Глава 7. После аплодисментов

После аплодисментов
  После концерта ребята вышли из клуба не сразу.
Сначала у дверей застрял Малой: он пытался доказать Костику, что музыку надо было выключить на три секунды позже — тогда «лебедь погиб бы художественнее».
  Длинный снял с себя марлевую юбку и теперь нес ее через плечо, как охотничий трофей.
— Я это сохраню, — сказал он. — На память о позоре.
— На память о славе, — поправил Малой.
— У каждого своя память, — заметил Димка.
  Валерка шёл последним. Бинт с головы он снял, но на волосах осталась белая полоска от марли. Кирюша заметила и хотела сказать. Потом передумала. Почему-то это казалось важным — не говорить.
  На улице после душного зала было холодно. Качели под деревом чуть поскрипывали от ветра. Малой сразу плюхнулся на доску и закинул голову назад.
— Всё, — сказал он. — Я устал быть великим.
— Ты две минуты был великим, — сказал Длинный. — Остальное время путал ноги.
— Великие люди всегда путают ноги. От мыслей.
Длинный достал из кармана пачку сигарет и потряс ею.
— Покурим?
Димка замотал головой так резко, что очки съехали на нос.
— Я пас.
— Бобрик, ты как маленький, — сказал Малой.
— Я как человек, которому ещё нужны лёгкие.
— Для чего? — спросил Длинный.
— Чтобы жить.
— Скучно ты мыслишь.
  Валерка взял сигарету, покрутил в пальцах и сунул в рот. Закурить он не успел: из-за клуба вышел Марк.
  Валерка замер. Потом быстро спрятал сигарету за спину, но сделал это так неуклюже, что спрятал ее разве что от самого себя.
  Марк остановился.
— Квасов, — сказал он.
— Я ничего.
— Вижу. Просто держишь за спиной табачную промышленность.
Малой кашлянул в кулак. Длинный посмотрел в небо, будто сигареты туда прилетели сами.
Марк подошёл ближе и протянул ладонь.
— Сюда.
Валерка поморщился, но отдал сигарету.
— И пачку, — сказал Марк.
Длинный вздохнул так, будто у него отнимали последнюю семейную реликвию.
— Александр Сергеевич…
— Квасов, я сейчас добрый. Пользуйся.
  Валерка отдал пачку. Марк сунул её в карман пиджака и посмотрел на всех сразу.
— Вы сегодня хорошо выступили.
Малой расправил плечи.
— Мы старались.
— Особенно в том месте, где ты тонул, — сказал Валерка.
— Так было задумано.
Марк улыбнулся.
— Задуманное получилось убедительным. Только больше без сигарет и без подвигов после отбоя. Договорились?
— А если подвиг маленький? — спросил Малой.
— Тогда тем более без тебя.
Малой тихо фыркнул. Даже Длинный улыбнулся.
Марк уже хотел уходить, но задержал взгляд на Кирюше.
— Кира, номер был твой?
Кирюша пожала плечами.
— Не совсем. Мы вместе.
— Вместе — это и есть лучше всего, — сказал Марк. — Спокойной ночи, артисты.
Он ушёл к корпусу. Малой проводил его взглядом.
— Всё-таки хороший мужик.
— Пачку забрал, — сказал Длинный.
— Но ласково.
  Качели снова заскрипели. Несколько минут все просто стояли рядом — будто после аплодисментов никто не знал, куда девать руки, ноги и собственную важность.
  Кирюша зябко повела плечами. В зале было жарко, а теперь футболка липла к спине, и от этого холод пробирался под кожу особенно противно.
— Замёрзла? — спросил Валерка.
— Нет.
Он посмотрел на неё.
— Ага. Конечно.
— Я не сильно.
Валерка снял синюю олимпийку и накинул ей на плечи.
— Держи.
— А ты?
— Я лебедь. Лебеди не мёрзнут.
— Лебеди зимой улетают, — сказал Димка.
