Осень

                I
         Осень. На севере конец сентября – поздняя осень. Неделя-другая и зима робко первым  снегом начнет пробовать свои силы. Последнее теплое дыхание осени еще переборет его, соскребут последние теплые лучи легкую   кружевную паутину и все. Только  свет останется от солнца. Скупой свет, которого хватит на короткий, как заячий хвост, день. Тепло кончится. До весны. Сегодня с самого утра  идет беспрерывный,  нудный дождь. Уже который день дождь начинается рано утром. Ночью он прекращает свое мокрое дело, уступая ночному холоду.  Всеволод Сафронович уже не первый вечер замечал редкие кружащие снежинки. Гуляя с собакой, он рассматривал их на фоне уличных фонарей. Ночными бабочками они летели на огонь, кружили, словно жались к свету и теплу. Касаясь влажной сырой земли, они исчезали тихо и незаметно. Летят и гаснут, летят и гаснут. Летят, летят первые снежинки. Витиеватый их полет  хоть и  тих и короток,  но   пророческим шепотом возвещает всем  о приближающейся зиме.   Ближе к ночи на небе появляются прорехи в ватном одеяле осенних облаков, и звезды редкими снопами яркого бисера  показываются одиноким прохожим. Круговерть снежинок прекращается, чтобы утром снова сыпать мелким дождем.
      Всеволоду Сафроновичу такая погода по душе. Она располагает к раздумьям, заставляет не торопясь заняться делами, которые обычно откладываются на потом.  Старательно укладывая в чехол свое старое ружье, он поглаживает   стволы, стирает ладонью несуществующую пыль. Еще раз напоследок глядит через зеркальные стволы в окно. Поймав крупную каплю на стекле в кружок,  проводил ее до самого подоконника. Подготовка к охоте  казалось,  занимала его не меньше, чем сама охота.   Он  стал замечать, что с годами научился получать удовольствие от чистки ружья. Раньше он этим занимался только потому, что нужно: ружье было старое, стволы не хромированные, и требовали особого ухода. Иногда его это раздражало. Сегодня же он миллиметр за миллиметром протирал сухой вехоткой стволы, механизм, курки. Холодный металл грел его душу. Он смотрел на свою старую двустволку, как на родное существо, как на что-то от себя неотъемлемое. Всеволод Сафронович застегнул молнию чехла,   погладил его рукой и поставил  в угол, взял телефон и набрал номер.
- Привет, Сережа. Я готовлюсь. Ружьишко сегодня начистил, блестит, как медный самовар. Как ты думаешь, сколько патронов брать?
- Я думаю, стрелять много не будем.
- Ну, полсотни хватит? Я завтра патронами заниматься буду. Все идет по плану. Послезавтра – продукты… Значит, говоришь, полсотни?
- Хватит, я тоже много не беру. Учти, Сафроныч, там глухарь водится, так что единичку заряди.
         Неделю назад ему позвонил друг Сергей, пригласил на охоту. Сначала, однако, Сафроныч отказывался: работа, жена собиралась на курорт и не с кем оставить собаку, намечается командировка….
- Сплошная зависимость от обстоятельств, -  услышал он в телефонную трубку, - у меня тоже не легче, тоже думаю, как выкроить эти две недели.
     Сергей еще что-то говорил, потом резко закончил:
-  Ну, смотри сам. Я тебе предложил. Не поедешь, я поеду один, а если есть предложения по срокам, позвони.  Думай, Сафроныч, думай.
         Думал Сафроныч всю ночь. Работа, жена, командировка, собаку некому выгулять. Все это не то. Отпуск возьму, когда захочу - своя рука владыка, командировку можно отложить, путевка у Людмилы только через месяц. Здоровьишко шалит. Сдрейфил старик. Плечо ноет уже месяц. Вот и сейчас невозможно найти ему место. И так ноет, и так…  Сафроныч ворочался, укладывая правую руку. В темноте не видно, как боль искажает его лицо. Cергей помоложе, ему то что… Вот в чем соль! Диабет, что б ему…: то жрать нельзя, то нельзя, особая диета…  Но хочется поехать. Может, не доведется больше в тайгу.  Да и зовет его Сергей в свои места, где уже не был пятнадцать лет, о которых столько рассказывал интересного. Меня зовет. Значит,  уверен во мне. Тряхнуть, что ли, стариной?
- Что с тобой? Тебе плохо? – спросила жена. Она заметила, что Всеволод Сафронович не спит, ворочается с боку на бок, уже дважды выходил на кухню.
