de omnibus dubitandum 120. 36

ЧАСТЬ СТО ДВАДЦАТАЯ (1919)

Глава 120.36. ГЕРОИЧЕСКАЯ СМЕРТЬ…

    /.../ Вот это было радостное свидание! Столько было пережито в разлуке тревог и мучений! А тогда казалось, что теперь этим мукам наступил конец, а главное, верилось, что «социалистический рай» к нам больше уже некогда не вернется. И как жестоко менее чем через полгода были разбиты эти наши надежды!..

    /.../ Незадолго до возвращения в Харьков Нади и Наташи прошли в городе при огромном стечении народа большие торжества по случаю «избавления от ига». На Соборной площади было отслужено торжественное благодарственное молебствие, после которого крестные ходы прошли по всем главным улицам.

    На домах повсюду замелькали прежние трехцветные флаги. При этом должен заметить, что все эти флаги были вывешены доровольно: никто не заставлял, не «предлагал», как мягко выражаются, их вывешивать. В тот же день, когда совершилось всенародное молебствие, публика была допущена к осмотру бывшей чрезвычайки на Чайковской и раскопанных возле нее ям с трупами. Любители сильных ощущений, в числе их Миша, бегали смотреть эти ужасы. Я не охотник до подобных зрелищ и ограничился чтением описания их в газетах.

    Второе торжество происходило несколькими днями позднее по случаю приезда в Харьков главнокомандующего Вооруженными силами Юга России генерала Деникина. Народ толпами стоял по Екатеринославской на пути его проезда с вокзала в собор. На Соборной площади состоялся парад войскам. А потом на приеме городских депутаций Деникин, при всеобщем воодушевлении, объявил, что он отдал приказ армии наступать дальше — на Москву.

    Я в обоих этих торжествах не участвовал: в оба эти дня я стоял на караулах. Знаю о них только по рассказам других и по газетным описаниям. Главные силы красных отступали от Харькова в северо-западном направлении на Богодухов {Богодухов — уездный город Харьковской губернии} и Сумы.

    Отступление на север сделалось для них невозможным, т.к. одновременно с Харьковом белые взяли и Белгород. У Богодухова арьергарды красных оказали продолжительное сопротивление. После упорных боев Богодухов в 20-х числах июня (ст.ст.) был взят. Но вскоре после этого красные сосредоточили в этом районе большие силы, отбили Богодухов обратно и двинулись на Харьков. Создалось опасное положение.

    Тогда были двинуты навстречу им все наличные в Харькове военные силы. Выступил и наш Дроздовский полк. Таким образом, мне на этот раз недолго пришлось дожидаться боевых действий. 29 и 30 июня, 1, 2, и 3 июля произошли кровопролитные бои в районе Богодухова. Белые снова взяли его, а красные отступили на Сумы. Это был единственный большой бой, в котором мне удалось принять участие. Поэтому опишу его подробно.

    Внезапный приказ о выступлении на фронт Дроздовский полк получил днем 28 июня. До тех пор предполагалось, что он простоит в Харькове на отдыхе не меньше месяца, т.к. не отдыхал еще ни разу с начала наступления. У нас в казармах на Московской начались спешные приготовления. Солдатам были розданы патроны. Запрещено было куда-либо отлучаться из казарм, хотя бы на самое короткое время.

    Я очень хотел известить своих о предстоящем выступлении, чтобы они пришли проститься со мною, но так и не смог этого сделать. 2-й, 3-й и 4-й батальоны нашего полка были двинуты на Богодухов с фронта по железной дороге через Люботин, а наш 1-й батальон по северо-донецкой дороге двинули в Золочев, с тем, чтобы обойти красных с северо-востока {В этом я, конечно, разобрался впоследствии, по окончании всей операции}.

    Когда уже зашло солнце, мы выстроились в походном снаряжении на Московской ул. против наших казарм. Первыми двинулись на вокзал (Южный) наши пулеметные команды. Затем, когда уже стемнело, тронулись мы. За нами потянулся обоз. Шли все время с песнями. В полночь наш эшелон отошел от Южного вокзала и через Основу направился на Золочев. Туда мы прибыли на рассвете. Здесь быстро выгрузились. К Богодухову, для скорости и сбережения сил, нас должны были доставить на крестьянских подводах, согнанных из Золочева и ближайших деревень.

