцали огоньки гирлянд. Слышался гул голосов, смех девчонок, шорох платьев и быстрые шаги мальчишек, которые делали вид, будто случайно оказались рядом.
Музыка заиграла громче.
Кирюша сделала шаг, потом второй. Руки сами поднялись слишком высоко. Она тут же опустила их, оглянулась и снова подняла — уже ниже.
В фантазиях всё было легко: музыка сама подхватывала её, движения становились плавными, а люди смотрели не насмешливо, а с восхищением.
Здесь всё оказалось иначе.
Ноги жили сами по себе, ладони взмахивали рывками, сбиваясь с ритма. Каждое движение казалось слишком заметным, слишком неправильным.
— Не стой как на физкультуре, — сказала Ира.
— А как?
— Ну… как будто тебе хорошо.
Кирюша попробовала. Получилось так, будто ей срочно надо было уйти, но она забыла, в какую сторону дверь.
  Юлька вынырнула рядом — стройная, уверенная, уже привыкшая чувствовать себя звездой вечера. Остановившись около Ветки, она кивнула на Кирюшу и презрительно фыркнула:
— Твоя сестрица совсем танцевать не умеет.
Кирюша сделала вид, что не слышит. Только плечи у неё чуть поднялись.
Ветка посмотрела на неё, потом на Юльку.
— Ну что ты хочешь… она же книжный червь.
Кирюша сбилась с ритма.
— Я слышу, — тихо сказала она.
Ветка открыла рот, закрыла. Фраза уже вылетела, и обратно её было не затолкать. А сказать хотелось что-нибудь другое — не смешное, не колкое, а нормальное.
Юлька стояла рядом и ждала привычной усмешки.
— Да ладно тебе, — Юлька махнула рукой. — Мы же любя.
— Ага, — сказала Кирюша и отвернулась.

Музыка зазвучала громче. Девочки танцевали всё увереннее, растворяя Кирюшины робкие движения в общей суете. И всё же она по-прежнему чувствовала себя лишней — будто все вокруг живут по-настоящему, а она движется внутри вязкого сна, медленно и невпопад.
Дверь в дальнем конце зала скрипнула.
Двое парней вошли так, будто их ждали. Высокий рыжий — первым. За ним худой бледный, с руками в карманах.
В зале на секунду стало тише.
— Это кто? — шепнула Ира.
— Не наши, — ответила Ветка.
Юлька приподнялась на цыпочки.
— Смотрите, какие мальчики.
— Юль, не начинай.
— А что? Может, пригласят.
— Они не похожи на тех, кто спрашивает разрешения.

Рыжий остановился, обвел зал взглядом и улыбнулся — не всем, а самому себе. В его улыбке не было тепла. Только самодовольный интерес: до какой черты ему сегодня позволят дойти.
— Дискотека, значит, — сказал он.
Паштет хмыкнул.
— Детский сад.
Костик у магнитофона поднял руку:
— Сейчас медленный танец!
— О-о-о! — протянули девчонки.
Смех стал тише. Кто-то пригладил волосы. Кто-то сделал вид, что ему всё равно. Зал наполнился шёпотом и осторожными шагами.
— А где учителя? — спросила Ира.
— Испарились, — ответила Юлька. — Пользуйтесь моментом.
Ветка оглянулась.
Кирюша стояла ближе к стене и разглядывала носки своих кроссовок.
Взгляд Рыжего остановился на ней. Кирюша сразу перестала притворяться, что рассматривает пол.

Димка, стоявший у стены, поправил очки.
Увидел, как Рыжий двинулся к Кирюше, и шагнул наперерез раньше, чем успел испугаться окончательно.
Сердце у него билось так громко, что он почти не слышал музыку.
— Кира, — начал он, — ты… это…
Ира наклонилась завязать шнурок.
— Осторожно! — крикнула она.
Димка споткнулся. Толчок, шум, чей-то вскрик. Перед глазами мелькнул огненно-рыжий затылок.
Рыжий резко обернулся.
— Ты чё, оборзел совсем?!
Музыка всё ещё играла. Но вокруг вдруг стало тихо.
Димка замер.
— Я… нечаянно.
— Нечаянно? — Рыжий шагнул ближе. — Слышь, умник. Скажи: «Дядь, прости засранца».
Кто-то хихикнул и тут же замолчал.

Димка поправил очки, но пальцы соскользнули с дужки.
— Я же сказал, нечаянно.
— Не слышу.
Кирюша стояла рядом и чувствовала, как у неё сжимается горло. Ей хотелось отступить к стене, раствориться в толпе, сделать вид, что ничего не происходит.
Потом увидела Димкино лицо.
И открыла рот раньше, чем успела передумать.
— Отстань от него, — сказала она.
Рыжий повернулся к ней.
— А ты кто?
— Никто.
Ветка резко посмотрела на Кирюшу.
— Кир…
— Чего? — Рыжий усмехнулся. — Смелая?
— Перебьешься, — сказала Кирюша. — Он извинился.
— Он не извинился. Он промямлил.
— А ты не учитель русского.
В зале кто-то тихо сказал:
— Ого.
Димка побледнел.
— Кира, не надо.
— Молчи, — бросил Рыжий.
— Сам молчи, — сказала Ветка.
Юлька схватила её за рукав.
— Ты чего? За Бобрика заступаешься?
Ветка медленно повернулась к ней.
— Заткнись.
Юлька отпустила рукав.
Рыжий толкнул Димку плечом. Не сильно, но достаточно, чтобы Димка отступил, зацепился ногой и сел на пол. Очки слетели рядом.
Кирюша ахнула.
— Ты совсем псих?!

Димка нащупал очки. Одно стекло было в пыли. Это было не столько больно, сколько невыносимо стыдно. Он поднял голову и встретился взглядом с Кирюшей. В её глазах была тревога — не жалость, а именно тревога. И от этого стало одновременно хуже и легче.

Ветка шагнула к Рыжему.
— Наших бьют! — крикнула она так громко, что Костик у магнитофона дёрнулся и выключил музыку.
Тишина ударила по ушам.
— Чего орёшь? — Рыжий поморщился.
— Потому что ты тупой!

Кирюша сорвалась с места.
В коридоре было темнее, чем в зале. За спиной слышались голоса:
— Не лезь!
— Сам не лезь!
— Отойди от него!
— Да пустите!
Она бежала, цепляясь плечом за стену. Сердце стучало в горле. Страх ещё был, но под ним уже холодело что-то другое.
На площадке стучал баскетбольный мяч.
— Пас! — крикнул Валерка.
— Сам возьми! — Малой резко ушёл в сторону.
Физрук перехватил мяч и засмеялся.
— Учиться вам ещё и учиться. Это называется опыт.

— Там драка! — Кирюша вылетела на площадку и остановилась, хватая воздух. — Димку бьют!

Мяч ударился о землю и укатился.
Валерка сразу перестал улыбаться.
— Кто?
— Чужие. Рыжий какой-то. И ещё один.

Валерка посмотрел на неё внимательнее.
— Тебя не тронули?
Кирюша мотнула головой.
— Нет. Димку.

Физрук уже шёл.
— За мной. Быстро.
— Бобрика? — Малой переглянулся с Длинным.
— Наших, — коротко сказал Валерка.
— Тогда бегом.