- Мне хорошо, может лучше, чем обычно. Вот Сергей зовет на охоту. И не знаю что делать.
- Так езжай, - спокойно сказала Людмила, - развеешься.
- На две недели. Это триста километров отсюда. Добираться от Покачей на моторке полдня.
Как и любая женщина, Людмила плохо понимала, как можно две недели жить в тайге. Ее пугало расстояние. На моторке добираться…. Тайга для нее населена страшными зверями, таит опасности на каждом шагу. Но, она привыкла за долгие годы собирать мужа на охоту, ждать его, потом слушать его удивительные рассказы, из которых она, единственно, что понимала, так это то, что ему там нравится.
- Ну, решай сам,   мне в Белокуриху через месяц, успеешь вернуться.
- Ты не представляешь, как мне хочется поехать. Может это моя последняя охота здесь на севере.
- Тем более.
         Подлубные  собрались переезжать на «большую землю». Недавно вслед за отцом умерла старенькая мама  Сафроныча, и они решили поселиться в родительском доме на  родине. Дети уже взрослые, обосновались в Тюмени, а им хочется  туда, где покоятся  предки, где до сих пор слышатся детские голоса их сверстников.  Сафроныч в последнее время часто вспоминал свое послевоенное детство. По его земле война прокатилась тяжелым металлическим катком. Много железа осталось в земле.  Еще долго после отсалютовавших победных залпов слышались взрывы. В глазах ожила картина того страшного дня, когда ребята, его соседи, друзья, нашли немецкую мину. Двое погибли, один до сих пор на костылях. Он же единственный отделался «мелкими царапинами». Отлежался в военном госпитале месяц,  вытащили осколок, зашили брюхо и будь здоров. Так и сказал военный хирург полковник Василенко: «Ну, будь здоров. Теперь ты знаешь, что к чему – стреляный». Скольким пацанам потом жизни спас. Если не хватало аргументов, задирал сорочку. Страшные швы через весь живот останавливали.
       Сафроныч нащупал ногами тапочки, погладил рукой рубец на округлившемся животе, тяжело поднялся и пошел на кухню; расстегнул чехол, вытащил ружье, собрал, отработанными до автоматизма движениями, погладил его и, вскинув, направил в окно. На мушку попалась заблудшая  снежинка. Она, расплываясь, превращается в куропатку. И  вот он стреляет, она медленно планирует вниз.… Боль в плече не беспокоит. Вот тебе и на! То шевельнуть больно, а то ружье держу на весу, и хоть бы что. Он снова собирает ружье, зачехляет и,   улыбаясь, ковыляет в спальню. Теперь он засыпает быстро и спит до утра.
    
                II
       Позади длинные километры на машине, затем на большой, похожей на катер моторной лодке до стойбища хантов.
- Кузьма Михайлович, это твоя дача  что ли, получается: живешь в городе, а сюда приезжаешь отдыхать, рыбачить? – спросил  Сафроныч, радуясь, что, наконец-то может размять затекшие ноги. Он впервые оказался на стойбище ханты, а ведь  прожил на севере без малого двадцать лет.
- По-вашему, вроде, дача, - отвечал Кузьма Михайлович, открывая домик.  Я здесь родился, здесь вырос, здесь умерли мои родители, мой дед. И сам я хочу здесь свой век дожить. Мне тесно в поселке, воздуху там не хватает…. Так что сам посуди. Дача… Называй меня Кузьмой. По-нашему не обязательно тревожить давно умерших родителей, поминая  их имена попусту. Это на работе меня называют по отчеству: там так принято. А здесь они близко, когда нужно я сам их поминаю.
              Игорек, младший сын Кузьмы, уже носился вдоль высокого берега, заполняя собой все пространство. Два часа в лодке без движения его утомили. Он даже вздремнул по дороге. Мальчик   уже нашел маленького соседского щенка и таскал, схватив  его за шиворот. Щенок молчал. Игорек поставил щенка на землю, тот замахал хвостом и, отскочив на пару шагов, развернувшись,  стал облаивать мальчика. Игорек с визгом и хохотом помчался вниз к речке, щенок за ним. Скучная жизнь щенка преобразилась с вторжением этого мальчугана и приобрела новые краски. Он  лаял до хрипоты, Игорек визжал от восторга. Вот они уже кубарем катаются в песке. Теперь уже щенок треплет мальчика за шиворот, а тот свернулся калачиком и его хохот летит по реке, отзываясь эхом от противоположного берега.
