Схватка

      Начальник следственного отдела БХСС* линейной милиции старший лейтенант Роман Савельевич  Силин не находил подходящих слов для начала разговора.    Перед ним сидел директор железнодорожной школы Герман Николаевич Лебединский.   В прошлом году на него уже приходили анонимки, притом - дважды. Тогда разбирался  старший коллега Романа Савельевича капитан Кислицин.  Был звонок сверху, и делу, как говорят, дали ход:  директора школы потрясли по полной программе. Кислицин, выполняя генеральское наставление, проявил тогда  рвение – ждал  очередного звания.  Анонимка не нашла подтверждения, но седых волос учителю прибавила.
 Несколько сутулясь, опустив низко плечи, словно под грузом, Герман Николаевич смотрел себе под ноги.   И только, когда следователь обратился к нему, вскинул брови, не поднимая головы.   
- Я вызвал Вас, Герман Николаевич… - следователь запнулся,  подбирая слова.
- Снова анонимка? Ну, сколько можно? –  директор школы почувствовал, что заводится, откинулся на спинку стула.
- Вы угадали.
- И в чем же на сей раз меня обвиняют? Что я  натворил такого? Могу я знать? Вам  не противно заниматься этим? Вы же должны понять, что все это  ложь, ерунда на постном масле. Я еще не знаю, что написано в этой… гнусной кляузе, но мне уже   противно - третья  за два года! Кому я так неугоден? – Герман Николаевич встал и прошелся по кабинету: два шага влево, два шага вправо.
     Кабинетом назвать отгороженную комнатушку в железнодорожном вагоне можно было с большой натяжкой. Сейф за спиной следователя в одном углу, самодельная тумбочка с пишущей машинкой – в другом, придвинули узкий стол близко к двери. Для посетителей оставалось пространство, ограниченное двумя шагами от портрета К.Маркса на левой стенке,  до портрета Ф.Энгелься на правой   и шаг до двери.
- Я проанализировал две предыдущие  анонимки и, ознакомившись с настоящей,  пришел к выводу, что…
- Они написаны одной рукой? И вы меня, наверное, хотите спросить есть ли у меня такой «доброжелатель»? Так ведь? – перебил следователя Герман Николаевич.
- Да.
-  После вашего вчерашнего  звонка я ночь не спал. Я понял, о чем будет речь. Все передумал. На работе среди учителей я не вижу такого человека. Да, я бываю строг и взыскателен. Возможно,  есть недовольные, но на такую гнусность никто в школе не способен.  На мою должность никто не претендует. Кому нужна это головная боль? У меня нет явных врагов и за пределами коллектива…
                *  ОБХСС- отдел борьбы с хищениями социалистической собственности.
- И все же подумайте.
- Что тут думать, я уже все передумал. Черт знает что! Я уроки не могу проводить. Вчера уравнение выскочило из головы. Перед детьми стыдно, - директор бросил взгляд сначала на одного, потом на другого идеолога коммунизма,  -  всякая дрянь в голову лезет. Я прошу, Роман Савельевич… Я ведь знаю  вас,  слышал от людей много лестного…  Защитите мое  имя. Я не мог просить об этом капитана Кислицина…
- Майора.
- Пардон, не знал. Таких,   как Кислицин, начальство любит. Ничего святого - только б выслужиться….
- Значит, не знаете, кто  мог написать? – перебил его Силин.
- Нет. Вы  можете  показать само письмо? Кислицин  не давал мне читать те доносы. Сами-то вы знаете, кто сочиняет?
- Знаю,  - следователь открыл папку, протянул Герману Николаевичу серый листок бумаги с напечатанным текстом.
     Герман Николаевич внимательно вглядывался в знакомый шрифт,  лицо его  то вытягивалось, выражая  удивление, то багровело от негодования. В голове сделалось пусто, только уродливые строчки, волнообразно пошатываясь, лезли своей грязной назойливостью в душу. Он часто останавливался, переводил взгляд на следователя, плывущего в сигаретном дыму, словно спрашивал: «И вы этому верите?».
«…Прошу обратить Ваше внимание на то, что товарищ Лебединский в этом году построил гараж и, как мне известно, полностью выплатил полагающуюся сумму. А сумма не маленькая. Советую Вам поинтересоваться. Вопрос: откуда деньги? Ответ смотрите выше.