Они рванули через двор. Не то чтобы им была особенно дорога судьба очкарика. Бобрика можно было дразнить своим. Иногда. Несправедливо. Но своим. Чужим — нельзя.

У крыльца к ним присоединился Марк. Математик будто возник из ниоткуда и тут же занял место рядом с бегущими.
— Что случилось?
— Драка в зале, — сказал физрук.
Марк ускорил шаг.
— Только без геройства.
— Это вы Квасу скажите, — выдохнул Малой.
— Я всё слышу, — сказал Валерка.

Когда они вбежали в зал, всё уже смешалось. Гирлянды мигали над головами, девчонки жались к стенам, Костик стоял у выключенного магнитофона и растерянно держал руку на кнопке.

В центре зала Ветка держала Паштета за рукав.
— Пусти, мелкая!
— Сам отвали!
Длинный попытался встать между ними, но не схватил Ветку, только выставил руку перед ней.
— Ветк, отойди.
— Сам отойди!
— Я тебя не держу, — пробормотал он. — Его.
Паштет рванулся.
— Да разойдитесь вы!

Димка сидел у стены с очками в руках. Кирюша замерла в дверях и сразу нашла его взглядом.
— Дим!
— Нормально, — сказал он слишком быстро.

Валерка прошёл к Рыжему.
— Наших не трожь.

Рыжий посмотрел на него сверху вниз.
— Страшно-то как.
— Тебе сейчас будет.
— Квасов! — рявкнул физрук. — Назад.
Но Рыжий шагнул первым. Валерка не отступил.
В следующий миг всё произошло рывком: кто-то вскрикнул, кто-то рванулся вперёд, кто-то попытался удержать. Малой бросился к Валерке, Длинный схватил Паштета поперёк плеч, Ветка отпрыгнула к стене.
— Хватит! — кричала Кирюша. — Хватит!
— Да разнимайте же! — завизжала Юлька.

На мгновение зал превратился в тесный, душный комок чужих тел и голосов. Никто уже не выглядел смелым или красивым. Все были испуганными, злыми и слишком маленькими для этой внезапной взрослой жестокости.
— Стоять! — голос Марка перекрыл всех.
Физрук оказался между ребятами. Марк крепко взял Рыжего за ворот.
— Достаточно.
Рыжий дернулся.
— Руки убрал.
— Сам уберешься. Сейчас.

В дверях появилась Ёлка.
— Что здесь происходит?
Никто не ответил.

Она посмотрела на Димку, на Валерку, на Кирюшу, на чужих парней. Лицо у неё побелело, губы сжались.
— Я милицию вызову.
Паштет сразу перестал дёргаться.
— Мы уже уходим.
— Вот и идите, — сказал физрук. — Ноги в руки и пошли.

Марк подтолкнул Рыжего к выходу. Тот обернулся к Валерке.
— Встретимся на узкой дорожке.
Валерка, всё ещё держась за нос, усмехнулся:
— Заблудишься.
Паштет скорчил страшную рожу, но вышло жалко. Он поспешил за Рыжим.
Дверь хлопнула.
В зале остались сбитое дыхание, шорохи и выключенный магнитофон.

Прошла пара минут.
— Во дела, — Валерка первым обрёл дар речи. — Какой дурак этих идиотов пустил?
Ёлка тоже пришла в себя. К ней вернулось плохое настроение.
— Ну что, довольны? А без драки никак нельзя было обойтись? Вы что, не догадывались, чем это может кончиться?
— А чё? — возмутилась Ветка. — Смотреть, как они Бобрика бьют?
— Надо было попытаться решить конфликт мирным путём. Господи, Квасов! — Ёлка всплеснула руками, глядя на Валерку. — Ну что мне с тобой делать?
— А я что? Я пришёл, а он…
— Мы не виноваты, — сказала Кирюша.
Она сказала это тихо, но в голосе дрогнуло такое отчаяние, что Димка поднял на неё глаза.
— Бойцова, я тебя не спрашиваю! — Ёлка слегка повысила голос.
Кирюша замолчала.
— Она правду говорит, — вдруг сказал Димка.
Все посмотрели на него.
Он поднялся, поправил очки.
— Я споткнулся. Рыжий начал. Кира сказала ему отстать. Ветка тоже. Потом…
— Потом вы устроили балаган, — перебила Ёлка.
— Нет, — сказал Димка.
Слово вышло негромким, но почему-то остановило всех.
Ёлка нахмурилась.
— Что — нет?
— Не балаган.
Валерка взглянул на него с удивлением.
Ветка тихо присвистнула.
— Вот это Бобрик.
— Хватит, — сказал Марк. — Елена Борисовна, сейчас не время.
— Не время? — Ёлка всплеснула руками. — Они позорят честь школы!
— У них сейчас руки трясутся, — Марк кивнул на ребят. — Вот с этого и начнём.
Ёлка замолчала.
Физрук посмотрел на Валерку и Димку.
— В медпункт. Оба.
— Да я нормально, — сказал Валерка.
— Это не вопрос.
— У меня только…
— Квасов.
— Иду.
Димка сделал шаг за ним.
Кирюша тихо спросила:
— Очки целые?
Он посмотрел на неё.
— Кажется.
Димка вдруг улыбнулся. Совсем чуть-чуть.
— Спасибо.
— За что?
— Ну… за «перебьёшься».
Кирюша тоже едва заметно улыбнулась.
— Он правда перебьется.
Малой посмотрел вслед ушедшей Ёлке и покачал головой.
— Простая, как пять копеек. Сама бы попробовала договориться.

Ветка подошла к ним.
— Бобрик, ты сегодня почти человек.
— Спасибо, Вет. Я всю жизнь мечтал.
— Не зазнавайся.
Юлька стояла в стороне и теребила край блузки. Обычно в такие минуты она уже нашла бы, что сказать — смешное, колкое, такое, чтобы все снова посмотрели на нее. Но сейчас слова не находились.
— Вет…
— Что?
— Я же не знала…
— Ты никогда не знаешь. Ты просто говоришь.
Юлька опустила глаза. Впервые за день ей нечем было прикрыться.