   Сафроныч наблюдал за ними, улыбался, вытирая вспотевшую лысину. Мужчины втроем: Кузьма,  Сафроныч и Сергей перетаскивали вещи из лодки в домик. Подъехал на другой лодке старший сын Кузьмы. Он только демобилизовался и наслаждался свободной жизнью. Павел привез бочку бензина. По дороге его застал дождь. Он, мокрый и озябший, бросив швартовочную  веревку, быстро посеменил к избе. Кузьма ловко привязал лодку к трапу, по которому жители стойбища поднимались на крутой берег.
- Вам хорошо, здесь дождя нет, а там…,-  Павел на ходу махнул рукой назад.
- Завтра погода солнечная будет, - Сергей смотрел на посветлевшее небо на западе.
- Не говори так, – испугаешь. Какая будет, такая и будет. Вот на этой лодке дальше поедете сами. Паша мотор сделал нормально – не подведет. В этом году вода большая, так что по Елке  подниметесь до самого места, - Кузьма деловито посмотрел на бочку, окинул взглядом крутой берег. «Пьяным ванькой», однако, придется поднимать: так не вытащить.
- Чем поднимать? –  Сафроныч подумал, что ослышался.
- «Пьяным ванькой», - повторил уже Сергей.
      Кузьма с Сергеем выкопали на высоком берегу яму, поставили в нее вертикально специально приспособленное бревно – «ваньку». К вершине его петлей прикрепили веревку и двумя концами привязали к вбитым колам: веревки не должны дать «ваньке» упасть.  Кузьма ловким движением накинул петлю на бочку с бензином.  Один конец ее подтащил к «ваньке». Он в петлю на конце веревки вставил длинный шест и, двигаясь по кругу, стал наматывать веревку на толстое бревно.  «Ванька», пошатываясь и поскрипывая, натягивал веревку, и вот уже поползла бочка вверх.  Сафронычу и Сергею оставалось только поправлять бочку - не слетела бы петля.    
        Весь вечер Игорек не отходил от  Сафроныча.
- Деда, а почему у тебя волосы белые вот тут? - он щипал деда за седую щетину, за баки.
- А, почему у тебя тута волос нету? - и Игорек хлопал деда по красной лысине.
- Деда, а у тебя маленькие дети есть?
- Деда, а покажи ружье.
        Сафроныч полулежал на оленьей шкуре. Его разморило тепло от печки, усталость разливалась приятной тяжестью. Он громко швыркал чай, отставляя горячую кружку подальше от непоседливого малыша, терпеливо отвечал на вопросы, рассказывал про своих внуков. Малыш не отходил от деда весь вечер. То он выбегал в коридор и приносил игрушки, сделанные руками отца: деревянные «Буран» и лодку. Заставлял деда загадывать загадки, сам загадывал деду, сам же отгадывал, громко хохоча. Потом Игорек приволок сказки и заставил его читать.  Сафроныч  раскрыл потрепанную книжку, надел очки и начал читать сначала выразительно, подражая разным голосам сказочных героев, потом голос его стал монотонным, а еще через какое то время они в обнимку спали на оленьих шкурах и каждому снился свой сон.
            Игорек летал вместе с богатырем через леса и реки, сражался с чудовищем,  обнимал спасенную сестричку. То он уже рулит на своей огромной деревянной лодке, увозя сестру домой, к маме. На берегу его встречает щенок, но он, почему- то больше его. Во сне он играет с ним, кувыркаясь в песке, тот лижет ему лицо огромным языком….
       Сафроныча сон унес в его послевоенное детство, на зеленый луг, что сразу за родительским огородом. Разноцветная радуга огромным коромыслом выгнулась над прудом. Он хочет добежать до радуги, схватить ее руками, а она словно играет с ним, то прячется, то удаляется, появляясь, все дальше и дальше. Рядом  по зеленой траве босиком несется Игорек, громко хохочет, тоже тянет руки к радуге. Бесконечный зеленый луг, радуга и Игорек, вихрем уносящийся вперед, а он все отстает и отстает…. 
        Дуся укрыла сына и Всеволода Сафроновича одним одеялом, поцеловала Игорька, пригладила вспотевшие волосы.
- Пусть спит с дедом. Своего-то  нет.
- Слушает деда, уважает. Никого так не слушает,  - тихо говорит Кузьма.

