На двоих

За окном было уже темно, не было видно звезд, как и луны прикрытой одной большой серой пеленой простирающейся до конца небесного свода. Еще не до конца оттаявший, лежавший на улицах весенний темный снег, стал бугристым катком для еще не разбредшихся по укрытиям людей и обитающих в это время существ. Лишь одно, стоящее в нескольких метрах вызывающие кривизной, дерево, привлекало внимание человека, сидевшего перед окном на табурете. Точнее одна его качающаяся голая тонкая ветка, танцующая свой горизонтальный танец с ветром. Боке из частично горевших фонарей, домов, с рваной картиной осыпающейся штукатурки проходящих дальше по улице, не проникало в его взор.

Раздался дверной звонок, мужчина невысокого роста, одетый в домашнюю коричневую полушерстяную рубаху и коричневые брюки, с каштановыми волосами стриженными коротко в висках и удлиненными в челке, обул тапки и двинулся по комнате к огромной, двух метровой двери, лакированной и окрашенной в белый цвет. Отперев дверь, он оказался в длинном коридоре, где встретился взглядом с человеком проживающим в соседней комнате, спешащим отпереть входную дверь. Мужчина одобрительно кивнул, не вымолвив не слова и двинулся на кухню, которая находилась в противоположном конце коридора. Добравшись до арочного прохода, он выслушал ненавязчиво, внимая все трески, звоны, и стуки отпирающихся и запирающихся, дверных замков и засовов. Слова, доносившиеся до него, были не столь отчетливы, но он мог точно сказать, что был слышен молодой женский голосок, о чем-то непрерывно, но в то же время немного утомленно щебечущий. Кухня была столь же велика, как и все помещения в этом доме с высокими потолками, подойдя к плите он поджег одну из газовых конфорок горелкой, приподнял металлический чайник, стоявший на столе рядом с плитой, что бы убедится в достаточном количестве находившейся в нем воды слегка его встряхнул, и поставил на газ. Неторопливо будто оглядывая все вокруг развернулся и двинулся обратно в прихожую, где стал свидетелем забавнейшей картины: как слегка подвыпившая девушка студенческого возраста, облокотившись одной рукой о дверной проем, со всей своей юнешеской жизнерадостностью и грацией, абсолютно бесполезно старалась, не подавая виду перед человеком стоявшим рядом с ней, с легко нахмуренными бровями, еле сдерживающим улыбку, стянуть с себя вторую туфлю, которая естественным образом не поддавалась. Подняв свое порозовевшее от вечерней уличной прохлады личико, на половину прикрытое локонами темных длинных, слегка завитых на концах волос, с зелеными большими глазами, устремившими свой взгляд на человека в коричневой рубахе и брюках, выглядывающему из-за угла коридора в прихожую, вскрикнула – Дядя Корнелл! И улыбнувшись во всю свою прекрасную улыбку бросила незаконченное дело, и на одной ноге которую уже успела разуть, попрыгала к нему. Двое мужчин лишь успели обменяться быстрыми улыбками, и с широко раскрытыми глазами, одернуть плечами, как девушка, допрыгав на носочке одной ноги, повисла на плечах Дяди Корнелла.
 - Как провела время? Спросил Корнелл, не успев закончить даже такой короткий вопрос, девушка заговорила в своей женской немного ворчливой манере. – Я не могу снять эту дурацкую туфлю! А отец не помогает, только смотрит и улыбается. Я ему все рассказала! Я так устала…
Корнелл начал потихоньку двигаться с девушкой на плечах, к скамье, стоявшей возле стены. Девушка все продолжала, – Эти девочки, они совсем не такие как я, они смеются, прыгают, пляшут, стрекочут, постоянно о чем-то хихикают, мн-о-о-о-ого пьют. Я весь вечер сидела и мечтала уже оказаться дома. – А эти мальчики, в этих танцевальных заведениях! Дядя Корнелл! О-о, они такие приставучие… - О-о-й я-я так натанцевалась… Вздохнув произнесла девушка, в этот момент посаженная на скамью дядей Корнеллом, который снова немного улыбнувшись взглянул на соседа, стоявшего рядом, в черных брюках, тонких очках, и позолоченной ручкой, торчавшей из левого кармана его белой рубашки.
 - А ведь, танцы-ы-ы, танцы оказывается не так уж плохи, как я думала, и музыка, музыка там была великолепна… Продолжала девушка.
 - Я там поставил чайник, обратившись к мужчине в белой рубашке сказал Корнелл, пытаясь в то же время внимательно слушать девушку – Ну ты поможешь снять туфлю? В этот момент девушка уже сняла туфлю и положила под скамью, сидя облокотившись спиной о стену. – Мужчина в белой рубахе кивнул в ответ. Корнелл, присел рядом с девушкой на корточки и взял её за руку, - С девятнадцатилетием, Малина! Девушка блестящими глазами взглянула не него. – Пойду заварю тебе крепкого кофе, подходи. Малина кивнула, - Там еще праздничный пирог остался, закончил Корнелл, заметив появляющуюся улыбку на лице Малины, неспешно приподнялся и двинулся обратно на кухню. В этот момент мужчина в белой рубахе подошел к Малине уже вставшей со скамьи, встав рядом с ней, обнял рукой её плече и проводил до комнаты, в продолжаемых несмолкаемых рассказах Малины о прошедшем вечере.