***
После отбоя девочки улеглись в кровати.
Комната постепенно стихала, но тишина не приносила покоя. Она была не мягкой и сонной, а напряжённой — как после грозы, когда дождь уже прошёл, но воздух всё ещё пахнет сломанными ветками. У этого вечера тоже был вкус: пыльный, железный, злой.
Сначала все шептались разом.
— А Рыжий видел, как Марк его взял?
— Он чуть не поседел.
— Да ладно, он рыжий.
Кирюша лежала под одеялом и смотрела в темноту. Книга с фотографией Ромки была под подушкой. Она знала это на ощупь: уголок обложки упирался в ладонь.
— Вот из-за таких москвичек всё и происходит, — сказала Юлька.
Шепот в комнате притих.
Кирюша медленно повернула голову.
— Из-за каких?
— Ну… — Юлька замялась. — Я не про тебя.
— А про кого?
— Вообще.
Юлька натянула одеяло до подбородка.
— Да ладно тебе. Шутка.
— Не смешно.
— Москвичка — в попе спичка, — всё же хихикнула Юлька, но уже не так уверенно, как днем.
Кирюша отвернулась к стене.
— Заткнись, дура.
— Сама дура.
— Юль, хватит, — сказала Ветка.
— А ты теперь с ней?
— Я теперь с головой.
Юлька фыркнула, но больше ничего не сказала.
Кирюша достала из-под подушки книгу. Фотография Ромки лежала между страницами. Она вытащила её и прижала к себе. Маленький прямоугольник бумаги в темноте казался чем-то, что не предаст, не засмеётся и не отвернётся.
Край кровати чуть прогнулся.
Кирюша не испугалась. Она сразу поняла, кто это.
— Грустишь? — спросил Ромка.
— Только приехали, — сказала Кирюша. — А они уже все достали.
— Все-все?
— Почти.
— Ветка тоже?
Кирюша помолчала.
— Ветка сегодня крикнула: «Наших бьют».
— Значит, не совсем достала.
— Она перед этим сказала про книжного червя.
— А ты что?
— Сделала вид, что не слышу.
— Плохо получилось?
— Очень.
Ромка тихо засмеялся.
— А Димка?
— Что Димка?
— Он сказал спасибо?
Кирюша накрыла фотографию ладонью.
— Сказал.
— Ну вот.
— Что «ну вот»?
— День не совсем пропал.
Кирюша шмыгнула носом.
— Ромк.
— А?
— Всё наладится?
Он не ответил сразу.
— Не знаю, — сказал он наконец. — Но ты сегодня не спряталась.
Кирюша посмотрела на темный потолок.
— Я очень хотела.
— Но не спряталась.
За стеной кто-то кашлянул. Ветка перевернулась на другой бок. Юлька шумно вздохнула, будто всем своим видом показывала, что спит.
Кирюша убрала фотографию обратно в книгу и спрятала её под подушку.
— Спокойной ночи, — прошептала она.
— Спокойной, — ответил Ромка.
Край кровати стал ровным.
Кирюша закрыла глаза.
Завтра наверняка снова будет неловко. Димка будет поправлять очки. Ветка — делать вид, что ничего особенного не случилось. Юлька, может быть, опять ляпнет какую-нибудь гадость. Валерка будет держаться так, будто разбитый нос — пустяк, хотя всё равно посмотрит на Кирюшу чуть дольше, чем на остальных.
Но сегодня Кирюша уже знала: если станет совсем плохо, она сможет открыть рот.
Странное знание.
Страшное.
И всё-таки тёплое.


Глава 5. Своими силами
  Утром на линейке все стояли тише обычного.
  Даже Малой не шептался. Длинный сонно жмурился, но не зевал во весь рот, как обычно. Валерка время от времени трогал нос и делал вид, что просто чешется, хотя нос у него распух и был подозрительно красный.
Кирюша стояла рядом с Веткой и смотрела в землю. Правую ногу она чуть отставила назад — так было удобнее, и колено меньше ныло после вчерашней беготни. Под кроссовками лежала сухая сосновая иголка, сломанная пополам. Кирюша разглядывала её так внимательно, будто от этого зависело, будут сегодня ругать всех или только тех, кто вчера оказался в зале.
После ночи в комнате всё вроде бы было как всегда: Юлька снова искала расчёску и обвиняла всех вокруг, Ветка молча завязывала шнурки, Ира умывалась ледяной водой и визжала на весь лагерь.
Только у Кирюши внутри осталось это новое, странное знание.
Страшно, конечно.
Но теперь оно было с ней.

  Ёлка вышла вперёд, и Кирюша сразу поняла: плохо уже начинается.
— Из-за вчерашнего безобразия, — сказала Ёлка, глядя поверх голов, — дискотека отменяется.
  По рядам прокатился недовольный вздох.
— Местных больше не пускаем. И предупреждаю сразу: ещё один такой фокус — и характеристики будут соответствующие.
  Малой тихо присвистнул.
— Тихо, — бросил физрук.
Ёлка продолжила:
— Если кто-то решил, что здесь двор, подворотня или вокзал, то сильно ошибся. Это школьный трудовой лагерь. И пока вы здесь, отвечать за вас придётся нам.
— Да я всё равно в путягу уйду! — вдруг крикнул Валерка.
  Слова вылетели резко, будто он не собирался их говорить, но они сами прорвались наружу. Несколько человек обернулись. Длинный толкнул Валерку локтем, но поздно.
  Ёлка посмотрела на него.
— Квасов, — сказала она спокойно, даже слишком спокойно, — хорошую характеристику в ПТУ тоже надо заслужить.
  Валерка нахмурился и отвернулся.
  Кирюша заметила, как у него дернулась скула. Вчера он стоял перед Рыжим так, будто ничего не боялся. А сейчас вдруг стал обычным: злым, уставшим, с разбитым носом и с обидой, которую некуда было деть.
  Марк, стоявший чуть в стороне, кашлянул.
— Елена Борисовна, можно?
  Ёлка бросила на него взгляд: только не начинайте. Но промолчала.
— Раз танцев не будет, — сказал Марк, выходя вперёд, — значит, устроим концерт.
  Валерка перестал трогать разбитый нос и посмотрел на него так, будто слово «концерт» было личным оскорблением. Потом носком кеда отбил по земле два коротких удара — почти в ритм, сам того не заметив, — и тут же поставил ногу как попало: хмуро, по-хулигански.
  Все посмотрели на математика.
— Концерт? — переспросил Малой. — Мы что, артисты?
— После вчерашнего ты у нас почти каскадёр, — сказала Ветка.
Кто-то прыснул. Даже у Валерки уголок рта дрогнул.
Марк сделал вид, что не услышал.
— Концерт своими силами. Без местных, без магнитофона в углу и без героических драк. Поёте, читаете, показываете сценки, танцуете. Что угодно. Но участвуют все.
— Все? — уточнил Длинный.
— Все.
— А если у человека нет таланта? — спросил Малой.
— Значит, покажет отсутствие таланта, — сказал Марк. — Это тоже, между прочим, производит впечатление.
Снова засмеялись. На этот раз громче.
Ёлка поджала губы. Видно было, что идея ей не очень нравилась, но ещё меньше ей нравилось, что ребята снова начали оживать.
— Только без глупостей, — сказала она.
— Глупости — понятие растяжимое, — пробормотал Малой.
— Молчать, — сказал физрук.

  После линейки всех отпустили готовиться.
Сначала никто не понял, к чему именно. Ребята слонялись по двору, спорили, смеялись не к месту и размахивали руками, будто номер можно было придумать силой жестов.
Кто-то сразу заявил, что будет зрителем. Марк услышал и сообщил, что зрителей у них уже хватает: Елена Борисовна, физрук и он сам.