                III
       К утру в избе похолодало. Сергей проснулся, вышел на улицу. Под ногами хрустнула корочка льда. Небо вызвездилось. Избы, отбрасывая длинные тени от полной луны, стоят понуро. Вдоль реки до самого поворота тянется серебряная дорожка. Сосны в лунном безмолвии выстроились на задах, тихо дремая. Ни одна хвоинка не шевельнется на их посеребренных лапах. На востоке небо еле заметно посветлело. «Хорошо, - подумал Сергей, - вышла вся влага дождями, быть хорошей погоде». Он в сенях взял несколько поленьев, зашел в избу, затопил печку, поставил чайник и пока разгорался огонь, мысленно пробежал предстоящий маршрут. Пятнадцать лет не бывал на Елке. Как там? Раньше богатые дичью были места. Глухари, косачи летали стаями, рябчики вдоль речушки высвистывали свои песни, выдры, ондатры резали водную гладь многочисленных стариц и омутов. Белку в этих местах ханты промышляли, ягоду бруснику по гривам собирали. Летние оленьи пастбища радовали глаз  бесконечным беломошным ковром. Еще остался на болоте за озерами летний  «оленей дом»: убежище  от комаров и гнуса; почерневший остов чума  стоит, упираясь жердями в низкие облака. Здесь паслись олени деда Кузьмы  Павла Ивановича, нагуливали жир за короткое лето. Кузьма каждое лето жил в этом чуме с дедом, слушая его сказки и длинные, как летний день песни. 
   Тихо поднялся Кузьма, сел на полати.
- Ты бы чаще приезжал, мы бы все в тепле спали. Что мерзнешь? – Кузьма всегда подтрунивал над другом, когда тот не выдерживал  холода и,  растапливал печку. Сам он наоборот любил утреннюю прохладу - крепче спится. 
- Не то, чтобы мерзну, просто не спится.  Думаю: дойдем на моторе до конца или нет?  Да и как там?
- Дойдете, вода нынче большая.  Андрей, давеча поднимался по Елке до самого нефтепровода. Только  вот намаешься ты с дедом: с ним много не походишь.
- А я  много бегать не собираюсь, старею тоже, - Сергей погладил живот.
- Да, с таким рюкзачком тяжело ходить. Пули взял? Там лохматый ходит. Он у Ленчика в июне два оленя задрал, так что если встретишь…  он теперь нам враг. Сейчас он тихий: ягоду кушает и греется на солнышке целыми днями. Сам не нападет. Да ты и сам все знаешь, что я тебя учу. Деда с собой в ту сторону не бери, ему с хозяином встречаться ни к чему. Я его спрашивал, он на него ни разу не охотился.
- Что ж вы с Ленчиком  не прикормили косолапого, не наказали за такие пакости?
- Прикармливали, лабаз сделали. Сколько дежурили, – не приходит, а как день-другой не придем -  он уж и побывал. Чует хитрый: старый,  опытный. Человеческие хитрости научился разгадывать. У него на правой передней лапе пальца одного не хватает, ученый, видать. Это тот, что водителя ГТТэшки поломал. Помнишь, я тебе рассказывал.
- Помню. Живой он хоть остался?
- Живой, только сильно покалеченный. Не работает сейчас. 
  Проснулась Дуся. Она принесла с улицы крупную щуку (Кузьма вчера успел проверить сетки), разделала ее, ловко орудуя своим ножом, специально сделанным Кузьмой. Она не чистила чешую принятым способом,  а подрезала ее  острым ножом, после чего щука стала необычно белой.  Голову, хвост щуки и окуней сложила в кастрюлю, поставила на печку и стала чистить картошку для ухи.  Все она делала не спеша, тихо. Скоро и на столе воцарился порядок после вчерашнего позднего ужина. Все получалось у нее споро и как-то незаметно. Сергей только потом замечал, что на столе уже чисто, уха  кипит, падаушка румянится у раскрасневшейся печки,  чайники поют. Никакой суеты, никаких лишних слов.
- Чай вырра,- тихо сказала Дуся Кузьме по - хантыйски.
Тот неспешно поднялся, взял с полки заварку,  всыпал в маленький чайник, отставил в сторону. Начинался новый день.
   Сафронычу надоело лежать. Он чувствовал себя отдохнувшим. Это было то редкое теперь утро, когда ничего особо не беспокоило. Так, немного ноет плечо, но ведь вчера поработал. 
- Как спалось, деда? – спросил, улыбаясь, Сергей.
- Как дома побывал. Как там погода? Кто-то солнышко обещал, -  Сафроныч посмотрел на Сергея.