 - Завари ка, и мне пожалуй чашку зеленого чая, сказал мужчина в белой рубашке заходя на кухню, где Корнелл уже занялся напитками.
 - Ну-у друг мой, теперь тебе понадобится целая цистерна успокаивающих чаев, у тебя дочь! Сказал Корнелл, и немного погодя добавил, - уже как девятнадцать лет! На что мужчина в белой рубашке только глубоко вздохнул.
Через несколько минут Корнелл присел за стол поставив две чашки чая, оставив заваренный кофе на столике рядом с плитой, и двое мужчин сели молча пить чай, в своих размышлениях.

Позже, этой ночью Дядя Корнелл сидя за письменным столом своей комнаты, читая книгу при свете лампы, услышал тихий стук в дверь комнаты. Он поднялся со стула и подошел к двери, за ней стояла Малина. В кремовой блузке, с уже распрямленными волосами, кажущимися столь черными что, желтый свет лампы отливался на них словно золотой ручей, стекающий по углям. – Могу я войти? Спросила Малина. – Конечно, ответил Корнелл, возвращающийся за стол, - Это твой дом. Малина подошла к окну в котором всегда привлекала внимание только одна выделяющаяся из всей это картины вещь, тонкая ветка дерева пляшущая свой танец ветвей, невозможно было объяснить чем именно эта простая ветвь древа завораживала внимание каждого смотрящего в это окно, возможно она была прямо по центру перспективы, или просто единственная движущаяся ветка на ближайшем дереве, возможно она была единственным что хоть чуточку веяло жизнью на этой мрачной пустующей улице, или быть может она была невообразимо невероятной формы.
 - Почему ты всегда такой несчастный, Дядя Корнелл? Наконец прервав несколько минут молчания, спросила Малина.
 - С чего ты это решила? В ответ, задал вопрос Корнелл, не отрываясь от книги.
 - Я никогда не видела тебя веселым.
Через небольшую паузу, она продолжила, - Ты почти все время проводишь в своей комнате.
 - Это не значит, что я несчастен.
 - Тебе одиноко? Спросила Малина, не отрывая взгляда от окна.
 - Разве все одинокие люди несчастны? Ответил Корнелл, повернувшись на стуле к Малине, та обернувшись грустно взглянула ему в глаза. – Я скучаю по маме…
Корнелл встал со стула, приобнял Малину за плечи и подвел усадив к недалеко стоявшей кровати у стены. Сам вернулся за стол, и отвернулся к книге. – Мы все по ней скучаем. Тихо проговорил Корнелл, - Твой отец, наверное, больше всех.
 - Одиночество, это грустно. Откинувшись на кровать сказала Малина.
 - Одиноким ты можешь быть среди толпы. Встав у окна начал Корнелл, - Одиночество же, ты делишь на двоих.
 - Не понимаю.
 - Свое я поделил, с этой ветвью. Указав в окно движением головы, ответил Корнелл.
 - Стало еще страннее. Поднявшись на кровати с вопросительным выражением лица, которое Корнелл к сожалению, не видел, ответила Малина.
 - Я бы выпил чашку чая, не желаешь?
Малина подскочила с кровати, - Ну-у-у, не понимаю! Взбудораженная негромко, вскрикнув Малина, чуть ли, не прыгая как ребенок в умолительных требовательных просьбах. Корнелл уже стоял возле открытой двери, позвав Малину, они потихоньку прошли на кухню, разлили чай и сели за стол.
 – Одиночеством нужно делиться, так же как счастьем. – Продолжил Корнелл, - Печаль одиночества приходит с людьми, и уходит вместе с ними, оно есть во всем.
 - Значит вся жизнь, одно огорчение? Опустив глаза, всматриваясь в размешиваемые ей чаинки в чашке чая, монотонно утверждала Малина.
 - Я лишь хочу сказать, допивая свой чай продолжил Корнелл, - Что, счастье и печаль собирается по крупинкам, одиночеством, и лишь тебе решать, что ты от него получишь. Ветвь того древа, как и оно само, потеряв свои плоды и листья отдает мне свою тоску, которой я подкрепляю свои размышления, я же в свою очередь одариваю его своим взглядом, в его одиноком тоскливом саду. Вот что значит делиться одиночеством.