    На каждую подводу садилось по 7-8 солдат. Когда солнышко всходило, наш поезд более чем из сотни подвод длинною лентой потянулся через Золочев на Богодухов. Солнце поднялось. День обещал быть жарким. В воздухе парило; по всему было видно, что будет гроза. Вперед нашего каравана проскакала конная разведка. Часу во втором дня мы уже приближались к Богодухову.

    Впереди виднелся в низине с прудом и большим садом хутор Клиновой. А навстречу нам, постепенно заволакивая небо, ползла огромная, необычайно темная туча, в которой поблескивали молнии и погромыхивал гром. Вдруг молния несколькими зигзагами мелькнула по туче, и раздался оглушительный раскатистый удар. И точно это было сигналом к началу сражения, один за другим с неприятельской стороны бухнули два пушечных выстрела, и шрапнель разорвалась в двух местах высоко над нами. А с хутора Клинового быстро затрещала ружейная и пулеметная пальба. Пули на разные тоны запели и заныли в воздухе.

    Солдаты быстро соскакивали с телег и, paccыпалиcь по полю цепями. Повозки во всю прыть понеслись обратно и укрылись от выстрелов в ближней балке. Проскакала раненная, вырвавшаяся у пулеметчиков лошадь. Между тем туча уже была над нами. Капнули первые крупные капли, и затем хлынул ливень, как из ведра. Сливаясь с раскатами грома, продолжали греметь пушечные выстрелы с каких-то невидимых нам позиций; бешено тарахтели пулеметы и ружья в хуторском саду и вокруг него. Наш обход, по-видимому, не удался.

    Красные нас, очевидно, с этой стороны ждали. Потом, когда мы взяли хутор Клиновой, я увидел там даже приготовленные ими небольшие окопчики. Далеко где-то впереди и влево от нас гудела канонада: там наступали остальные батальоны нашего полка. Наш батальонный командир, полковник Туркул, проехал по цепям, отдавая приказания. Спокойствие этого человека под огнем было изумительное, и невольно в его присутствии сам становился спокойнее {Туркул Антон Васильевич (1892-1957) — из дворян Бессарабской губернии. Участник Первой мировой войны. С января по октябрь 1919 — командир 1-го батальона 2-го офицерского Дроздовского полка, затем — командир 1-го офицерского стрелкового Дроздовского полка. В апреле 1920 произведен в генерал-майоры. С августа 1920 — начальник Дроздовской стрелковой дивизии. После гражданской войны в эмиграции в Югославии, после Второй мировой войны — в ФРГ. Автор книги «Дроздовцы в огне» (Белград, 1937)}.

    Наступление наше началось при самых тяжелых условиях: на совершенно открытой местности, по вязкому черноземному свекловичному полю, под проливным дождем. Тем не менее, никто вокруг меня ничуть не был смущен и не волновался. Все делалось спокойно. И у меня в душе водворилось полнейшее спокойствие.

    Засаживая в винтовку обойму за обоймой, я стрелял по чуть видневшемуся за сеткой дождя неприятелю. Я сразу вымок насквозь до последней нитки и весь вывалялся в грязи (стреляли лежа); руки были в грязи, и потому грязь забивалась в затвор винтовки и неприятно хрустела там. В этот первый момент боя я не заметил, были ли вокруг меня убитые и раненые. Вероятно, были. Но я слишком был погружен в свое дело и не глядел по сторонам. Хутор мы вскоре взяли... В его саду, на плотине, в огороде за прудом — всюду валялись трупы убитых красноармейцев и китайцев (последних тогда много было в Красной армии).

    Особенно помню одного убитого китайца, в живописной позе растянувшегося поперек плотины. Он лежал, запрокинувшись навзничь, на спине, левая его рука сжимала винтовку, а правая откинулась в сторону; в голове его зияла большая рана, и кровь смешивалась с лужею воды под ним. Красивая, героическая смерть! Наверное, и не заметил, как умер.

