Мечтая о настоящей литературе

Про настоящую (большую) литературу

Русская классическая литература по каплям заполняет духовные лакуны, которые я, по дерзости юных лет, считал своим уникальным открытием. Чуть ранее такие находки стали бы смертельным ударом по самолюбию, что либо отвадило б меня от творчества до почтенных седин, либо на такой же срок бы задержало в положении карикатурного ополченца против культуры.*

Рад, что взялся за неё сейчас, а не, скажем, в бесправные школьные годы. Известная каждому хотя бы понаслышке Алиса в Стране Чудес тем глубже и трогательней, чем мы старше и нравственно искушённей. Говорит ли сие о сходстве настоящей литературы с зеркалом?

Отчасти, полагаю. В моём представлении настоящая литература не внушает идеи, средства и прочие мыслеформы, а лишь показывает (хоть и не без влияния), какие из них имеют право на место под солнцем; в общем случае, какие бывают вообще. По незрелости ранней своей, будучи отчаянным индивидуалистом, я смерть как опасался предполагаемого приобщения, признавая лишь продвижение на слепую ощупь, ни с чем не считаясь, кроме видимо-вечных и нерушимых идеалов.

Этот благородный (но недальновидный) путь не сбережёт от ошибок и когнитивных искажений — например, от блужданий по кругу, которые, по неиссякаемому упрямству, будут длиться неограниченно долго. Пуле, даже из чистейшего серебра, требуется балансировка, иначе она рискует оказаться выстрелом вхолостую, а не, скажем, погибелью Мефистофеля.

Искусство служит зеркалом, позволяющим вглядеться в себя, в личный коллажный портрет, воплощённый в героях и резонёрах. Детально рассмотреть бугры и впадины, изучить неровности и уродства и, уподобившись скульптору, решить — какие будут оставлены, а какие без жалости стёрты.

Однажды я заявил, что литература является наибольшим из калибров искусства. Наконец подоспело пояснение: обличая зримые парадоксы, изображая ситуации и выходы из них, литература, оставляя междустрочье на откуп читателю, проникает в самое сокровенное пространство — в умозрительное, где ощущения и образы ещё не застыли в форме, где человек меняется на тончайшем уровне, с которого начинаются все прочие преображенья. Если прочие методы и калибры — о влиянии функциональном, то литература о переменах структурных. В этом смысле и кинематограф, и театр — влитая в плоть и материю литература.

(впрочем, и музыке как явлению я бы посвятил отдельное эссе, но покамест не буду плодить сущности)

В чём литература заглянула дальше, чем зеркало? Может, в воспитательной функции? На мой взгляд, задача литератора не только в том, чтобы предельно точно отразить действительность, не-мираж, и не только в том, чтобы вбить догмы нравственности в податливые и пылкие умы. Основная задача литературы заключается в том, чтобы пробудить в читающем чутьё, вкус к жизни, страсть к духовным взысканиям и самообличенью, поддерживать и направлять желание довести свою душу до конечного совершенства; поселить отвращение к выдаче за основательнейшее из достоинств — по лености, малодушию или жалости к себе — свой милый парадокс или однозначное уродство.

Разумеется, всякий изобразитель стремится выработать что-то по-свойски симпатичное, прекрасное даже. Однако именно те из них, чьё чутьё выявило бессмертные, непреходящие ценности, свойственные всякому народу, неупреждённые веяньем времени — те из них называются вдохновенными потомками классиками.

*каюсь, был такой период в моей биографии. Его несложно отследить по характерному стилевому контрасту: интуитивно-вялой ткани языка и планетарным амбициям, читаемым между строк (всему вина самонадеянное и принципиальное отсутствие читательского опыта). Если быть откровенным до конца, в ту пору литературу я использовал как инструмент терапии, что, в эгоистичной сути своей, есть преступление против искусства; причём терапии не столько нравственной, сколько настроенческой. Результаты таких поисков могут иметь случайную художественную ценность, но в годах высекаются очень навряд ли; не хотел бы я застать года, в которых они были бы высечены. Первоначально именно эмоции побуждают обратиться к творчеству, но оставаться на подобной отправной точке — всё равно что во время светской трапезы треснуть кулаком по столу, а после сконфуженно отмолчаться: сказать-то нечего.

Дешёвой драмой никого не удивишь и уж тем более не вернёшь охладевшее сердце. Дорогой, впрочем, тоже не факт, но ей ещё учиться и учиться, учиться. Глядишь, в процессе, откроется проблематика занимательней, чем остывание сердец.