После этих слов наступило задумчивое молчание, после того как они допили каждый свой чай, Корнелл встал, взглянул в опечаленные глаза Малины и сказал - Идем со мной… Корнелл вышел из-за стола и двинулся в прихожую, Малина последовала за ним. Подойдя к подставке с обувью, Корнелл достал пыльные, лежавшие в глубине подставки две пары сандаль, протянул одну пару Малине, а вторую надел сам, достал с нижней полки зеленый холщовый мешок, в котором что-то лежало, и не спеша что бы не разбудить спавшего отца Малины, отворил входную дверь.
 - Идем, повторил он.
 - Там же почти зима. Испуганно проговорила Малина, - Мы пойдем в этом?
Корнелл вышел, и Малина с небольшим недоумением последовала за ним.
Выйдя на улицу, Малина не ощутила ожидаемого холода начала весны, её лишь освежила теплая прохлада летнего утра. Малина была в недоумении, так же, не увидев ожидаемую печально серую картину улицы, конца зимы, с серым еще не растаявшим снегом, вместо этого, все было в цветении. Деревья, с этой стороны дома обзавелись пышной листвой, кустарники, и цветы возле дома цвели и пахли, трава была насыщенно зеленой, щебетали утренние пташки, под ногами разбегались проснувшиеся жучки, - Боже мой, воскликнула Малина, - Что произошло? В ответ на что Корнелл лишь знаком указал следовать за ним, и Малина, ошарашенно озираясь по сторонам последовала просьбе, медленно чуть не спотыкаясь переставляя ноги. Обойдя дом, они оказались возле той самой яблони, распустившейся белыми яблоневыми цветами и листвой, одиноко стоящей в высокой траве и кустарнике. Малина, как и Корнелл сразу увидели ту самую ветвь, которая так привлекала их внимание из окна его комнаты, сейчас она была почти сломленной тонкой веточкой, под весом листвы и цветения плода. Малина все так же не могла еще толком прийти в себя от этих чудесных преображений, ведь только вчера вечером, она возвращалась домой по отторгающей скользкой, пронизывающе холодной весенней улице. Корнелл, молча взглянул в её испуганные глаза, и раскрыл пакет, принесенный им из дома, из него он достал топор. Медленно пробираясь сквозь высокую траву и кустарники держа в руке топор, он подошел к дереву. Малина, не понимая, испуганная не могла проронить не слова. Корнелл замахнулся, нанеся первый удар топором по дереву, вся эта картина для Малины оказалась украшена снегопадом белых лепестков яблоневого цветка, все под ногами окрасилось в белый, и листья под ударами срываясь с веток паря падали в траву, кустарник, на землю, Малина пустила первую слезу, не отрывая взгляда от этой картины, Корнелл продолжал рубить, пока один из его ударов не стал последним, и дерево, окутанное белым снегопадом собственных цветочных лепестков и листьев с треском повалилось в траву. И тогда Малина, стоявшая в слезах, не отрывая взгляда от Корнелла повернувшего голову к ней, держа в руках топор, вымолвила
 - Быть счастливым, это значит не привязываться не к чему!
После чего она молча направилась обратно в дом.
Корнелл остался неподвижно стоять на месте, лишь опустив голову к упавшему дереву. Все вокруг медленно начало терять свой цвет в его глазах, трава медленно увядала, белый лепестки темнели, становилось холодно, летний утренний свет превращался в серость не окончившей свое дело весны, и когда вместо травы и кустарников снова образовался серый грязный весенний лед, и холод начал пронизывать все тело, он все вглядываясь в поваленное дерево уже полностью оголенное, наконец увидел ту самую ветвь, словно еще живую, но сломленную при падении, все так же не поседливо елозящую на льду по указу ветра, он подобрал её и подняв глаза, в окне увидел Малину стоявшую там и с грустью смотревшую на него.

 Возвращаясь домой Корнелл, неся в руках, топор и сломанную ветвь не мог не проговорить вполголоса, почти про себя, добро-передразнивая слова Малины, - “Значит, быть счастливым, это не привязываться не к чему”.