Почему молчат камни. Глава 18. Кризис

Виктор меньше шутил, меньше говорил. Если вспоминал, то о море — как там хорошо: и море и люди, и борщи.
- Я бы хоть сейчас пошел в плавание, - говорил он.
Зима еще боролась с весной, дул сильный западный ветер, туман серой шапкой висел над Ипподромом, на башенке которого развевался красный флаг, казавшийся черным, края его порвались и прорывались сквозь туман черными языками.

- Ты не знаешь, как я живу. Это тещино хозяйство, вечные свиньи, прожорливые и грязные. Я же теще за квартиру плачу... Дома все чужие люди. Никто меня не понимает… И ты тоже…
Они зашли в ипподромный ресторанчик и Виктор заказал эскалопы.
- Полжизни за эскалоп, - пробормотал Виктор и попросил принести ножи помятого, в красно-бордовом костюме официанта, который больше не появлялся: до закрытия оставалось сорок минут, рассчитались заранее.
- Ты прочитала «Авантюрист Феликс Круль»?
- Да. Поняла, что все мужчины авантюристы.
- Я недавно на сессии процитировал все изречения на всех языках, которые вызубрил Феликс Круль. И что ты думаешь? - пронесся слух, будто я в совершенстве владею языками. Ты знаешь, что это не так. И вызывают меня, и предлагают особую поездку. Я сказал — подумаю. А сам думаю — чем это не выход? Уехать, потерять фамилию, имя, работать, чувствовать, что помогаю Родине. Разве то, что я сейчас делаю — работа? - подписываю бумаги и режемся с Минкиным в шахматы.
- Решай сам, - сказала Лена, глядя в белесую темноту окна. Он ищет выход из создавшейся ситуации. Ему тяжелы наши отношения, — думала Лена.
Она переложила эскалоп на его тарелку.
- Ешь, - сказала Лена. - Когда я ем, я глух и нем.
- Спасение в нас самих. Нет, мне определенно надо соглашаться и уезжать. Уезжать, уезжать…
- Сейчас ресторан закроют, поехали в Ессентуки, - сказала Лена

Электричка подошла быстро. Над зданием ипподрома светили сильные прожекторы, все также бурно развевался в их свете флаг. Они встали в тамбуре второго от конца вагона электрички, как всегда, друг против друга.
В Ессентуках Виктор взял Лену за руку, как ребенка, которого надо перевести через улицу, когда нет светофора и кругом много машин.
- Может быть, нам стало больше надо, - думала Лена. - Ведь все было хорошо. Что делать? Не мешать ему жить, как раньше? Он не дорожит отношениями, собирается совсем, надолго, уехать…
В ресторане «Ессентуки» была приятная атмосфера, приличная публика. Именно здесь они «определяли» тех, кто сидел за столиками и тех, кто входил в большую с кавказским орнаментом дверь. Это было весело, потому что они часто ошибались в оценках людей и смеялись над своими ошибками: «сухарь» оказывался болтуном, «ресторанный человек» заказывал кружку чая, и так далее.
Именно здесь Виктор рассказывал Лене — она была прекрасной слушательницей — множество историй из своей жизни: как его, восемнадцатилетнего, засыпало в шахте почти по горло, их спасли, и ему потом чуть не отрезали ногу — началась гангрена. Здесь он рассказывал, как заблудился в горах и ловил лягушек, ослабев от голода, и познакомился со странным стариком, называвшем раком крабами, и чуть его не застрелившем. Это были интересные, драматические истории.
Звучала мелодия любви из «Шербургских зонтиков». Музыка действовала неотразимо, хотелось тихонько петь, и становилось легче и спокойнее на душе.
Последняя электричка привезла их на Скачки, и Виктор крупными шагами пошел за Ипподром, домой. Лене поря было ехать — автобусы ходили до двенадцати, но можно было добраться и на попутной машине. И лена пошла за ним, к его дому. И села в тележку, - очевидно, летом в ней возили сено, - около его дома.
На кухне горел свет, зажженный Виктором, и вдруг он вышел с двумя ведрами и увидел Лену.
- Ни капли нет воды. И они пошли на колонку, И Лена была благодарна Виктору, что он не спрашивает, как она очутилась около его дома.
- Смотрю, кто-то раскачивает телегу, всматриваюсь — ты, а тут как раз воды нет.
Вода из крана текла медленно. Они посидели немного на скамеечке около колонки. Надо было расставаться.
- Завтра я позвоню утром, расскажешь, как добралась.
Добравшись на такси до общежития, Лена уснула сразу.