— Бобрик, не разрушай образ.
Кирюша хотела снять олимпийку, но ткань оказалась тёплой. И пахла дымом, пылью зала и чем-то ещё — непонятным, Валеркиным. Она только сильнее вцепилась пальцами в рукава.
Малой вдруг поднялся.
— Парни, что-то я замёрз. Погнали в корпус.
Длинный посмотрел на него с подозрением.
— Ты же в куртке.
— У меня душа тонкая.
— С каких пор?
— С концерта.
Димка поправил очки, посмотрел на Кирюшу, потом на Валерку и почему-то сразу уставился себе под ноги.
— Я тоже пойду.
— Предатели, — буркнул Валерка.
— Мы не предатели, — ответил Малой. — Мы массовка, которая вовремя уходит.
Они пошли к корпусу. Малой ещё обернулся и сделал руками что-то вроде лебединого взмаха. Длинный толкнул его плечом. Димка шёл чуть позади и очень старательно делал вид, что ничего не заметил.
Кирюша и Валерка остались у качелей.
Сначала стало неловко. Не плохо, а именно неловко: как будто музыка уже закончилась, а они всё ещё стояли на сцене и не знали, можно ли уходить.
Валерка качнул качели носком.
— Бли-и-ин, — протянул он. — Скоро в школу.
Кирюша посмотрела на окна корпуса. В некоторых уже горел свет, в одном кто-то махал полотенцем, в другом мелькнула Ирина коса.
— А я соскучилась, — сказала она.
Валерка повернул голову.
— По школе?
— Угу.
Он прищурился.
— Ты сейчас серьёзно?
— А что?
— Ничего. Просто впервые вижу человека, который скучает по учебникам.
— Не по всем.
— А по каким?
— По математике.
Валерка покрутил пальцем у виска.
— Всё. Диагноз.
— Может, тебе просто с учителями не везло.
— Было дело, — вздохнул Валерка. — Да и сама математика ко мне плохо относится.
— Математика ни к кому плохо не относится.
— Не знаю. Ко мне — относится.
Кирюша улыбнулась. Качели скрипнули ещё раз — тихо и жалобно.
Валерка помолчал.
— А по друзьям скучаешь?
Улыбка у Кирюши сразу стала меньше.
— Не очень.
— Совсем?
— У меня… — Она замолчала и провела пальцем по рукаву олимпийки. На манжете торчала нитка. Кирюша зацепила её ногтем и тут же отпустила. — У меня там всё нормально было.
— Это как?
— Нормально. В кино иногда ходили. Мороженое ели. Болтали.
— И чего тогда не скучаешь?
Кирюша пожала плечами.
— Не знаю. Они хорошие. Наверное. Просто с ними всё время надо было быть какой-то понятной.
— А ты непонятная?
— Я удобнее с книжками, — сказала Кирюша и сразу пожалела. Получилось глупо. Жалко.
Но Валерка не засмеялся.
— С какими?
— С приключенческими. И с учебниками.
— Учебники — это не друзья, — сказал он.
— Зато они не делают вид, что тебя не слышат.
Валерка перестал качать качели.
  Кирюша смотрела на свои кроссовки. На носке правого была серая полоса от пола в зале. Она потёрла её о траву, но полоса не исчезла.
— У меня был друг по переписке, — сказала она. — Валери. Из Болгарии.
— Почти Валера?
— Ага.
— И что?
— Мы письма писали. Он прислал мне малиновый пионерский галстук. Я потом в нём в школу ходила, когда свой сожгла утюгом.
Валерка посмотрел на неё.
— Ты сожгла галстук?
— Случайно.
— Я тоже один раз…
— Потом письма стали приходить реже, — продолжила Кирюша. — А потом совсем перестали. Может, марки не доходили. Или мы выросли.
— Прям совсем перестали?
— Угу.
— Обидно.
Кирюша кивнула.
— Обидно.
Слово получилось маленькое. Не такое, как всё это было внутри. Но больше она не смогла.
