Русская душа sagitta 01

                Моей любимой докторице и психмастеру Лизе Готфрик, а также Алексу Керви, понимающему хотя бы понаслышке
     Обратка плюнула, и дрогнула рука,
     И нужно снова выходить,
     И та же черно - белая тоска
     Ведет меня не в смерть, не в жить,
     Болтаться между и Бодлер
     И шик в цилиндре де Куинси,
     Но как различны Симпсон и Гомер,
     Так здесь не сходятся две линзы :
     В одной талант и завтрак на траве,
     Пирует голышом ричмондский ворон,
     В другой ... Да что другой ?  Тут в голове
     Теснятся образы, слова, ты ими полон.
     Дешевка смыслов, мелочь дней,
     Суетных потом и зевотой,
     Смени народно на  " Налей ! "
     И все закончится блевотой.
     Как обычно в конце лета меня посещают не то, что видения, но какие - то туманные проблески из прошлой жизни, вызываются то запахом, то видом цветущих кущ, по - разному, тогда ты перебираешь в памяти бывалошнее, не жалея себя, не понтуясь и не пытаясь хоть какими краями влезть в черную крылатку Эдгара Аллана - хоть тут хватает ума, что мелок и ничтожен рядом с такими, тупо просрал жизнь, пустив ее под откос, но, видимо, были все же какие - то зачатки, не знаю, ростки таланта или дарований, так и издохших на пол - пути, не реализованных и не покинувших итогом моей головы, где перемешалось многое и многое, там даже политической херне место нашлось, вообще - то омерзительной по определению, презираемой мною до реальной тошноты, но вот так вот как - то вот все. Интересно, если бы двадцать пять лет назад я свернул бы в переулок другой, не к точке ведущий с банчащими черным и чистотой барыгами, а к такой, как Витухновская ? Она же вот повстречала в своей жизни деда, как не крути яйца, но личность же был старичок, как и сама Алина Александровна, наплевав на ее талмудизм, чую же, что недостоин окрашенного в черное ноготочка ее - плагиат, конечно, из самой Витухновской - или смешных плексигласовых солнцезащитных очков. И вот пересекся бы я не с бандитами и нариками страны Советов, а с творческими личностями, пусть опойными или всеядными, как гад Высоцкий, короче, чисто бы потерся в настоящей жизни среди них, то что потом бы было бы, интересно самому, честно. Я же понимаю, что действительно обладаю внутри искрой Божией, и заставляющей меня стукотеть по клавиатуре ноута, выпихивая из башки разные истории и впуливая их в мировой эфир, сразу же по опубликовании становясь кромешно равнодушным к исторгнутому. Наверное, ни хрена бы не изменилось. Насколько я могу вкурить в творчестве, нужно быть тщеславным, честолюбивым, что ли, не знаю, как обозвать эту баранью жамку в глазах поэтов, видно ее даже на фотках, на раз выкупается черточка выпуклиться или произвесть себя отличным от других, что мне всегда претило, я и так знал, что другой. В начале восьмидесятых старенький профессор - гематолог мне разжевывал о врожденных нарушениях психики у таких, как я, типа, хромосомный сбой оставляет след в психике. Может и так. Но сколько помню : постоянно было скучно с двуногими. Даже кровные родственники через пять минут общения не вызывали и не вызывают ничего, кроме скуки. Что вы мне можете сказать ? И я об том же.
     И что первично ? Талант Бэрроуза или пагубные привычки Джека Лондона ? И что было бы, ежели б не пил горькую по - черному Северный ? И, наконец, как вешали Кактуса Жоржа ?!
     - Кверху каком, скажете вы, - шумел на площади громоздкий, как антресоли, Маяковский, раз уж - Жорж, в - натуре, - но я скажу, что на х...й.
     Он сжал кулачище, поддернул жолтую кофту с несимметричным бубновым тузом по спине и, памятуя советы заезжего магнетизера, подвизавшегося по ярмаркам под именем мусье Тодр из Жибково, выбрал объектом декламации чьи - то светлые глаза, любознательно выглядывающие из сбившейся отары охочих до зрелищ московитов.
     - Я ложил хер,
                мотая через век
                чеканный шаг папаши донны Анны.