  К обеду концерт стал почти настоящим.
У окна Ира с Галей спорили про песню так громко, будто выбирали не номер, а судьбу человечества.
— Говорю тебе: «Гляжусь в тебя, как в зеркало», — настаивала Ира.
— Нет! Лучше «Море, море»!
— У тебя на «море» голос тонет.
— У тебя на «зеркале» уши вянут!
  Рядом кто-то сочинял частушки. Получались в основном неприличные, поэтому Ёлка три раза проходила мимо с предупреждающим лицом.
  Ветка быстро собрала вокруг себя девчонок.
— Значит так: шаг, хлопок, поворот. Нет, Юль, не как на параде. Кать, ты опять вперед лезешь. Свет, руки не бросай, они тебе ещё пригодятся.
  Она показала движение — легко, почти небрежно: шаг, перенос веса, поворот. Так, будто тело само все знало заранее. У остальных получалось хуже, но все смеялись и пробовали снова.
  Кирюша постояла рядом. Потом ещё чуть ближе. Попробовала повторить за Веткой — на повороте правая нога неприятно дернула, и Кирюша сразу сделала вид, что просто поправляет носок.
— А мне куда? — спросила она негромко.
  Ветка не услышала. Или сделала вид, что не услышала. Она как раз объясняла Юльке, что поворот — это не нападение локтем на соседку.
  Юлька поймала Кирюшин взгляд и сразу отвернулась, будто Кирюша была не девчонкой из их комнаты, а лишней табуреткой посреди зала.
  Кирюша кивнула сама себе, будто ей только что всё объяснили.
«Ладно, — подумала она. — Не больно-то и хотелось».
И отступила: сначала осторожно, чтобы не прихрамывать заметно, потом быстрее.

  Она отошла к окну, где Ира и Галя всё ещё делили песни, но там было не лучше. Ира держала воображаемый микрофон и пела так громко, что Кирюша сразу поняла: третьей её туда не возьмут. Галя размахивала руками и доказывала, что «Море, море» — это красиво, потому что там душа.
  Кирюша постояла ещё немного. Её никто не прогнал. Но и не позвал. От этого было хуже всего. Она вышла во двор и почти сразу увидела Димку. Он сидел на старой скамейке под деревом и читал «Роман-газету». Журнал он держал близко к лицу, а очки сползли на самый кончик носа.
  Кирюша села рядом и вздохнула так громко, что Димка оторвался от страницы.
— Как дела? — спросил он.
— Девчонки меня не берут.
  Димка посмотрел в сторону зала.
— Совсем?
— Ветка делает вид, что занята. Юлька делает вид, что меня нет. Остальные делают вид, что так и надо.
— А ты к парням иди, — сказал Димка.
  Кирюша повернулась к нему так резко, будто он предложил ей выйти замуж за физрука.
— Шутишь, что ли?
— Нет.
— Я к парням?
— Ну да.
— С чем?
— С номером.
— С каким ещё номером?
Димка пожал плечами.
— Не знаю. Ты же умная. Придумай.
Кирюша нахмурилась.
— Это не помогает, когда надо петь или танцевать.
— Зато помогает придумать что-нибудь, где петь и танцевать будут другие.
  Кирюша хотела обидеться, но не смогла: Димка сказал это не зло, а так, будто предлагал решение задачки. Дано: девчонки не берут. Дано: петь она не хочет. Танцевать — тем более. Требуется найти выход, желательно без Ветки и Юльки.
  Она посмотрела на зал, потом на Димку, потом туда, где за деревьями слышалась гитара.
  Кирюша медленно выпрямилась.
— А если…
Димка насторожился.
— Что?
— Если сделать номер, который девчонки точно не смогут забрать себе?
Димка закрыл журнал пальцем, чтобы не потерять страницу.
— Это какой?
 Кирюша посмотрела на него. В глазах у неё появилось выражение, от которого Димке сразу стало тревожно.
— Пойдём.
— Куда?
— К парням.
— А я зачем?
— Ты тоже парень.
Димка вздохнул.
— Вот теперь мне страшно.

Кира-балерина
  За углом Валерка, Длинный и Малой оккупировали качели. Малой бренчал на гитаре. Валерка подпевал мимо нот и был этим совершенно доволен. Точнее, пел он мимо нот, зато ногой почему-то попадал в ритм безошибочно. Качели под ним едва заметно ходили вперёд-назад. И вся эта разваленная поза вдруг получалась не совсем разваленной.
Кирюша успела это заметить раньше, чем Валерка увидел её. А увидев — сразу перестал качаться…
Длинный сидел на перекладине, вытянув ноги, и смотрел куда-то поверх деревьев с таким видом, будто думал о вечном. На самом деле, скорее всего, он просто хотел есть.
  Рядом с Валеркой устроился кот. Он лениво щурился и явно считал, что концерт уже идёт, причём специально для него.
  Кирюша подошла ближе. Малой перестал играть не сразу. Сначала он доиграл последний аккорд, потом ещё один лишний, потом посмотрел на неё.
— Чего?
Кирюша почувствовала, что сейчас лучше не мяться. Если начать издалека, они успеют отказаться еще до того, как поймут, от чего именно.
— Идеи насчёт номера есть?
Валерка чуть усмехнулся.
— А у тебя?
— Есть.
— Опасно звучит, — сказал Малой.
  Димка остановился за Кирюшиной спиной и сделал вид, что он просто проходил мимо. Получилось плохо.
— Есть один номер, — проговорила Кирюша. И сразу пожалела, что начала.
— Ну? — Валерка качнул качели носком.
Красиво качнул. Не сильно, не грубо — ровно настолько, чтобы качели послушались.
Кирюша почему-то разозлилась: у него даже качели слушались лучше, чем у нее собственная нога.
— Балет.
Малой перестал улыбаться.
— Всё. Я умер.
Длинный медленно повернул голову.
— Нам конец.
— Не балет-балет, — быстро сказала Кирюша. — Пародия.
— Пародия на что? — спросил Валерка.
Кирюша набрала воздуха.
— На «Лебединое озеро».
На несколько секунд стало тихо. Даже кот открыл один глаз.
Малой посмотрел на Длинного. Длинный — на Валерку. Валерка — на Кирюшу.
— Ты сейчас серьёзно хочешь поставить нас в юбки? — спросил он.
— Не в юбки, — сказала Кирюша. — В костюмы.
— Это хуже, — сказал Малой.
— Там несложно. Надо выйти, взяться за руки крест-накрест и сделать несколько движений. Это называется «Танец маленьких лебедей».
— Маленьких? — переспросил Длинный и посмотрел на Валерку.
— Не начинай, — сказал Валерка. — Я, между прочим, фотограф. Меня нельзя в лебеди.
— Можно, — сказала Кирюша. — Ты будешь самый гармоничный лебедь.
— А Димон? — спросил Валерка.
Димка сразу напрягся.
— Я вообще-то не соглашался.
— Он будет самый музыкальный лебедь, — сказала Кирюша.
— А я? — спросил Длинный.
— Самый высокий.
Длинный подумал.
— Логично.
— А я? — спросил Малой.
— Самый веселый лебедь.
Валерка склонил голову набок.
— А ты сама что будешь делать?
Кирюша замялась.
— Показывать. И танцевать тоже.
— Ты же сама говорила, что танцевать не умеешь.
Она покраснела.
— Поэтому это будет пародия.
Малой прыснул.
Валерка смотрел на неё внимательнее, чем раньше. Не насмешливо. Просто будто пытался понять, зачем ей это так нужно. Кирюша уже приготовилась к хохоту, к «ну ты даёшь», к чему-нибудь про балерин.
Но Валерка вдруг спросил совсем другое:
— Девчонки не взяли?
Кирюша пожала плечами.
— Я сама ушла.
— Ага, — сказал Малой. — То есть выгнали.
— Никто меня не выгонял.
— Просто не заметили, — сказал Димка тихо.
Кирюша обернулась к нему. Димка тут же уставился на свои ботинки.
Валерка спрыгнул с качелей. Прыгнул легко, почти бесшумно, и сразу сунул руки в карманы, будто ничего особенного не произошло.
— Ладно. Показывай.
Малой возмутился:
— В смысле — ладно?
— В прямом. Показывай, говорю.
— Квас, ты чего? Балет? Мы?
— Боишься? — спросила Кирюша.
Малой прищурился.
— Я?
— Ну не Длинный же. Он уже почти лебедь.
Длинный важно кивнул.
— У меня данные.
— Какие данные? — не понял Малой.
— Такие.
Валерка засмеялся. Малой отложил гитару.
— Ладно. Но если я опозорюсь, я скажу, что меня заставили.
— Все так скажут, — пообещала Кирюша.