Валерка сунул руки в карманы. Потом вынул одну, нашёл фантик, скрутил его в комок и щелчком отправил в темноту.
— Я тоже не очень по друзьям, — сказал он.
— У тебя их полно.
— Это не то.
Кирюша посмотрела на него.
— А что — то?
Он пожал плечами.
— Не знаю. Просто “полно” — это когда вокруг шумно. А не когда… — Он нахмурился, подбирая слова, и сразу стал похож на человека, которого вызвали к доске без подготовки. — Короче, когда шумно, это ещё не значит, что ты не один.
Кирюша молчала.
Валерка тут же пожалел, что сказал так серьёзно.
— Всё, забудь. Это я после балета философский стал.
— Не забуду.
— Ну и зря.
— Не зря.
  Он посмотрел на неё искоса. В темноте у него уже почти не было видно синяка у носа, только припухлость. И всё равно Кирюша почему-то снова вспомнила, как он шагнул шире, закрывая её дрогнувшую ногу. Не сказал ничего. Просто шагнул.
— А я фотографировать люблю, — сказал Валерка. — Ты знаешь.
— Знаю.
— Фотоаппарат от деда остался.
— Помню твоего дедушку.
— Он меня учил. Не только на кнопки нажимать. Говорил: если человек думает, что его никто не видит, вот тогда он настоящий.
  Кирюша улыбнулась краем губ.
— И ты всех подкарауливаешь?
— Я наблюдаю. Это разные вещи.
— Конечно.
— Между прочим, тебя я бы сегодня снял.
— Когда?
— Когда ты после номера стояла. И не понимала, что тебе хлопают.
Кирюша почувствовала, как лицо снова становится горячим.
— Глупость.
— Не глупость. Хороший кадр.
— Ты бы смазал.
— Я? — Валерка возмутился. — Да я, между прочим, почти профессионал.
— Хвастун ты.
— Я разносторонний человек.
  Они оба засмеялись. Негромко, чтобы не услышала Ёлка.
  Но Ёлка всё равно услышала.
— Квасов!
Валерка вздрогнул.
Из темноты вышла Ёлка. На плечах у неё была кофта, лицо — строгое, но уже не такое каменное, как утром.
— Отбой был пять минут назад.
— Елена Борисовна, мы как раз…
— Квасов, я женщина нервная. Не испытывай судьбу.
— Уже идём.
— Бойцова, ты тоже.
— Да.
Ёлка посмотрела на Валеркину олимпийку у Кирюши на плечах. Ничего не сказала. Только бровь подняла.
Валерка сразу кашлянул.
— Она замёрзла.
— Я вижу, — сказала Ёлка. — Поэтому и говорю: в корпус.
Она ушла первой. Кирюша сняла олимпийку, но Валерка мотнул головой.
— До дверей донесёшь. А то опять замёрзнешь, и Бобрик мне лекцию про лёгкие прочитает.
— Он про лёгкие тебе читал, не мне.
— Да пофиг.
До корпуса они шли рядом. Не слишком близко, но и не далеко. Кирюша всё время думала, что надо вернуть олимпийку. Потом думала, что еще рано. Потом — что глупо думать об олимпийке так, будто это задача с неизвестными.
У дверей спальни она остановилась.
— Спасибо, — сказала она и начала снимать олимпийку.
В этот момент из-за угла вынырнули Юлька и Ветка. Юлька увидела Кирюшу, Валерку, олимпийку в руках — и лицо у неё сразу стало таким, будто ей подарили готовую гадость.
— Ого, — протянула она. — Стриптиз?
Ветка прыснула, но тут же прикусила губу.
Кирюша застыла. Олимпийка запуталась в рукаве, и от этого стало ещё хуже. Щёки вспыхнули так, будто её снова выставили в середину зала — только теперь без музыки и без смешного номера.
— Королёва, — сказал Валерка.
Юлька остановилась.