            Не подписываюсь, потому, что опасаюсь, что это может отразиться на успеваемости моих детей».   
- Во, дает! – воскликнул директор, узнав знакомый шрифт. -  Вот негодяй! И дети у него вышли из школьного возраста.
             Он еще раз  пробежал глазами по старательно напечатанной «телеге». Угадывался  стиль хорошо владевшего своим жанром человека.
     Буква «е»  печаталась выше строчки, просекание буквой «о»  почти насквозь до  боли знакомо, местами на ее месте зияли дыры.  Герману Николаевичу не единожды приходилось читать акты, предписания, напечатанные  на этой машинке и на таких же серых листах. Он даже знал, где хранятся   пачки  этой неликвидной бумаги.

                II 
.  Сорокапятилетнего  пожарного инспектора  Душковича Давида Ильича, круглое  и всегда красное лицо которого никак не гармонировало с его долговязой фигурой, побаивались в поселке многие. Руководители всех учреждений в поселке трепетали перед  инспектором, и он уже привык к такой разновидности почитания. На проверки пожарной безопасности он появлялся всегда неожиданно и всегда с большим кейсом, в котором один отдел занимали бумаги: протоколы, предписания и циркуляры; а более просторный - как бы случайно зевал своей раскрытой пастью, пока догадливые проверяемые не ублажат его.  Особую «благосклонность» Давид Ильич проявлял к столовым и продовольственным  магазинам. После очередной проверки, «накрутив хвост» нерадивым заведующим, не заботящимся о «социалистической собственности»,  «не замечая»  округлившего брюшка   саквояжа, отправлялся в свой кабинет писать очередной акт.
       В  кабинете он проводил большую часть жизни. Почти квадратная комната, четыре на четыре метра, имела одно окно. Немного покосившееся, оно через большой пустырь смотрело на облезлые железнодорожные вагоны в тупике – временное жилье для приезжих специалистов. Всегда плотно занавешенное одеялом, взятым в детском садике, окно тусклым бельмом выглядывало на чуждый ему мир. Самодельная мебель из коричневой финской фанеры, медицинская кушетка, отданная в качестве откупной главврачом поликлиники, встроенный самодельный шкаф, хранивший ворохи пыльной серой  бумаги и старинная пишущая машинка, найденная инспектором на свалке и отремонтированная местным умельцем, вот, пожалуй, все, что формировало интерьер кабинета Давида Ильича. Нельзя еще раз не упомянуть клетчатое одеяло, маскировавшее окно, прибитое большими гвоздями, служившими для развешивания разных проводков, прокладок для лодочного мотора  и  фирменного кителя с блестящими пуговицами. Местами клетки на одеяле, особенно по краям, теряли свои очертания и лоснились темными пятнами от частого употребления его вместо ветоши. Полуразобраный мотор лежал тут же, прикрытый застиранной простыней с расплывчатым клеймом «общежитие».
  Хозяина  почти всегда можно было застать за пишущей машинкой в правом углу темного кабинета. Настольная лампа бросала огромную паукообразную тень на  противоположную стену. И портрет Сталина, приклеенный прямо на грязные обои, таким образом озирал прямо из центра «насекомого» темный куб серого кабинетного пространства.   
Лебединский явственно представил себе  инспектора, положил бумагу на стол и поднял глаза на следователя.
- Ну? – Роман Савельевич   затянулся и выпустил клубы дыма в сторону открытой форточки, встал и выбросил окурок вслед потянувшемуся  облачку на улицу. Он вопрошающе смотрел на директора школы.
- Не может быть. Этого не может быть. За что? Что я ему такого сделал?
 Я ничего не могу понять. А может, просто кто-то воспользовался его машинкой? – спросил он, пытаясь хоть как-то оправдать действия пожарного инспектора, с которым не раз делил последнюю краюшку на охотах. – Не хочется верить.
- Придется. Я уже все проверил – это он. Точно он. И факты, изложенные в письме, проверил прежде, чем вам позвонить. Не подтвердились. Осталось только составить официальный, так сказать, оправдательный отчет. Вот  бумага.  Изложите все по пунктам согласно анонимке. Попрошу только сухие факты, цифры – без  лирических отступлений.