Репетиция началась сразу и почти сразу закончилась катастрофой.
— Руки крест-накрест, — командовала Кирюша.
— У меня рука не туда гнётся, — сказал Малой.
— Малой, дай руку Димке.
— Почему я крайний?
— Потому что если тебя поставить в середину, мы все погибнем.
Валерка пытался изображать серьёзность, но у него не получалось. Каждый раз, когда Кирюша говорила «раз-два-три», он начинал улыбаться. Но сбивался он меньше всех.
Это было особенно обидно. Малой путал руки, Длинный путал право и лево, Димка так старался не наступить никому на ноги, что наступал всем по очереди.
А Валерка сначала делал вид, что ему все равно, потом вдруг оказывался там, где надо, и даже цепочку вытягивал за собой.
— Раз, два, три, четыре, — бормотал он.
— Квас, не считай! — взмолился Малой.
— Я без счёта не могу.
— А я с твоим счетом не могу жить.
Кирюша хлопнула в ладоши.
— Стоп! Сначала.
— Мы только что были сначала, — сказал Валерка.
— Значит, ещё раньше.
Она показала поворот. На второй половине движения правая нога опять чуть подвела, и Кирюша сделала поворот короче, чем хотела.
Валерка заметил.
Ничего не сказал. Только сам повторил поворот ровно так же — короче, смешнее, будто так и было задумано.
— Вот, — сказал он Малому и Длинному. — Так надо. Не выпендриваться, искусство не любит лишнего.
Кирюша посмотрела на него. Валерка тут же отвернулся.

К вечеру выяснилось, что марля рвётся, картон колется, бинты разматываются, а Малой категорически не понимает, зачем лебедям держаться крест-накрест.
— Потому что это балет, — объясняла Кирюша в пятый раз.
— Балет — это когда больно?
— Иногда да.

Костюмы делали из того, что удалось найти: белые майки, куски марли, бинты, картон, чьи-то старые ленты. Юбки получились кривые, зато пышные. У Длинного одна сторона торчала выше другой. У Малого марля всё время цеплялась за коленку. Валерка заявил, что он в этом похож на раненого ангела.
— На раненого гуся, — сказал Димка.
— Бобрик, ты слишком смелый после вчерашнего.
— Я просто в очках. Мне всё видно.
Кирюша смеялась вместе со всеми и вдруг поймала себя на том, что ей уже не так страшно.
Не совсем. Потом всё равно придётся выйти — перед всеми, под взгляды Юльки, Ветки, Ёлки, Марка. Придётся сделать шаг…
Но здесь, между качелями, гитарой и кривыми картонными юбками, у неё впервые за день появилось своё место. Странное, конечно. В балете с Малым, который не понимал, где у лебедя колени. Рядом с Валеркой, который умел двигаться так, будто не умел, и слишком старательно это скрывал.
Но всё-таки своё.

   Вечером зал выглядел почти торжественно. Гирлянды снова мигали на стенах. Стулья поставили рядами. В первом сидели Ёлка, Марк и физрук. Ёлка держала руки на коленях и смотрела так, будто заранее подозревала каждый номер в нарушении дисциплины.
  Костик дежурил у магнитофона с видом человека, от которого зависела судьба мирового искусства.
  Сначала выступали девочки. Ира с Галей всё-таки спели «Море, море», но во втором куплете Ира зачем-то попыталась вставить строчку из «Гляжусь в тебя, как в зеркало», и Галя толкнула её локтем. Зал смеялся, они допели, раскрасневшиеся и довольные.
  Ветка с девчонками танцевала бодро и почти складно. Юлька всё время улыбалась в зал, будто выступала не перед отрядом, а по телевизору. Когда они закончили, им хлопали громко. Юлька поклонилась первой, хотя номер был Веткин.
Кирюша стояла за дверью и теребила край белой футболки.
— Всё, — сказал Длинный рядом. — Сейчас наш позор.
— Это не позор, — сказала Кирюша.
— Тогда почему мне так хочется сбежать?
— Потому что ты слабый духом, — сказал Малой.
Длинный посмотрел на него.
— Ты пять минут назад пытался снять юбку через голову.
— Я проверял конструкцию.
Валерка поднял палец вверх.
— Главное — не расцепляться.
— Главное — выжить, — сказал Длинный.

Кирюша выглянула в зал. Ветка возвращалась на место, раскрасневшаяся и весёлая. Юлька что-то шепнула ей на ухо и засмеялась. Потом посмотрела в сторону двери и увидела Кирюшу.
Улыбка у неё стала другой.
Кирюша резко отступила назад.
— Что? — спросил Валерка.
— Ничего.
— Боишься?
Она хотела сказать «нет». Но вчера уже говорила достаточно глупостей.
— Да.
Валерка помолчал. Потом сказал тише, чем обычно:
— Не бойся. Я рядом.
Кирюша посмотрела на него.
Он стоял в белой майке, с бинтом на лбу и в марлевой юбке поверх штанов. Сказать «я рядом» в таком виде мог только очень смелый человек. Или полный дурак.
Кирюше почему-то стало легче.

Из зала послышался голос Костика:
— Следующий номер.
Костик обернулся к двери.
Кирюша вышла первой.
Она была во всём белом: теннисная юбка, футболка, кроссовки. Никакой настоящей балерины из неё, конечно, не получалось. Руки сразу стали лишними. Ноги тоже. Особенно правая: Кирюша чувствовала её отдельно, как чужую, и всё время боялась, что сейчас всё это заметят.
До середины зала она дошла медленно. Не торжественно — осторожно. Но если смотреть издали, можно было решить, что так и надо.
Кирюша повернулась к Костику и щёлкнула пальцами. Щелчок вышел тише, чем она хотела, но Костик понял. Торжественно кивнул и включил музыку.
Заиграло «Лебединое озеро».
Зал притих.
И тут из-за двери выплыли они.
Первые три шага мальчишки ещё держались. На четвёртом Малой пошёл не туда, Валерка дёрнул его обратно, Длинный воздел руки к потолку с видом умирающей птицы, а Димка от страха забыл улыбаться.
Валерка старался вести их. И чем сильнее цепочка разваливалась, тем яснее становилось: он правда умеет. Не как в балете, конечно. Не красиво. Но он слышал музыку, ловил счёт, успевал подхватить Малого, развернуть Длинного и ещё сделать вид, будто всё это случайное безобразие.
— Раз, два, три, — шептал Валерка.
— Не считай! — прошипел Малой.
— Танцуй! — прошипел Валерка.
— Я и танцую!
— Ты тонешь!
Зал уже хохотал.
Кирюша сделала поворот, как репетировали. Почти получилось. На самом конце нога предательски дрогнула, но Валерка шагнул шире, будто закрывая её собой, и публика решила, что это часть номера.
Кирюша успела только подумать: «Вот же гад. Умеет».
И почему-то от этой мысли захотелось не провалиться сквозь пол, а засмеяться.
  Они держались за руки крест-накрест. Белые майки топорщились, марлевые юбки шуршали и жили отдельной жизнью. Длинный серьёзно вытянул шею, Малой пытался не смеяться и от этого выглядел страдающим, а Валерка поднял подбородок так гордо, будто всю жизнь мечтал выйти лебедем.
Сначала в зале стало тихо.
Потом кто-то прыснул.
Потом засмеялась Ветка.
Потом уже не выдержал физрук.
Костик у магнитофона согнулся пополам от смеха, но музыку не выключил.

