П. П. 4-4

3.

В «Манеже» на выставке молодых художников Прибалтики весь обвешанный фотоаппаратами, собранный и деловой, Дима казался далёким. Он был здесь на работе, на задании.

Лиза поначалу чувствовала себя лишней и старалась бродить одна, но он нагонял и пускался в разъяснения. Говорил много и интересно. Лиза слушала, смотрела и удивлялась – он был похож на поэта. Его глаза – голубые, удлиненные, вспыхивали искорками вдохновения, озаряя всё, на что падал его взгляд. После его слов Лизе всё виделось иначе – глубже, ярче, и это было чудесно. Они, как родные, бродили от картины к картине, радуясь своим открытиям, согласные почти во всём.

Но самым большим открытием для Лизы был он сам, Дима. Был миг, когда ей вдруг нестерпимо захотелось остановить поток его красноречия тёплым пожатием руки и теми простыми словами, которые часто говорят в детстве и напрочь забывают потом: «Давай с тобой дружить». Но она ничего не сказала. Миг прошёл, но он заметил, как что-то промелькнуло, как будто наяву ощутил прикосновение чего-то тёплого, майского.

– Татьяна Сергеевна, вот вы сказали: исчезала внезапно. А как? Куда? По какой причине?

Татьяна Сергеевна улыбнулась, словно извиняя наивность вопроса, потом пояснила:

– Для меня – без всякой причины. Я даже обижалась. И Дима. Он решил, что из неё будет толк, ну, оказался прав, как всегда. Помню, она, когда жила у нас, сидела за столом и писала что-то, очень быстро и ни на кого не обращая внимания. Дима подкрался к ней сзади, а в руках у него было кольцо от детской пирамидки. Я сначала не поняла, чего это он кольцо у Лизы над головой держит и мне подмигивает, а потом догадалась. Это он над ней нимб изобразил… Да, он её везде с собой брал, у него такие интересные задания попадались. Карьера его шла в гору. Вот. А в тот вечер они вместе отправились на концерт… точнее на вечер памяти Василия Резникова, а когда вернулись,  Лиза заявила…

До начала концерта оставалась ещё уйма времени, а они уже находились на месте. Возле ДК собралась толпа, но Лиза и Дима туда не пошли. Они прогуливались в стороне, в тихом, почти безлюдном местечке, и разговаривали.

– Нет, Димочка, Тарковский мне не нравится.

– А для меня «Зеркало» – просто подарок, праздник души. Я посмотрел его, потом вечером пришёл домой, позанимался, поговорил с Таней, лёг спать – не спится.  Такое чувство, будто кто-то тебе или ты кому-то сделал гадость. Стал вспоминать: в институте ничего такого не было, дома тоже, а потом понял – «Зеркало».

– Вот именно. Мы фильм втроём смотрели. Вернулась домой – чувствую себя разбитой, сразу спать легла. Потом нарочно у подружек спросила, которые со мной были, и у них тоже самое. Какой же это праздник?

– Не знаю. Мне очень понравилось. Я бы ещё хотел.

Они подошли к какой-то канаве, обнесённой забором, и дружно повернули обратно.

– А я бы ни за что. В его картинах есть только некоторые моменты, которые мне чем-то очень близки, как будто это я сама сняла. В «Зеркале» это там, где, помнишь, она идёт по пустой комнате, а с потолка медленно падает штукатурка. В «Солярисе» – костёр на берегу, дым по ветру и такой покой вокруг, такая особая тихая минута.

– Ну, понятно. Эти моменты, наверное, соответствуют каким-то твоим неосознанным представлениям о счастье.

– Штукатурка сыпется – это счастье?

Дима улыбнулся и не ответил.

– Я думаю, – продолжала Лиза, – что Тарковский, может, и гений, потому что сила воздействия на зрителя необыкновенная, но у него очень редко встречающийся строй души. Вот тем людям, у кого психика настроена так же, он нравится, а другие мучаются. Я вот Достоевского буквально впитываю, никак к нему не приспосабливаюсь, а у мамы от его книг голова болит. Наверное, и Тарковский лучше бы был писателем. Кому нравится – читают. С кино же так не получается. Я видела, как люди после сеанса выходили с такими недоумёнными лицами. Чувствовали, что их оставили в дураках, особенно после тех слов, которые предшествовали просмотру. Мне было их жаль. Они не знали, кого считать ненормальным: себя, Тарковского или того критика, который выступал вначале. Причём, я говорю о той меньшей части, которая досмотрела до конца. Здравомыслящие люди просто уходили в середине сеанса.

– Ну, это уже невоспитанность, – оскорбился Дима.

– Ничего подобного. У Тарковского тоже есть определённая доля пренебрежения к зрителю. Для него главное – снять и снять так, как будто на этом всё закончено, а ведь кому-то ещё приходится и смотреть потом всё, что он создал. А вот об этом он не думает. Наставил чашек под дождём и любуется в своё удовольствие, а зритель в это время зевает или чертыхается, кроме тех единиц, кто видит в этих чашках тоже, что и автор, или что-то своё, но что-то кроме. И у остальных – не ограниченность. Они просто другие и в этом не виноваты.

– Значит, Тарковский виноват, да?

– И он не виноват. Просто он снял, а они уходят. Обе стороны правы.

– Так не бывает!

Она пожала плечами.

– Как же так: ты всё так хорошо понимаешь, а Тарковский тебе не нравится?

– Во-первых, не совсем не нравится. Я из тех, кто посмотрел один раз – и довольно. Во-вторых, я понимаю, что морская капуста – это полезно, а есть её всё-таки не хочу.

– Ой, сравнила! – Дима постарался произнести это снисходительно, но на самом деле в душе поражался: права была Татьяна! А он-то раньше думал, что, рассказывая о Лизе, жена преувеличивает. Ну, как это можно быть под таким сильным впечатлением от какой-то девчонки… «сопливой!» – хотелось ему съязвить про себя… но вот теперь он и сам попался.

Про возраст можно было забыть, но даже среди его сверстников и людей постарше, в кругу его знакомых никто не рассуждал так необычно и никого Дима не слушал с таким интересом, как Лизу. Вот тебе и на!


предыдущий: http://proza.ru/2020/09/08/928

следующий:  http://proza.ru/2020/09/10/979