- Этому меня уже обучил ваш коллега. Третья «телега»  на меня. Спасибо, что наконец разобрались…
- Ну,  ладно, хватит ломать комедию. Помнится, мы с тобой раньше были на «ты», -  Силин снова закурил, и пока директор школы старательно писал, открыл сейф, достал бутылку водки,   стаканы, хлеб в полиэтиленовом пакете и стал охотничьим ножом открывать шпроты.
- Позволь…те глянуть, - Герман Николаевич взял из рук следователя нож, - хорошая работа.
- Зэки сделали.
             Напряжение, царившее до сих пор, улетучилось. Герман Николаевич и Роман Савельевич  знали друг друга: поселок-то  небольшой.  Они были близки по возрасту.  В глубине  души директор школы надеялся на беспристрастное разбирательство, но все же такой благополучной развязки он не ожидал. Благополучной ли? Узнать, что доносы писал твой  товарищ, конечно, тяжело и больно. Но не знать этого   и каждый день пожимать протянутую для приветствия руку…

                III
      В первой анонимке Герман Николаевич обвинялся в том, что    подрабатывал рубкой кустарника вдоль  железной дороги.
Ничего, казалось бы, предосудительного нет в том, что человек стремится подработать в свободное от работы время, тем более, что учительская зарплата постоянно подталкивает к поискам подпитки семейного бюджета. За консультации, дополнительные занятия с учениками по штопанью прорех в их математических познаниях денег учитель не брал. Уроки хоть сутками проводи: оплатят из расчета полутора ставок. Герман Николаевич иногда шутил: «Двойное несчастье в семье: муж – учитель, жена – врач».
       Вот с  хирургом Иваном Ивановичем  подрядился директор школы рубить кустарник, вызволяя стальной путь от наползающей поросли. Каждый летний вечер, вооружившись  секачами, напоминающими мексиканские мачете,  выкованными местным кузнецом за жидкую валюту, два друга отправлялись на стареньком мотоцикле далеко за поселок (поблизости участки уже распределены). До  темноты в придорожной пыли секли они пружинистый ивняк, непослушный густой березняк. Местами сплошной шиповник, цепляясь за одежду, оставлял свои колючки в плотном брезенте спецовки и в натруженных ладонях. Работа оплачивалась щедрее,  учительского и врачебного труда и давала надежду разжиться на одежду детям к предстоящему учебному году. И то правда: заработали они за две недели по три своих месячных оклада. Руки поселковых интеллигентов огрубели.  Натертые мозоли Германа Николаевича нагноились, и друг-хирург по ходу дела лечил его. Пришлось вскрыть гнойник и делать перевязки, но  работу не прекращали и закончили в срок.
       - Мои бы путейцы так работали, - искренне восторгался начальник дистанции пути. 
        Но радость учителя была недолгой: кто-то настрочил донос. Оказывается, он получил  деньги нечестным путем: расценки  завышены, участок  достался по блату. Еще он обвинялся в том, что отдал машину школьного угля своему другу  за самогонку.
       Капитан Кислицин разбирался дотошно и с пристрастием, хотя с самого начала было видно, что дело шито белыми нитками. Промеряли площадь вырубленного кустарника, проверили расценки и оказалось, что еще  не доплатили какие-то копейки за выполненную работу интеллигентам -дровосекам. К качеству порубанной поросли тоже претензий не было. И с углем разобрались: отдал машину угля, предназначенную для школы, директор  инвалиду Отечественной войны Копылову Ивану Ивановичу. Запасы в школьной котельной еще были, а отцу друга-хирурга  нечем было согреться в наступившие рано холода. Правда, через две недели, полагающийся  Ивану Ивановичу уголь завезли в школу. Все, вроде, в ажуре,  но истинное положение дел устанавливали путем допросов учителя, его коллег, самого Ивана Ивановича старшего, после чего тот слег в больницу: всплыла-таки  самогонка.  Да и как не всплыть. Никто и не скрывал, что затопили баньку, чтобы смыть угольную пыль, и как водится, поужинали с первачком.  Еще и  Давид Ильич напросился в баньку.
