Веткин дом

Веткин дом
  Калитка скрипнула глухо и протяжно, будто сама не хотела пускать Ветку во двор.
  Она остановилась у стены, прижалась спиной к холодному кирпичу и на несколько секунд закрыла глаза. Можно было постоять ещё чуть-чуть. Послушать, как где-то за сараем шуршит в траве кошка, как далеко, за соседними домами, лает собака, как в темнеющем небе перекликаются поздние птицы.
  Ещё чуть-чуть — и надо будет войти. Там опять будет мать.
Ветка глубоко вдохнула, взялась за ручку и толкнула дверь.
  Квартира встретила её знакомой удушливой смесью перегара, табачного дыма и чего-то кислого, застоявшегося. В слабом свете проступала привычная картина: за столом спала мать, уронив голову на руки. Клеёнка под её локтем была чем-то залита, рядом валялась помятая пачка папирос и блюдце с окурками.
  На соседнем стуле развалился пузатый сосед в вытянутых трениках и засаленной ковбойке. Он храпел с таким усердием, будто нарочно старался заглушить весь дом.
  На полу у стола стояли пустые бутылки.
Ветка задержалась на пороге всего на миг. Потом тихо поставила пакет на пол.
Из угла тут же выскочил Генка.
Он был в драной майке и сползших колготках, босой, с мокрыми дорожками на щеках. Увидев сестру, он всхлипнул ещё сильнее и бросился к ней.
— Ве-ет! Что так до-олго?
Ветка присела перед ним на корточки и обняла.
— Гендос-паровоз, ты чего разнюнился? Я же пришла.
  Она попыталась улыбнуться. Получилось криво, но Генке хватило и этого. Он уткнулся лбом ей в плечо и шмыгнул носом.
— Мамка спит. А дядька храпит. Я есть хочу.
— Сейчас, — сказала Ветка. — Сейчас всё будет.
  Она чмокнула его в макушку, встала и достала из сумки рогалик, завёрнутый в бумагу. Генка сразу ухватил его обеими руками, но есть не стал — сначала посмотрел на неё, будто проверял, можно ли.
— Ешь, — сказала Ветка мягче.
Он откусил большой кусок и прожевал, не сводя с нее глаз.
Ветка открыла холодильник.
На верхней полке стояла банка квашеной капусты, прикрытая блюдцем. Рядом — бутылка кефира, почти пустая. Ветка достала её, понюхала, налила Генке в стакан и поставила перед ним на край табурета.
— Только не пролей.
Генка серьёзно кивнул, как будто ему поручили что-то очень важное.
Хлопнула дверца холодильника.
Сосед вздрогнул, поднял голову и мутно уставился на Ветку.
— Угадай, — пробормотал он, растягивая губы в пьяной ухмылке, — что у меня в кармане на букву «п».
Ветка молча посмотрела на него.
Генка перестал жевать.
— П-путылка, — самодовольно сказал мужик и хрипло рассмеялся. — А на букву «и»?
Ветка почувствовала, как внутри поднимается горячая, слепая злость.
— Чтоб ты провалился.
— Ище п-путылка, — выдохнул он, ткнулся лбом обратно в стол и почти сразу захрапел.
Ветка стояла неподвижно, сжимая кулаки.
Ей было четырнадцать, но иногда казалось, что четырнадцать — это неправда. Что ей давно уже не четырнадцать, а столько, сколько нужно, чтобы не плакать, когда хочется; чтобы искать еду там, где её нет; чтобы понимать по шагам в коридоре, будет сегодня хуже или обойдется.
Генка тихонько фыркнул.
Ветка обернулась и строго приложила палец к губам.
Он тут же зажал рот ладошкой, но глаза у него всё равно смеялись — испуганно, доверчиво, по-детски. Ему было весело уже оттого, что Ветка рядом. Раз она пришла, значит, всё не совсем пропало.