— Что?
— Ты слово новое выучила и теперь тренируешься?
— Очень смешно.
— Я старался. После балета у меня талант раскрылся.
Ветка не выдержала и тихо засмеялась. Юлька бросила на неё злой взгляд.
— Ой, да пожалуйста, — сказала она. — Делайте что хотите.
— Спасибо за разрешение, — сказал Валерка.
Юлька фыркнула и ушла в комнату. Ветка задержалась на секунду, посмотрела на Кирюшу — уже не зло, скорее неловко.
— Спокойной ночи, — сказала она быстро и скрылась за дверью.
В коридоре стало тихо.
Кирюша наконец распутала рукав и протянула олимпийку Валерке.
— Держи.
— Угу.
Он взял её, но не сразу надел. Стоял и смотрел куда-то в сторону окна.
— Ты не слушай её, — сказал он.
— Я не слушаю.
— Слушаешь.
Кирюша хотела возразить, но не стала.
— Немного.
— Она просто злится, что её в Большой театр не позвали.
Кирюша фыркнула.
— Тебя тоже не позвали.
— Меня ещё позовут. После ПТУ сразу.
Она засмеялась уже по-настоящему. Валерка тоже улыбнулся и вдруг стал совсем не похож на того, кто утром кричал про путягу на линейке. Или наоборот — похож. Просто теперь Кирюша видела больше.
— Кир, — сказал он.
Она подняла глаза.
— Ты сегодня классно придумала.
— Мальчишки смешнее танцевали.
— Потому что я там был.
— Потому что Малой тонул.
— Это тоже моя заслуга. Я его почти спас.
Кирюша снова улыбнулась.
— Спокойной ночи, Валерка.
— До завтра, Кира-балерина.
Она уже взялась за ручку двери, но обернулась.
— Только не называй меня так больше.
— Ладно.
— Правда?
— Буду называть «прима».
— Квасов.
— Всё, молчу.
  Он поднял руки, будто сдавался. Олимпийка повисла у него на локте. Волосы всё ещё торчали после бинта, нос был распухший, а выражение лица — слишком довольное.
  Кирюша вошла в комнату и закрыла дверь.
    Внутри девчонки уже шептались. Ира сидела на кровати и расплетала косу. Юлька сонно пыталась найти свою расчёску и обвиняла в пропаже сразу весь лагерь.
Ветка сидела на своей кровати и молча снимала ленту с волос. При виде Кирюши она подняла глаза — не сразу на лицо, а сначала на кроссовки, на белую футболку, на серую полосу на носке. Будто проверяла, осталось ли на Кирюше что-нибудь от их номера.
— Прима пришла, — пробормотала Юлька и демонстративно отвернулась к стене.
Ветка не засмеялась. Только сказала негромко:
— В лагере можно и кривляться. Тут всё равно хлопают.
Сказала спокойно, почти без злости. Но Кирюше почему-то стало холоднее, чем от Юлькиной гадости.
  Всё было почти как утром.
  Только не совсем.
  Кирюша села на свою кровать и посмотрела на правый кроссовок. Серая полоса на носке так и осталась. Она провела по ней пальцем и вдруг вспомнила зал, смех, Валеркин шаг, Димкины очки, Малого на одном колене, Длинного с шеей журавля.
  Юлькины слова всё ещё кололись. Но уже не насквозь.
  За стеной кто-то тихо прошёл по коридору. Кажется, Валерка. А может, просто скрипнула старая доска.
  Кирюша легла, повернулась к стене и почему-то подумала, что завтра действительно хочется проснуться.
  Не потому что всё стало понятно.
  А потому что теперь было интересно, что будет дальше.
 Может быть, завтра снова будет страшно. Может быть, она снова собьется. Может быть, Ветка права, и в настоящем танце смешным лебедем уже не спрячешься.
  Но сегодня Кирюша все равно знала: если сделать шаг первой, страх не исчезнет. Просто отступает. На один шаг.