- Баньку топим? – спросил он, проходя мимо.
- Топлю, Ильич, топлю. Вона,  хлопцы уголь помогают… дай Бог им здоровья... Самосвал вывалил на дороге…. Герман свой уголек отдал… - Иван Иванович, задыхаясь, обрывал фразы, отдыхал, навалившись на забор: старость не радость.
   Герман Николаевич  с Иваном Ивановичем младшим (обычно друзья звали его просто Иваном)  заканчивали работу: осталось пара-другая носилок. Они издалека поприветствовали Давида Ильича, помахав чумазыми руками.
- Так можно будет  попариться? –  инспектор посмотрел на стелющийся по земле дым.
- Приходите, пару на всех хватит.
Хоть и некстати напрашивался в баню Давид Ильич, но что поделаешь.
- Спасибо за приглашение, обязательно приду, - с какой-то напускной важностью сказал  пожарный инспектор и поднял свой пузатенький саквояж.
       И он пришел, и парился, и угощался крепкой самогонкой.
Между заходами в парилку друзья, как водится, костерили Горбачева за «сухой закон», строили прогнозы на предстоящую зиму в плане охоты. Литровая бутылка самогонки развязала языки. Все свои - чего бояться.
- Хороша самогоночка, - Давид Ильич, вытирая тыльной стороной руки распаренные губы, морщился для порядка и хрустел соленым огурцом.
- Сам сделал, - гордо сказал Иван Иванович старший и посмотрел на дверь, словно чего испугался, - время, видишь, какое: узнают – не поздоровится. -   А мне никак без нее окаянной…. Нет, не то чтобы пьянствовать ее: для другого дела нужна. Вот, к примеру, уголек привезли, в стайку ребята весь перетаскали. Сколь трудов…. Нешто я один бы справился? А опосля трудов самогоночки, да с баньки-то….
- Это дело не последнее, дед, - сын Иван устало смахнул с красного лица струящийся пот.
         Вызов в милицию для старого фронтовика был неожиданным. Столько позора за всю его долгую жизнь он еще не знал. Самогонный аппарат, сделанный из молочного бидона, стоял прямо в сенях не прикрытый. Изымали в присутствии понятых.  Оскорбительные, изнуряющие допросы следователя Кислицина вконец разладили и так не отличавшееся крепостью здоровье. Инфаркт, уже второй по счету, срубил старика прямо в милиции.
        Герман Николаевич выдержал, но и он ходил чернее тучи. Его выводили из равновесия нелепые обвинения в «незаконно» полученных деньгах за рубку кустарника, в «краже» угля и других прегрешениях. Но более всего директора школы тревожило здоровье Ивана Ивановича, которого он уважал, как своего отца. Свой-то тоже прошел ту войну и умер безвременно: еще ни одна война не продлевала век своим воинам.
     Теперь многие неизвестные обрели конкретность, свое значение и все стало на свои места. Стало понятно, почему «доброжелатель» во всех трех анонимках так подробно освещал некоторые детали из жизни  директора. Понятно, откуда взялась эта литрушка самогонки, отнявшая здоровье ветерана.
      Вот кто организовал  жалобы от родителей в управление. Они тоже не подтвердились, но тяжелый осадок после многочисленных проверок долго еще отдавался болью в сердце, лишал сна и покоя.  Герман Николаевич даже хотел уволиться и уехать, но начальник его управления  слушать не хотел. Он, помнится, сказал: «Кто-то только и ждет, что  сломаешься. Не делай такой подарок ему. Я тебе верю». Эти слова вселяли уверенность, не дали упасть духом.
- Чем же ты провинился перед Давидом Ильичем? Меня это интересует не   как следователя. Что, в конце концов, вдохновляло его на «телегописательство»? -  старший лейтенант посмотрел в глаза собеседнику.
- Я, кажется, понимаю, но ведь я дал слово никогда об этом не рассказывать.