- Обещал – будет.
- Заморозок сегодня, так что погода хорошая и сегодня, и завтра будет,  вам повезло, - подхватил Кузьма.
     На пороге  Сафроныч поскользнулся, чуть не потерял равновесие, но удержался, прислонившись к открытой двери. Еще вечером моросил дождик, капало с крыши, а сейчас мокрый порог обледенел, выдыхаемый воздух клубился густым паром. Выкатывалось оранжевое солнце, быстро вытесняя сумерки и заполняя все пространство золотом света. Где-то издалека доносился разноголосый перелив гусиного крика. Высоко в синеве утреннего неба тянулись неровными клиньями ключи на юг. Гуси перестраивались на ходу: из двух ключей образовались три, затем третий ключ снова начал вытягиваться в одну линию, образовав длинное плечо заднего клина. Неопытная еще молодь ломала ровные линии. Вот пара-другая резко провалилась вниз, за ними тут же спланировали опытные, сильные птицы, помогли подняться, выстроиться в ряд.  Сафроныч даже различал  крики о помощи, затем тревожные трубные голоса кинувшихся на подмогу. Потом прозвучала команда, и вожака сменил другой прокладывать путь, прорезая плотный воздух крепкой грудью. Сколько раз сменятся они за длинную дорогу, сколько раз замыкающие поднимут ослабевших птиц, поддержат в пути. «Пока летают гуси – лебеди, человеку есть у кого поучиться добру, заботе, нежности и любви»,- подумал старый охотник. Гуси уже пролетели над стойбищем, и Сафроныч, провожая их взглядом, поймал себя на мысли, что даже не вспомнил про ружье. Глаза стали влажными то ли от напряжения, то ли от  переполнявших его чувств.       
      Утренние сборы были недолгими: все уже приготовлено с вечера. Осталось только перенести упакованные мешки в лодку, завести мотор и, как говориться, «помахать ручкой».
      Кузьма, наблюдая, как покряхтывает дед, подошел к Сергею:
- Намаешься ты с дедом - старый.
- Не беспокойся, все будет хорошо, не такой он и старый. Вот будет тебе шестьдесят, тогда узнаешь, что не все еще потеряно.
- На озера пойдешь к Ленчику, его с собой не бери, - снова напомнил Кузьма, - шибко далеко, умаешь деда.

                IY
Мотор, действительно, работал ровно и надежно, лодка бежала резво, оставляя за собой вздыбленную струю. Берега летели назад и волна, поднимаемая  мотором, облизывала песчаные отмели с одной стороны, упруго ударяла в отвесный обрыв противоположного берега. Гривы сменялись болотами, мелькали старицы то с одной, то с другой стороны. Поднимались вспугнутые утки  и, стремительно набирая высоту, скрывались за вершинами безмолвных стройных сосен. 
- Далеко еще? - перекрикивая мотор, спрашивал  нетерпеливо  Сафроныч.
- Два поворота до устья Елки, а там как получится, - Сергей перенял привычку у Кузьмы измерять расстояния по реке «поворотами».
Сафроныч  не успел заметить, когда свернули в узкую речушку.  Это случилось внезапно: берега просто сомкнулись, и река  стала узкой и извилистой. Сначала он раскрыл рот от  восторга, еле  успевая прятать голову от нависших деревьев. Речка, чуть шире лодки изгибалась серпантином, прорезая болота и гривы. Виртуозно управляя мотором, Сергей закладывал очередной вираж. Лодка резко накренялась то в одну, то в другую сторону. Перед глазами мельтешило. Старый охотник вертел головой  до хруста в шее. Ничего подобного он еще не видел. Теперь он ловил себя на том, что уже думает об обратной дороге, как о чем-то несбыточном. Мельком ему удавалось взглянуть в напряженное лицо Сергея, но заговорить с ним не было никакой возможности. Оставалось полагаться на волю случая. Судьба на этот раз была к охотникам благосклонна. Добрались до места почти без остановок. Только два раза пришлось расчищать завалы ножовкой и топором. Вытаскивая бревна на берег,  Сафроныч, в эти минуты, казалось, отдыхал и с тяжелым сердцем снова садился в лодку.

                Y
  Палатку установили в светлом сосновом бору под горкой в месте, защищенном высокой гривой с севера.
- В это время преобладают северные ветра, - пояснил Сергей.
- Я на тебя надеюсь, у тебя опыт больше, - старый охотник остался доволен выбором Сергея: позади палатки высокая грива, справа начинался позолоченный березнячок, спереди речка, а слева мягкий  ковер светло-зеленого ягеля.