Валерка, спасая положение, сделал огромный прыжок. Юбка на нём подпрыгнула отдельно. Ветка захлопала в ладоши. Ира завизжала от восторга. Даже Ёлка прикрыла рот рукой, но глаза у неё смеялись.
Кирюша вдруг услышала смех не как насмешку. Не тот, от которого хочется исчезнуть. Другой. Теплый, шумный, общий.
Она подняла руки. Неловко, слишком высоко, как вчера на дискотеке. Но теперь не опустила. Валерка заметил и тоже взмахнул руками. Димка сделал то же самое с такой отчаянной важностью, что зал снова взорвался.
На последней фигуре они должны были красиво замереть.
Вышло так: Димка встал почти правильно, Длинный застыл в позе журавля, Малой сел на одно колено, потому что иначе падал, а Валерка победно вытянул руку в сторону Кирюши.
Музыка закончилась.
На секунду повисла пауза.
А потом зал зааплодировал.
Громко. Долго. С топотом, свистом и чьими-то восторженными криками.
— Браво, лебеди!
— Малой, ты прекрасен!
— Кваса в Большой театр!
  Малой поклонился так низко, что чуть не потерял юбку. Валерка подхватил его за шиворот. Длинный величественно махнул рукой. Димка поправил очки и почему-то тоже поклонился.
Кирюша стояла посреди сцены и не сразу поняла, что хлопают и ей тоже.
Потом Ира крикнула:
— Кира!
И захлопала ещё громче.
Кирюша улыбнулась. Сначала осторожно. Потом по-настоящему.

Они уходили со сцены, делая крестообразные шаги, как репетировали. Теперь уже нарочно плохо. Зал смеялся и хлопал снова.

За дверью все разом заговорили.
— Я говорил, что мы гениальны, — заявил Малой.
Валерка стянул с головы бинт.
— Ну что, Кира-балерина, берёшь нас на гастроли?
Кирюша хотела ответить, но тут мимо прошла Юлька.
Она шла медленно, как будто случайно оказалась рядом. Остановилась, посмотрела на Кирюшину юбку, на кроссовки, на раскрасневшееся лицо.
— Ну да, — сказала она негромко. — Москвичка наша прям прима. Чуть не навернулась, конечно...
Юлька помолчала, будто сама удивилась. что не добавила чего-нибудь похуже.
— Королёва, — громко сказал Валерка.
Юлька обернулась.
— Что?
— По-моему, наша Кира-балерина была лучше всех.
— Ой, да пожалуйста.
Юлька сделала шаг к залу, но вдруг остановилась.
— Но смешно было. Местами даже красиво.
— Это комплимент? — спросил Малой.
— Это медицинский факт, — Юлька фыркнула и ушла.
Малой проводил её взглядом.
— По-моему, она в восторге.
— По-моему, она Юлька, — сказал Димка.
  Кирюша подняла глаза.
Валерка стоял рядом, всё ещё в белой майке и с кривой марлевой юбкой поверх штанов. Вид у него был совершенно нелепый. И очень серьёзный.
Малой тут же поднял руку:
— Я протестую. Я тоже был прекрасен.
— Ты был трагичен, — сказал Валерка.
— Трагическая красота тоже красота.

Димка поправил очки.
— Я считаю, номер удался.
— Бобрик одобрил, — сказал Валерка. — Всё, официально.
Кирюша стояла молча. Горло всё ещё сжималось, но слёзы почему-то отступили.

Валерка подошёл ближе.
— Классно было.
Кирюша посмотрела на него.
— Правда?
— Правда. Особенно когда Малой чуть не унёс тебя в оркестровую яму.
— У нас нет оркестровой ямы, — сказал Димка.
— С Малым появилась бы.
Малой поклонился.
— Всегда рад помочь искусству.
Из зала снова донеслись аплодисменты — начался следующий номер. Кто-то пел, сбиваясь с мелодии. Физрук смеялся. Ёлка что-то строго говорила, но уже без прежней злости.
  Кирюша посмотрела на Валерку, на ржущего Малого, на Димку, который всё ещё держал руки чуть в стороны, будто не до конца вышел из образа лебедя.
Юлькины слова всё ещё кололись. Но теперь рядом было что-то ещё — смех, аплодисменты, Валеркин дурацкий бинт на голове и странное чувство, что её не просто пожалели и не просто потерпели.
Её увидели. Вчера она открыла рот, хотя было страшно. Сегодня вышла на сцену, хотя заранее было стыдно. Страх никуда не делся. Просто оба раза отступил — ровно настолько, чтобы она успела сделать шаг.
— Ну что, Кира-балерина, — спросил Валерка, — в следующий раз что ставим?
— Не знаю, — ответила Кирюша.
— Только не балет, — попросил Малой.
— Посмотрим, — улыбнулась Кирюша.
Малой схватился за сердце.
— Квас, вот это ты зря спросил.
Валерка фыркнул, но не стал спорить.
Кирюша засмеялась вместе со всеми. И впервые за день ей не пришлось делать вид, что она здесь случайно.
Она всё ещё стояла здесь.
Не убежала.
Не спряталась.
И не стала меньше.