- Ну, как знаешь.  Я хочу выпить за окончание этого грязного дела. Я ведь и предыдущие «телеги» поднял, и ознакомился с материалами.  Тяжко тебе пришлось, Герман. Поэтому без тебя разбирался, не хотелось лишний раз резать по живому. Кислицин-то выполнял задание сверху. Доносы  все писались на имя генерала Полторанина, с которым  раньше Давид Ильич работал в Тобольске.   Так что не все так просто…
                IY
        Граненые стаканы глухо брякнули. Не  выпитая водка, не  груз, свалившийся с плеч директора школы, а  тяжкое разочарование просилось наружу исповедальным разговором. Герман Николаевич молчал, поглядывая на следователя, будто решал сложную задачу со многими неизвестными. Но все  иксы  и  игреки  уже не ходили в неизвестных.  Осталось огласить условие задачи. Впервые математик решал задачу с конца, нарушая логичный ход замысловатой комбинации.
- Так и быть, - решительно сказал учитель, - расскажу. Кажется, Душкович сам избавил меня от обета молчания. Слушай, Роман, я теперь его на порог школы не пущу, – завелся снова учитель.
- Он пожарный инспектор, так что пустишь – никуда не денешься. Ну, так какая кошка пробежала между вами?
- Это было два года тому назад. Мы с Душковичем  на Высокой гриве, что   недалеко от нашей избы, нашли берлогу. Случайно. Тропили зайца по первому снегу, и нашли в  буреломе свежий  медвежий след. Следы, петляя, пересекались во многих местах. Медведь топтался на месте. Значит берлога где-то рядом. Мы разошлись на расстояние шагов двадцать, приготовив ружья на изготовку. Нужно было распутать следы и найти точное расположение берлоги, заметить место и тихо уйти, не потревожив хозяина. Вдруг Душкович остановился и стал делать мне знаки. Я подошел к нему и увидел  метрах в пятнадцати свежевырытую землю, кучу мха. Сам медведь, видимо, отдыхал в берлоге, а может, вымащивал мхом свое ложе и не слышал нас. Мы ножом срезали несколько тонких березок, сосенку повыше, с учетом того, что зимой насыплет снегу, и тихо по своим следам вышли из гривы, оставляя метки на стволах  деревьев. Только отойдя на значительное расстояние, остановились на перекур. Меня поразило, что Давид не мог прикурить, так у него дрожали руки. С лица его схлынула привычная краска, оно сделалось бледным и  даже пугающе серым. Я тогда не придал этому значения, потому что и сам испытывал состояние крайнего возбуждения. Третий год я искал берлогу и не мог найти, а тут  такая удача. И зверя не потревожили, и место заметили. Все сделали чисто.
      Следователь одобрительно кивнул головой.
      Герман Николаевич, успокоившись, вел свой рассказ не спеша, красноречиво жестикулируя руками.
-  Я предложил Давиду Ильичу на будущую охоту взять в напарники Ивана.
      Следователь  снова кивнул одобрительно головой при его упоминании.
 -  Иван - надежный мужик и охотник, каких мало. Раньше мы с ним не раз на охоту ходили.  Его отец гончую держал, может,  помнишь? Кобель вот такой, - учитель  положил ладонь на угол стола, - по пять зайцев из-под него стреляли за один день. Поездом его зарезало.
- Знаю, тоже охотился с ним, -  сказал старший лейтенант, разгоняя рукой дым.
- Ну вот, значит,  Душкович сначала и слушать не хотел о третьем. Зачем, мол, делиться добычей, но потом все же согласился. Тем более что у Ивана лайка отменная есть – Карай. Ну, ты знаешь.
      Следователь снова кивнул.
- На берлогу собрались в начале декабря.  Мы уже заранее выстроили схемы размещения, обговорили разные варианты. Накануне зарядили свежие патроны. На зверовых охотах, сам знаешь, старые патроны лучше не использовать.
      Роман  слушал рассказ внимательно, кивая головой, и время от времени тихо наливал водку  по стенке и так же осторожно ставил перед рассказчиком, предварительно приготовив закуску.

     По зарубкам нашли берлогу быстро. Карай указал точное место: шерсть  вздыбилась по хребту, пес зарычал, попятился назад, затем, словно  одумался, подбежал к  небольшому отверстию, уходящему под осиновую колоду, и басовито залаял. Что-то новое наметилось  во взлайке опытной собаки. На белку он обычно повизгивает, глухаря держит беспрерывным азартным лаем, а тут - короткие яростные полайки и рык низкий,  как раскаты грома, катятся из его полураскрытой пасти, прерываемые короткими прихлебываниями. 