Ветка подошла к рукомойнику в углу, налила в таз воды из ведра и мотнула головой.
— Генк, пошли умываться.
— Не хочу.
— А я хочу, чтоб ты был человеком, а не трубочистом. Давай.
Он насупился, но послушно подошёл.
Ветка намочила тряпочку и стала вытирать ему лицо. Генка морщился, уворачивался, сопел, но терпел. Потом вдруг спросил шёпотом:
— А ты завтра опять уйдёшь?
У Ветки ёкнуло сердце.
— Куда я денусь?
— Ну… к бабе Кате.
— Ненадолго. Я же возвращаюсь.
Генка кивнул, но нижняя губа всё равно дрогнула.
— Ты не реви, — сказала Ветка, стараясь говорить бодро. — А то заржавеешь. Паровозы от сырости ржавеют.
Он прыснул, тут же зажал рот и испуганно посмотрел на спящих взрослых.
Мать не пошевелилась.
Сосед храпел.
Ветка вытерла Генке лицо старым полотенцем, потом прошла в коридор, открыла шкаф и достала чистые, выцветшие трусики и майку.
— Переодевайся.
— Сам?
— Сам. Ты большой.
Генка важно выпятил живот и стал путаться в майке, попадая головой не туда. Ветка помогла ему, но сделала вид, что он справился почти без неё.
— Вот. Человек получился.
— Ага, — сказал Генка с набитым ртом.
— Сначала дожуй, потом агакай.
Он кивнул и снова вцепился в рогалик.
Ветка вернулась к пакету, достала бабушкин свёрток, развернула краешек. Там были сапожки, тёплые носки, какие-то вещи Кирюши — аккуратные, почти новые. От них пахло чужим шкафом, мылом и нормальной жизнью.
Ветка быстро завернула всё обратно.
Потом взяла учебник математики, лежавший на подоконнике. Обложка была потрёпанная, уголки разбухли от сырости. Она раскрыла её осторожно, просунула под бумагу несколько смятых купюр, которые дала бабушка, и разгладила ладонью.
Это была её заначка.
Маленькая, жалкая, но своя.
На хлеб. На молоко. На тот день, когда дома совсем ничего не останется или когда мать проснется злая и начнет искать деньги по карманам.
Генка подошёл ближе и заглянул ей через локоть.
— Это что?
Ветка захлопнула учебник.
— Математика.
— Фу.
— Вот именно. Поэтому туда никто не полезет.
Генка засмеялся уже громче.
Ветка шикнула на него, но сама почти улыбнулась.
Почти.
Потом посмотрела на спящую мать, на соседа, на грязные стаканы, на бутылки у стола. Улыбка исчезла.
— Давай, паровоз, доедай и спать.
— А ты?
— А я сейчас.
— Сказку?
Ветка устало потерла лоб.
Сказку.
После бабушкиной кухни. После Кирюшиного белого костюма. После Длинного, который отвёл глаза. После всего этого — сказку.
Она посмотрела на Генку. Он стоял перед ней босой, чисто умытый, в перекошенной майке, с крошками на подбородке и ждал так, будто от её ответа зависело устройство мира.
— Ладно, — сказала Ветка. — Одну. Короткую.
— Про паровоз?
— Про паровоз.
  Генка счастливо кивнул и побежал к своей раскладушке.
  Ветка подняла с пола пустую бутылку, поставила её под стол, потом ещё одну. Движения были привычные, почти автоматические.
Только внутри всё никак не становилось привычным.
Там, под самой грудью, всё ещё жило то короткое, страшное мгновение у забора: Длинный смотрит, понимает, отводит глаза.
  Ветка крепче сжала бутылку за горлышко.Потом поставила её к  остальным и пошла рассказывать Генке сказку про паровоз, который ехал сквозь тёмный лес и очень боялся, но всё равно вёз маленький огонёк в кабине — потому что без него кому-то там, впереди, было бы совсем темно.