После аплодисментов
  После концерта ребята вышли из клуба не сразу.
Сначала у дверей застрял Малой: он пытался доказать Костику, что музыку надо было выключить на три секунды позже — тогда «лебедь погиб бы художественнее».
  Длинный снял с себя марлевую юбку и теперь нес ее через плечо, как охотничий трофей.
— Я это сохраню, — сказал он. — На память о позоре.
— На память о славе, — поправил Малой.
— У каждого своя память, — заметил Димка.
  Валерка шёл последним. Бинт с головы он снял, но на волосах осталась белая полоска от марли. Кирюша заметила и хотела сказать. Потом передумала. Почему-то это казалось важным — не говорить.
  На улице после душного зала было холодно. Качели под деревом чуть поскрипывали от ветра. Малой сразу плюхнулся на доску и закинул голову назад.
— Всё, — сказал он. — Я устал быть великим.
— Ты две минуты был великим, — сказал Длинный. — Остальное время путал ноги.
— Великие люди всегда путают ноги. От мыслей.
Длинный достал из кармана пачку сигарет и потряс ею.
— Покурим?
Димка замотал головой так резко, что очки съехали на нос.
— Я пас.
— Бобрик, ты как маленький, — сказал Малой.
— Я как человек, которому ещё нужны лёгкие.
— Для чего? — спросил Длинный.
— Чтобы жить.
— Скучно ты мыслишь.
  Валерка взял сигарету, покрутил в пальцах и сунул в рот. Закурить он не успел: из-за клуба вышел Марк.
  Валерка замер. Потом быстро спрятал сигарету за спину, но сделал это так неуклюже, что спрятал ее разве что от самого себя.
  Марк остановился.
— Квасов, — сказал он.
— Я ничего.
— Вижу. Просто держишь за спиной табачную промышленность.
Малой кашлянул в кулак. Длинный посмотрел в небо, будто сигареты туда прилетели сами.
Марк подошёл ближе и протянул ладонь.
— Сюда.
Валерка поморщился, но отдал сигарету.
— И пачку, — сказал Марк.
Длинный вздохнул так, будто у него отнимали последнюю семейную реликвию.
— Александр Сергеевич…
— Квасов, я сейчас добрый. Пользуйся.
  Валерка отдал пачку. Марк сунул её в карман пиджака и посмотрел на всех сразу.
— Вы сегодня хорошо выступили.
Малой расправил плечи.
— Мы старались.
— Особенно в том месте, где ты тонул, — сказал Валерка.
— Так было задумано.
Марк улыбнулся.
— Задуманное получилось убедительным. Только больше без сигарет и без подвигов после отбоя. Договорились?
— А если подвиг маленький? — спросил Малой.
— Тогда тем более без тебя.
Малой тихо фыркнул. Даже Длинный улыбнулся.
Марк уже хотел уходить, но задержал взгляд на Кирюше.
— Кира, номер был твой?
Кирюша пожала плечами.
— Не совсем. Мы вместе.
— Вместе — это и есть лучше всего, — сказал Марк. — Спокойной ночи, артисты.
Он ушёл к корпусу. Малой проводил его взглядом.
— Всё-таки хороший мужик.
— Пачку забрал, — сказал Длинный.
— Но ласково.
  Качели снова заскрипели. Несколько минут все просто стояли рядом — будто после аплодисментов никто не знал, куда девать руки, ноги и собственную важность.
  Кирюша зябко повела плечами. В зале было жарко, а теперь футболка липла к спине, и от этого холод пробирался под кожу особенно противно.
— Замёрзла? — спросил Валерка.
— Нет.
Он посмотрел на неё.
— Ага. Конечно.
— Я не сильно.
Валерка снял синюю олимпийку и накинул ей на плечи.
— Держи.
— А ты?
— Я лебедь. Лебеди не мёрзнут.
— Лебеди зимой улетают, — сказал Димка.
— Бобрик, не разрушай образ.
Кирюша хотела снять олимпийку, но ткань оказалась тёплой. И пахла дымом, пылью зала и чем-то ещё — непонятным, Валеркиным. Она только сильнее вцепилась пальцами в рукава.
Малой вдруг поднялся.
— Парни, что-то я замёрз. Погнали в корпус.
Длинный посмотрел на него с подозрением.
— Ты же в куртке.
— У меня душа тонкая.
— С каких пор?
— С концерта.
Димка поправил очки, посмотрел на Кирюшу, потом на Валерку и почему-то сразу уставился себе под ноги.
— Я тоже пойду.
— Предатели, — буркнул Валерка.
— Мы не предатели, — ответил Малой. — Мы массовка, которая вовремя уходит.
Они пошли к корпусу. Малой ещё обернулся и сделал руками что-то вроде лебединого взмаха. Длинный толкнул его плечом. Димка шёл чуть позади и очень старательно делал вид, что ничего не заметил.
Кирюша и Валерка остались у качелей.
Сначала стало неловко. Не плохо, а именно неловко: как будто музыка уже закончилась, а они всё ещё стояли на сцене и не знали, можно ли уходить.
Валерка качнул качели носком.
— Бли-и-ин, — протянул он. — Скоро в школу.
Кирюша посмотрела на окна корпуса. В некоторых уже горел свет, в одном кто-то махал полотенцем, в другом мелькнула Ирина коса.
— А я соскучилась, — сказала она.
Валерка повернул голову.
— По школе?
— Угу.
Он прищурился.
— Ты сейчас серьёзно?
— А что?
— Ничего. Просто впервые вижу человека, который скучает по учебникам.
— Не по всем.
— А по каким?
— По математике.
Валерка покрутил пальцем у виска.
— Всё. Диагноз.
— Может, тебе просто с учителями не везло.
— Было дело, — вздохнул Валерка. — Да и сама математика ко мне плохо относится.
— Математика ни к кому плохо не относится.
— Не знаю. Ко мне — относится.
Кирюша улыбнулась. Качели скрипнули ещё раз — тихо и жалобно.
Валерка помолчал.
— А по друзьям скучаешь?
Улыбка у Кирюши сразу стала меньше.
— Не очень.
— Совсем?
— У меня… — Она замолчала и провела пальцем по рукаву олимпийки. На манжете торчала нитка. Кирюша зацепила её ногтем и тут же отпустила. — У меня там всё нормально было.
— Это как?
— Нормально. В кино иногда ходили. Мороженое ели. Болтали.
— И чего тогда не скучаешь?
Кирюша пожала плечами.
— Не знаю. Они хорошие. Наверное. Просто с ними всё время надо было быть какой-то понятной.
— А ты непонятная?
— Я удобнее с книжками, — сказала Кирюша и сразу пожалела. Получилось глупо. Жалко.
Но Валерка не засмеялся.
— С какими?
— С приключенческими. И с учебниками.
— Учебники — это не друзья, — сказал он.
— Зато они не делают вид, что тебя не слышат.
Валерка перестал качать качели.
  Кирюша смотрела на свои кроссовки. На носке правого была серая полоса от пола в зале. Она потёрла её о траву, но полоса не исчезла.
— У меня был друг по переписке, — сказала она. — Валери. Из Болгарии.
— Почти Валера?
— Ага.
— И что?
— Мы письма писали. Он прислал мне малиновый пионерский галстук. Я потом в нём в школу ходила, когда свой сожгла утюгом.
Валерка посмотрел на неё.
— Ты сожгла галстук?
— Случайно.
— Я тоже один раз…
— Потом письма стали приходить реже, — продолжила Кирюша. — А потом совсем перестали. Может, марки не доходили. Или мы выросли.
— Прям совсем перестали?
— Угу.
— Обидно.
Кирюша кивнула.
— Обидно.
Слово получилось маленькое. Не такое, как всё это было внутри. Но больше она не смогла.