- Ну, вот показал нам – здесь миша, - глухо и даже торжественно сказал Иван, - свое дело сделал. Дальше он нам не помощник – на зверя не научен. Он у меня мастер по пушнине, боровой.
     Охотники остановились  перед берлогой, образовав полукруг, держа на изготовке ружья. Пес еще немного порычал и успокоился. Он лег, положив голову на вытянутые вперед лапы. Глаза его безотрывно смотрели в темную дыру в рыхлом снегу. Над отверстием куржаком  нависал слоистый снег. Толстая осиновая лесина снизу темнела ровным краем, наполовину закрывая вход в берлогу.
      Почти не сговариваясь, охотники сняли лыжи и начали утаптывать снег от берлоги до предполагаемых «огневых позиций». Пушистый снег в начале зимы едва доходил до колен, поддавался легко.  Протаптывая дорожки,  не сводили глаз с еле заметной норы  под куржаком, уходящей под поваленную осину.
- Давид Ильич вдруг предложил новый план охоты: стреляет он первым, а мы, если понадобиться, только после него, - продолжал рассказ Герман Николаевич, - раньше мы обговаривали, что стреляем мы с ним вместе, в надежде, что четыре пули положат зверя на месте, и только после, в случае необходимости, добивает зверя Иван. Нас хоть и удивил такой поворот событий, спорить не стали: не время. Тем более, что Душкович стреляет довольно прилично: раньше занимался стендовой стрельбой. Я сам видел, как он уток влет кладет – засмотришься.
      Герман Николаевич встал, шагнул влево, по-армейски развернулся на месте, сделал два-три шага и  встретился в упор глазами с бородачом в фабричной рамке. Его взволновали воспоминания двухлетней давности. Чувства учителя метались между ненавистью к  «доброжелателю», заставившему его посмотреть на окружающее  с какой-то вывернутой стороны, где циничная ложь  распинала на голгофе клеветы и напраслины все праведное, и жалостью к человеку, снедаемому  червоточиной собственной ничтожности. Слова плохо подбирались.   Уж сколько передумано, сколько раз в кошмарных снах он впивался пальцами в  густую шерсть, сколько раз заглядывал он в те налившиеся кровью глаза зверя   и просыпался в поту; но впервые устами своими словесно  пытался передать пережитое и  наболевшее. А ведь стало уже забываться и казалось, никогда и не вспомнит он ту охоту.
      Прикуривая сигарету, погрузился в воспоминания и не заметил, как следователь позвонил Ивану. Словно отрешившись от всего земного и, уставившись в окно, учитель продолжал свое повествование.
      Хозяин тайги не хотел выходить из своего належанного места. Его пугал яркий до рези в глазах свет, пробивающийся ярким столбом,  зычный лай собаки, отдававшийся глухо в замкнутом пространстве, громкий хруст снега и еще неизвестные звуки и запахи, доносящиеся сверху. Организм его еще не совсем пробудился, и восприятие опасности в его пока не проясненном сознании, не определилось.
       Толстая лесина ткнулась в бок острым затесом. Вместе с нею ворвался целый сноп чужих запахов. Медведь лапой резко отбросил березовый кол, но тот поднялся и с новой силой больно ударил меж ребер.  Там наверху ворочали бревно, толкали с размаху в бочину.
     Еще раз Иван вместе с Германом  попытались провернуть березину. Вдруг бревно мотанулось с такой силой, что чуть не уронило охотников  в берлогу. Из темноты донесся глухой рык.  Они отскочили на свои места, схватили ружья. Пожарный инспектор, устроившись на высокой коряге, все это время не отводил глаз от берлоги, не выпуская  ружья из рук.
