Крест или ярмо?

Сколько раз приходится слышать: Украина — наша вина. Армения — наша вина. Грузия — туда же. Не помогли. Не вложили. Не уберегли.
Вся история России является длиннейшим доказательством неприятной истины: наши жертвы бесполезны. Мы проливаем кровь за «братушек», а они нас не любят. Когда-то любили. Но разлюбили — и теперь уже не полюбят. А мы снова и снова наступаем на те же грабли с решимостью подарить себя. Почему? В чём причина этой странной, невыгодной, почти самоубийственной верности собственному бескорыстию?

Над нами продолжают довлеть две тяжелые тени. Первая — совершенно бесплодная, как показала практика, идея «панславизма». Вторая — обязанности «Третьего Рима»: «…слово и обязанность государей российских защищать христиан, особливо единоверных…». Мы ввязались в непрекращающуюся и по сей день войну, прорубая сотнями тысяч погибших коридор к своим единоверцам — грузинам, армянам, болгарам, сербам. Оно того стоило? Они того стоят?
Мы подвигами солдат, замерзавших на Шипке, освободили болгар. Они нас за это неоднократно «отблагодарили». Сегодня нам приходится оправдываться за освобождение Восточной Европы от фашизма. И дело здесь не только в том, что эйфория освобождения исчезает, накрываясь брезентом обыденности. Хуже то, что благодарность имеет особенность закономерно превращаться в свою противоположность. Существует комплекс облагодетельствованного. Опыт стран Восточной Европы показывает: рано или поздно освобождённый захочет стать освободившимся. Это закономерность, которую народ России не может ни понять, ни принять.

Почему мы не понимаем?
Потому что понимание требует дистанции, а мы — внутри. Потому что эйфория освобождения — для нас и для них — это разные эйфории. Мы видим себя спасителями, они — оккупантами, пусть и добрыми. Комплекс облагодетельствованного работает безотказно: тот, кому помогли, рано или поздно захочет доказать, что он всё сделал сам. Это психология, а не политика. И она сильнее любых трезвых расчётов.
Мы не понимаем реалий, потому что нам не хочется их понимать. Иначе пришлось бы изменить самих себя. Стать прагматиками, циниками, европейцами. Перестать лезть в чужие войны, заняться своей страной, считать выгоду. Но тогда мы перестали бы быть сами собой. А этого исхода мы боимся больше, чем бесполезных жертв.

Так крест или ярмо?
Можно назвать это крестом. Крестом, который мы добровольно, а иногда и с восторгом несём. Потому что в нашей культурной матрице зашита эта странная, не прагматичная, а почти религиозная обязанность: защитить слабого, вступиться за «своего», даже если «свой» через год плюнет в спину. Крест — это то, что мы выбираем сами, порой и неосознанно. В этом наша идентичность. Генерал Скобелев сказал: Россия — единственная страна в мире, позволяющая себе роскошь воевать из чувства сострадания. Это не похвала и не проклятие. Это диагноз.

А можно назвать это ярмом. Ярмом, которое мы надели на себя сами, но которое давно пора сбросить. Ярмо — это то, что душит, что мешает жить своей жизнью, что требует всё новых и новых жертв в угоду химерам. Панславизм, Третий Рим, защита единоверцев — всё это красивые слова, за которые платят жизнями наши солдаты. А те, кого мы спасли, нас не любят. И никогда не полюбят. Потому что любовь не рождается из долга. Она рождается из свободы, а мы снова и снова лишаем их свободы выбора, навязывая свою защиту.

А выбор есть?

Ведь ни у Александра I, затягивавшего, сколько это было возможно, присоединение Грузии, ни у Николая II, бросившего Россию в жерло вулкана в попытке вступиться за братскую Сербию, реально не было выбора. Это не было волей власти. Это было искреннее желание русского народа. И сегодня всё то же самое. А иначе Россия — не Россия.

Так что это — и крест, и ярмо одновременно. Крест — потому что без этого мы не мы. Ярмо — потому что это нас губит. И выбора у нас, как всегда, нет. Только новое «зачем?» после очередной «благодарности». И вечная надежда, что когда-то будет по-другому. Которая, как мы знаем, никогда не сбывается.

Может быть, со временем мы научимся различать сострадание и саморазрушение. Но, кажется, не в этом веке. И не в следующем. Потому что слишком дорожим своей «особостью». Даже когда она нас убивает