Валерка сунул руки в карманы. Потом вынул одну, нашёл фантик, скрутил его в комок и щелчком отправил в темноту.
— Я тоже не очень по друзьям, — сказал он.
— У тебя их полно.
— Это не то.
Кирюша посмотрела на него.
— А что — то?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Просто “полно” — это когда вокруг шумно. А не когда… — Он нахмурился, подбирая слова, и сразу стал похож на человека, которого вызвали к доске без подготовки. — Короче, когда шумно, это ещё не значит, что ты не один.
Кирюша молчала.
Валерка тут же пожалел, что сказал так серьёзно.
— Всё, забудь. Это я после балета философский стал.
— Не забуду.
— Ну и зря.
— Не зря.
  Он посмотрел на неё искоса. В темноте у него уже почти не было видно синяка у носа, только припухлость. И всё равно Кирюша почему-то снова вспомнила, как он шагнул шире, закрывая её дрогнувшую ногу. Не сказал ничего. Просто шагнул.
— А я фотографировать люблю, — сказал Валерка. — Ты знаешь.
— Знаю.
— Фотоаппарат от деда остался.
— Помню твоего дедушку.
— Он меня учил. Не только на кнопки нажимать. Говорил: если человек думает, что его никто не видит, вот тогда он настоящий.
  Кирюша улыбнулась краем губ.
— И ты всех подкарауливаешь?
— Я наблюдаю. Это разные вещи.
— Конечно.
— Между прочим, тебя я бы сегодня снял.
— Когда?
— Когда ты после номера стояла. И не понимала, что тебе хлопают.
Кирюша почувствовала, как лицо снова становится горячим.
— Глупость.
— Не глупость. Хороший кадр.
— Ты бы смазал.
— Я? — Валерка возмутился. — Да я, между прочим, почти профессионал.
— Хвастун ты.
— Я разносторонний человек.
  Они оба засмеялись. Негромко, чтобы не услышала Ёлка.
  Но Ёлка всё равно услышала.
— Квасов!
Валерка вздрогнул.
Из темноты вышла Ёлка. На плечах у неё была кофта, лицо — строгое, но уже не такое каменное, как утром.
— Отбой был пять минут назад.
— Елена Борисовна, мы как раз…
— Квасов, я женщина нервная. Не испытывай судьбу.
— Уже идём.
— Бойцова, ты тоже.
— Да.
Ёлка посмотрела на Валеркину олимпийку у Кирюши на плечах. Ничего не сказала. Только бровь подняла.
Валерка сразу кашлянул.
— Она замёрзла.
— Я вижу, — сказала Ёлка. — Поэтому и говорю: в корпус.
Она ушла первой. Кирюша сняла олимпийку, но Валерка мотнул головой.
— До дверей донесёшь. А то опять замёрзнешь, и Бобрик мне лекцию про лёгкие прочитает.
— Он про лёгкие тебе читал, не мне.
— Да пофиг.
До корпуса они шли рядом. Не слишком близко, но и не далеко. Кирюша всё время думала, что надо вернуть олимпийку. Потом думала, что еще рано. Потом — что глупо думать об олимпийке так, будто это задача с неизвестными.
У дверей спальни она остановилась.
— Спасибо, — сказала она и начала снимать олимпийку.
В этот момент из-за угла вынырнули Юлька и Ветка. Юлька увидела Кирюшу, Валерку и олимпийку в руках. Глаза у нее сразу блеснули: готовая история сама упала в ладони.
— Ого, — протянула она. — Уже форму выдаете? Или это только москвичкам?
Ветка прыснула, но тут же прикусила губу.
Кирюша застыла. Олимпийка запуталась в рукаве, и от этого стало ещё хуже. Щёки вспыхнули так, будто её снова выставили в середину зала — только теперь без музыки и без смешного номера.
— Королёва, — сказал Валерка.
Юлька остановилась.
— Что?
— Ты слово новое выучила и теперь тренируешься?
— Очень смешно.
— Я старался. После балета у меня талант раскрылся.
Ветка не выдержала и тихо засмеялась. Юлька бросила на неё злой взгляд.
— Ой, да пожалуйста, — сказала она. — Делайте что хотите.
— Спасибо за разрешение, — сказал Валерка.
Юлька фыркнула и ушла в комнату. Ветка задержалась на секунду, посмотрела на Кирюшу — уже не зло, скорее неловко.
— Спокойной ночи, — сказала она быстро и скрылась за дверью.
В коридоре стало тихо.
Кирюша наконец распутала рукав и протянула олимпийку Валерке.
— Держи.
— Угу.
Он взял её, но не сразу надел. Стоял и смотрел куда-то в сторону окна.
— Ты не слушай её, — сказал он.
— Я не слушаю.
— Слушаешь.
Кирюша хотела возразить, но не стала.
— Немного.
— Она просто злится, что её в Большой театр не позвали.
Кирюша фыркнула.
— Тебя тоже не позвали.
— Меня ещё позовут. После ПТУ сразу.
Она засмеялась уже по-настоящему. Валерка тоже улыбнулся и вдруг стал совсем не похож на того, кто утром кричал про путягу на линейке. Или наоборот — похож. Просто теперь Кирюша видела больше.
— Кир, — сказал он.
Она подняла глаза.
— Ты сегодня классно придумала.
— Мальчишки смешнее танцевали.
— Потому что я там был.
— Потому что Малой тонул.
— Это тоже моя заслуга. Я его почти спас.
Кирюша снова улыбнулась.
— Спокойной ночи, Валерка.
— До завтра, Кира-балерина.
Она уже взялась за ручку двери, но обернулась.
— Только не называй меня так больше.
— Ладно.
— Правда?
— Буду называть «прима».
— Квасов.
— Всё, молчу.
  Он поднял руки, будто сдавался. Олимпийка повисла у него на локте. Волосы всё ещё торчали после бинта, нос был распухший, а выражение лица — слишком довольное.
  Кирюша вошла в комнату и закрыла дверь.
    Внутри девчонки уже шептались. Ира сидела на кровати и расплетала косу. Юлька сонно пыталась найти свою расчёску и обвиняла в пропаже сразу весь лагерь.
Ветка сидела на своей кровати и молча снимала ленту с волос. При виде Кирюши она подняла глаза — не сразу на лицо, а сначала на кроссовки, на белую футболку, на серую полосу на носке. Будто проверяла, осталось ли на Кирюше что-нибудь от их номера.
— Прима пришла, — пробормотала Юлька и демонстративно отвернулась к стене.
Ветка не засмеялась. Только сказала негромко:
— В лагере можно и кривляться. Тут всё равно хлопают.
Сказала спокойно, почти без злости. Но Кирюше почему-то стало холоднее, чем от Юлькиной гадости.
  Всё было почти как утром.
  Только не совсем.
  Кирюша села на свою кровать и посмотрела на правый кроссовок. Серая полоса на носке так и осталась. Она провела по ней пальцем и вдруг вспомнила зал, смех, Валеркин шаг, Димкины очки, Малого на одном колене, Длинного с шеей журавля.
  Юлькины слова всё ещё кололись. Но уже не насквозь.
  За стеной кто-то тихо прошёл по коридору. Кажется, Валерка. А может, просто скрипнула старая доска.
  Кирюша легла, повернулась к стене и почему-то подумала, что завтра действительно хочется проснуться.
  Не потому что всё стало понятно.
  А потому что теперь было интересно, что будет дальше.
 Может быть, завтра снова будет страшно. Может быть, она снова собьется. Может быть, Ветка права, и в настоящем танце смешным лебедем уже не спрячешься.
  Но сегодня Кирюша все равно знала: если сделать шаг первой, страх не исчезнет. Просто отступает. На один шаг.