      Сыпануло снегом из-под осиновой лесины, отпрыгнул далеко Карай, не знавший раньше зверя. Медведь пошел на Германа. Зверь не поднялся на задние лапы.  Он шел неуязвимым клином. Стрелять некуда… Припав на колено, учитель дуплетом послал пули в цель.   Прожгло горячими жгутами крепкое тело хозяина тайги, прогнало противной волной застоявшиеся мускулы, приподняло над землей, хватнул медведь передними лапами пустоту. Что-то метнулось в сторону, побежало… Поймать…
- Через мгновение, - продолжал Герман Николаевич, -  я увидел то, чего каждый боится больше всего: медведь сидел верхом на чьей-то спине, залитой алой кровью. Я еще не знал, кто попал в лапы зверю. Это кровавое пятно на белом маскхалате до сих пор стоит в моих глазах. Потерять друга на охоте… Нет! Не бывать этому. Уже в прыжке я достал свой охотничий нож, и бросил взгляд вправо: Иван, перезаряжал  ружье, значит стрелял он…. Спереди забежать нужно, отвлечь зверя… Выиграть время… Ильич в опасности.
     Нож легко погрузился в живую плоть, по  телу медведя снова пробежала волна, но эту волну Герман Николаевич ощутил уже своим телом, медведь  с силой тряхнул головой,   человек и зверь мгновенно поменялись местами,  встретившись что, называется нос к носу.   Прозвучал громкий пушечный выстрел, огромная туша рухнула всей тяжестью, вминая учителя в красный снег… Бледнеющие губы полураскрытой медвежьей пасти почти касались его лица. Голова медведя лежала на левом плече Германа. Рядом в полный рост  стоял Иван. Он отвел стволы от уже неподвижной медвежьей туши. Освободившись от плена, сидел на снегу инспектор и смотрел в упор на кровавый снег. Губы его дрожали, лицо побледнело, осунулось  и вытянулось, глаза казались отсутствующими.
       Потом выяснилось, что  спину пожарного инспектора окрасила кровь смертельно раненного зверя: все четыре пули из двустволок Ивана и Германа  попали в цель. Инспектор же остался невредим, только три полосы, оставленные слабеющей когтистой лапой, вздулись лиловыми жилами на  его бледном лбу.
- Получается,  Ильич не стрелял? Странно…  –  следователь качнул головой.
- В том то и дело, что не стрелял. Он сказал, что случились осечки с обоих стволов.  Нам некогда было разбираться:  предстояло свежевать тушу, быстро темнело. А что тебе показалось странным?
- Да я эту историю как-то в пьяной компании слышал от  Давида Ильича совсем по-другому: это тебя с Иваном он спасал. «Растерялись, - сказал, - мальчики». Ему тогда не очень-то поверили…. Что-то в его рассказе не клеилось. Все ведь знали и тебя и Ивана.  Теперь мне все понятно.
- Вот гад, а? Надо же так набрехать! – Герман Николаевич снова вскочил на ноги. Два шага влево, два вправо. Заметался как белка в колесе. - Как же так? Как можно? 
          Неслышно открылась дверь, вошел Иван.
- Что тут у вас за собрание? – зычно рыкнул он за спиной.
- Вот, Ваня, нашелся «доброжелатель» – уважаемый наш Давид Ильич… - учитель выдержал паузу, развернулся и посмотрел в лицо  другу, - ведь не было тогда у него осечек… Не стрелял он…
- Я знаю. Он, как увидел медведя, бросил в сторону ружье и побежал. Ты  из-за зверя не мог видеть. Я-то хорошо видел и тебя, и его. Медведь всегда чувствует слабого, вот и подмял его.   
- И ты молчал?
- Выходит, молчал, - Иван опустил глаза. 
- А он нет, он нас на весь поселок ославил. Мы, оказывается, сбежали, а он медведя завалил и спас нас от лютой смерти! – Герман Николаевич уже плохо владел собой. Ярость больно рвала грудь, била шумно в голову.
 
                Y
      Возвращались обратно в зимовье, не разговаривая, каждый свою думу думал, прокручивая снова и снова все, что случилось. У Германа Николаевича ныла нога: оказывается, медведь успел схватить его за голеностопный сустав. Спасло то, что челюсть его была с одной стороны раздроблена его же первой пулей. Прихрамывая,  шел медленно, часто останавливаясь. Душкович с Иваном  подстраивались под него, не спеша шуршали лыжами по протоптанной лыжне. Учитель снова и снова возвращался к происшедшему. Не было осечек. Не могло их быть. Он заряжал свои патроны капсюлями, которые взял у инспектора. Ружье у Душковича надежное: стендовое, еще ни разу не осекалось.