       Какая разница,
                товарищ мой навек,
                мочить себя, одевшись деревянно,
       Или шагнуть,
                катая шарики в кармане,
                под дуэлянтский пистолет,
       Ужатый в Пятигорске
                в жмень заезжего купца,
                чей ранг - валет,
        А масть всегда крестова ?
        - Не в рифму ни х...я, - зашепталась обладательница светлых глаз с приятельственной ей, судя по близости, с какой та терлась рядом, товаркой, пучеглазой и страшной, как повстречавшийся Маяку в начале века в Кишиневе издатель, поначалу представившийся самим паном Мошкой, но на поверку оказавшийся еще одним господином объясняющим без определенного наименования, говоря точнее, у него, разумеется, было свое, природное наименование, но Маяковский, пообтершись в Европе, уже насмотрелся на таких ухарей, они и сейчас лезли отовсюду, срать же на их имена и чины было своеобразной забавой для футуристичного лирика, ступившего уже на скользкую дорожку агитации и пропаганды, что и приведет его в конце всех концов в личный ад, раскаленными стенами инквизиционного застенка По обступивший и сжавший творческое пространство с конца двадцатых на шестой части суши этой говенной планеты, летящей по холодку вечного вакуума в никуда и хрен знает зачем, маятниками служили когдатошние владельцы гороховых пальто, сменившие старорежимную притч во языцах амуницию на полувоенные френчи с необъятными галифе и поскрипывающими сапогами младшего комсостава РККА, а колодец наконец - то зажил, как весело поведал Маяковскому одутловатый Лондон, пока они пересекали Атлантику, даже показывал, нисколько не смущаясь окружающих, тут же деликатно отвернувшихся, хоть и было им манко и любопытно приобщиться к беседе пары светил общемирового масштаба, отвернул рукав белой рубахи, небрежно носимой под сереньким пиджачком, помнившим Клондайк и острова Пасифика, разогнул локоть и ткнул железным пальцем в темно - розовый круглый шрам, называющийся именно колодцем, как знает хотя бы понаслышке один из адресатов этой сказочки, а вторая, думаю, видела такие в своей медицинской практике, но я никогда их не допускал, предпочитая каждый раз неторенные места, но всегда на руках и один год - на шее, избегая несущих тело конечностей, впрочем, пора бы уже и возвернуться к Алехиной и Надьке, а это были именно они, сучки, - но по сути.
     - А то ! - гаркнул чуткий Маяк, соскакивая с ярмарочного помоста в тут же расступившуюся толпу. Подскочил к Машке и схватил за титьки. Сжал крепко - крепко, потом, продолжая удерживать грудь одной рукой, приобнял Надежду за плечи, а третьей вынул коробку папирос  " Ира " из кармана широких штанин. Закурил и удалился с ведьмами в пространство.
     Потому гений. Хочет любить вздорных пусек - любит. И ложит с большим прибором на всю политицкую ботву с феминизмой, видя в красноактивных кошелках всего лишь баб, две ноги - два уха, хотя, четыре по их количеству. Так и я, кладу на весь спорт с прокремлевским блогерством, наблюдая в Криське и Машке ( другой ) точно таких же товарищей женщин, про политику узнавая из  " Записок о Галльской войне ", а феминизм находя в голом образе Ребекки Кроу, она хотя бы красивая, таланты же какой Арбатовой бросьте вон в тот большой кувшин с торчащим внутри Буратино. И как точка : Пиноккио его звали ! Нет, надо было стырить, вывернуть и извратить, как обыкновенно тута - через жопу, а потом удивляться и ковырять гвоздиком цыгарку Елдырина, скорбно ощущая правду - истину : через год по смерти Пелевина в хер никому не затарахтит его творчество, а Бунин и Чехов пребудут вовеки одесную папы донны Анны, чего глупая курвоза - сиюминутница Потупчик тоже чует, но липует признать, как ее кремлевские покровители - бараны, так же все понимают, но дрищут выйти на площадь, покаяться и самоположиться под работающую в автоматическом режиме гильотину. Можно сослаться на народ, в чьи задачи и входит выведение и положение, но я, прожив тута сорок шесть лет, никакого народа отродясь не видел, так, отдельные люди, иногда вкупе, ин масс, но никакой нации или народа нет, не было и никогда уже и не будет, в чем и есть загадка нашей русской души.