    Взяв хутор, мы продолжали наступать дальше. Дождь тем временем стал стихать; но солнце не выглядывало. За хутором шли обширные пшеничные поля с высокою, почти уже спелою пшеницей. Невидимый за высокими хлебами неприятель сыпал в нас пулями. Тут я увидел, как ранило около меня одного за другим нескольких человек. Пуля ранила в коленку одного из офицеров нашей роты (у нас были не только ротные командиры, но и все взводные и отделенные были офицеры, но все с винтовками в руках). Пока раненого перевязывали, он спокойно о чем-то говорил с ротным командиром. Мне он передал свою винтовку, сказав: «Возьмите, это хорошая винтовочка, а вашу я возьму с собою».

    День клонился к концу. А бой все разгорался и принимал очень упорный характер. По тому, как тарахтели все на одном и том же месте, не продвигаясь вперед, наши цепи, видно было, что наступление подвигается туго. Большим преимуществом неприятеля было то, что у него против нас действовала артиллерия, а при нашем батальоне ее совсем не было. Мы несли большие потери. Потом я узнал, что 2-я рота, наступавшая несколько правее нас, была в этот день почти вся уничтожена. На другой день ее жалкие остатки влились в нашу роту. И в нашей (3-й) роте потери тоже были большие. Мой отделенный начальник, поручик Донченко, шедший рядом со мною, был тяжело ранен в бок; а недалеко от меня солдат Романюк был ранен в лицо (это было ужасное зрелище).

    К ночи выяснилось, что атака нашего батальона не удалась. Сырая мгла после прошедшего днем ливня поднималась над полями. Сквозь нее тускло светил месяц. Выстрелы стихали. Там и сям одиночно щелкали ружья, и все реже и реже бухали пушки.

    Наши роты стали понемногу отступать к хутору Клиновому. Видел я, как проехал, обгоняя нас, туда полковник Туркул с своим адъютантом и ординарцами. Рота за ротой выплывали из мглы тумана и направлялись к хутору. Оттуда несся несмолкаемый стон раненых. Они лежали на телегах, дожидаясь своей очереди перевязки, возле перевязочного пункта. Их после перевязки отвозили на ближайшую станцию железной дороги.

    Подъехали ротные кухни с готовым горячим обедом. Но почти никто не захотел есть. В поле за хутором была оставлена сторожевая цепь, а все остальные повалились спать. Я тоже, весь мокрый, крепко заснул под каким-то навесом во дворе хуторской экономии (этот хутор принадлежал известному сахарозаводчику Кёнигу).

    На заре нас разбудили выстрелы: неприятель с своих батарей обстреливал хутор. Снаряды рвались над нами и в хуторском большом фруктовом саду. Опять выстроились, получили новый запас патронов и вышли за хутор на сильно помятые за вчерашний день хлебные поля. Я спросил своего ротного командира: «Что? Опять пойдем в атаку?» — Он ответил: «А то как же! Раз приказано взять Богодухов, значит, надо взять».

    Опять рассыпались цепи и затрещала перекатная стрельба. День был ясный и жаркий. Вчерашняя грязь быстро подсыхала. На этот раз моя (3-я) рота долго лежала в резерве, укрываясь за высокою пшеницей. Наступление в этот день подвигалось успешнее. Это сразу было заметно по все удалявшейся вперед трескотне ружей и пулеметов. Появились толпы отводимых в тыл пленных. Это был тоже хороший признак.

    По всей вероятности, к нам за ночь успели подойти подкрепления. Я, по крайней мере, утром, когда мы выстраивались на хуторе, заметил проехавших на рысях эскадрона два архангелогородских драгун. В резерве наша рота лежала часов до 9 утра. Потом нам было приказано встать и идти на подкрепление атакующим.

    Наша рота начала продвигаться вперед также успешно, как и другие роты. Неприятель быстро отступал. Потери в этот день у нас были небольшие. Кое-где в примятых хлебах мы натыкались на трупы неприятельских и наших солдат, оставшиеся здесь после вчерашнего боя. Наш батальон обходил город с севера.