     Иван обогнал всех, ушел вперед. Спустившись с высокого берега к реке,  Герман Николаевич достал сигарету и, отвернувшись от ветра, чиркнул спичкой. И тут он увидел, как пожарный инспектор, шедший сзади, бросил что-то  блестящее в снег. Ему подумалось, что тот выбросил сигаретную пачку. Но она бы осталась на поверхности снега… Нога ныла все больше, каждый шаг отдавался острой болью.  Полная луна отбрасывала  тень, пошатываясь в такт хромоте.
      Ночью в зимовье  не спалось. Синело крошечное окно. На столе у самого окошка стоял круглый фонарик на три батарейки прожектором вниз, притягивая взгляд. Как ни поворачивался учитель, а только откроет бессонные глаза, как тут же ровный цилиндр словно магнитом   притягивает к себе. Не подвластная воле и рассудку сила держит его невидимой рукою и теперь уже не дает сомкнуть глаз и отвести взгляд от окошка. Мысли путаются, размазываются в каком-то мареве. Невозможно сосредоточиться на чем-то одном. То тридцать пар ученических глаз смотрят на него вопрошающе, а он не может владеть языком; то идет он на лыжах: ни деревьев,  ни кустиков не видать – ровное нескончаемое снегоморье, вокруг ни души, и вдруг косачи или глухари вылетают из-под лыж - черные, большие, а он мажет, мажет… Не выстрелы - щелчки мухобойки глохнут в могучих хлопках крыльев дивных птиц.
       Герман Николаевич тряхнул головой, видение слетело. Он сел на полатях, в темноте нащупал куртку в подголовье, ногами нашел дежурные валенки, поднялся.  Рука сама взяла фонарик, на ходу ловко сдернул шапку с гвоздя у самого косяка. Скрипнули двери. Луна полным желтоватым блюдцем легла на разложистые вершины понурых неподвижных кедров, оглядывая своим ясным оком заснеженные таежные просторы. Морозец к полуночи поддал,  скрип снега эхом отбился от лесной стены за избой.
       Фонарик учитель включил только спустившись по крутому склону к реке. Ногу ломило.  Маленькие, еле приметные лунки в снегу нашел сразу, так же быстро отыскал сначала один, потом и другой патрон. Вмятин от бойков на капсюлях не было. Поднимаясь на высокий берег, директор школы увидел сверху силуэт человека в короткой куртке. Душкович, а это был он, сделал пару шагов навстречу и покатился по лыжне прямо на учителя.
- Отдай! - крикнул он на ходу глухо, - я тебя уничтожу!
            Лицо его перекосила злобная гримаса, он угрожающе растопырил руки. Герман Николаевич отшатнулся в сторону, но левая рука  нападающего зацепила его. Пожарного инспектора развернуло, и он упал на спину, завалив на себя своего противника. Оказавшись сверху, директор школы сильными руками сдерживал инспектора. Он увидел, как бледный  до синевы  лунный свет обнажил маску страха и растерянности на лице, еще мгновение назад искаженном гневом и яростью. 
- Успокойся, я не скажу Ивану  и вообще никому, -  сказал я ему  и  далеко бросил патроны свободной рукой.
       Герман Николаевич закончил свой рассказ, присел на самодельную табуретку. Иван и следователь смотрели на него, на человека, освободившегося от тяжелого груза, человека, тяжело раненного в самое сердце, человека, обретшего свободу. Иван шагнул в сторону окошка.
- Забыть хочется ту охоту. Противно вспоминать, как он драпал.  Германа жалко: столько натерпелся… Три «телеги»…  И за что? Что стал невольным свидетелем чьей то трусости? -  Иван махнул рукой.
 Все трое посмотрели в окно. Вдоль железнодорожных путей шел, несколько сутулясь, Душкович Давид Ильич, в такт шагам помахивая  потяжелевшим саквояжем.
       - Мужики, - сказал заговорщицки Герман, провожая взглядом сутулую фигуру. Ему вдруг стало жалко пожарного инспектора.  - Все должно остаться между нами.