- Этот клочок ягеля я объявляю заповедной зоной. Хождение через эту поляну запрещено, - торжественным тоном изрек  Сафроныч, очерчивая круг рукой.
- Предложение принято, - в тон ему отвечал Сергей.
     Разбив лагерь, поставили сетку в ближней старице, прошлись по песку вдоль нефтепровода.
- Смотри, Сева, следы глухаря.
- Вижу, вижу, - сердце  Сафроныча забилось от волнения. На глухарей не охотился уже добрый десяток лет.
- Рядом с палаткой. Вот тебе по утрам место для дежурства. А я завтра пойду в ту сторону, - Сергей махнул на север. Там озеро огромное есть, хочу гусей посмотреть. До озера далеко, тебе тяжело будет идти. Только ты не обижайся, - добавил Сергей, перехватив укоризненный взгляд друга.
- Я и не обижаюсь. Я ведь не спал утром и слышал, что сказал Кузьма. Я все понимаю. Самое обидное в этом то, что он прав. А что это за история с медведем, что поломал какого то водителя?
- Это было несколько лет назад, когда строили нефтепровод, когда  нефтяники бесконтрольно охотились, выбивая все живое. Вахтовикам жалеть местную природу ни к чему: они  и их дети живут за тысячи верст отсюда.
Друзья шли медленным шагом, и Сергей рассказал  Сафронычу историю, которая запомнилась ему своей логичностью и невероятностью.
- Особенно отличались водители вездеходов. Техника под рукой. Круглые сутки в их распоряжении. Не один раз Кузьма встречал их в тайге, выписывающих по ягельникам на газушках. По полсотни глухарей, косачей набивали они за один выезд. Птица технику не боится, особенно весной и осенью. Подъезжай и бей: просто…, много ума не надо. На замечания они в лучшем случае отшучивались: мол, птицы много, всем хватит.
- Все кончается, все имеет конец, - говорил им Кузьма, - природа вам отомстит. Наши боги не любят жадных.
- Ты что, пугаешь нас? -  спрашивал водитель газушки.
- Нет, зачем пугать, сам посмотришь, Бог есть, - коротко отвечал Кузьма.
Настреляют они птицы, приедут в свои вагончики, приготовят пару глухарей, закусят. Еще пару-другую на водку сменяют. А остальные куда девать?  Выбрасывают на помойку рядом с туалетом. Потом снова стреляют. Ну и привлекли они внимание мишки протухшей птицей. По весне медведь ищет, где бы полакомится, чем-нибудь. Бывает, оленя-другого завалит, а тут… Несколько дней ходил медведь вокруг вагончиков, боясь приблизиться. Отпугивают запахи солярки, дыма, но голод не тетка. Потрошит он как-то птицу, выброшенную горе-охотниками, а в это время тот водитель по нужде пошел, и  попал прямо в лапы мишке.
- Вот и думай, - говорил Кузьма, - наказал за жадность.
 Сергей замолчал, посмотрел на север, куда собирался завтра.
- И это тот медведь, что задрал нынче оленей у Ленчика?
- Так ты и это слышал?
- Ну, не глухой же я, говорю, что не спал.
- Да это он. Кузьма его отличает по следу: у него одного пальца не хватает на правой передней лапе.  Он и раньше пакостил: у Димки  прошлым летом пятерых оленей задрал.
- Ты там смотри - поосторожнее.

                YI
      Наутро Сергей ушел рано.  Сафроныч не спеша пил чай и смотрел на заповедный клочок ягеля. Ствол давно упавшей сосны порос ярко-зеленым мхом и брусничником,  разделяя поляну на две  равные части. Брусника, налившаяся за короткое и скупое на солнце северное лето, склонила свои рубиновые гроздья. Старому охотнику захотелось подойти и сорвать ягоды, но он вспомнил о запрете, им же наложенном, и улыбнулся. По-стариковски покряхтывая, он медленно встал, закинул на плечо ружье. Через неширокую речушку  перешел по огромному стволу старого кедра, балансируя ружьем. Поднимаясь на  высокий  берег, он внезапно увидел глухаря, вышагивающего по белесому песку. Старый охотник прижался к земле и замер. Приподнявшись над травой, он долго наблюдал, как  большая птица будто важничая, высматривала камешки, смешно по куриному вертя головой. Время от времени, вытягивая  шею, глухарь проглатывал очередной камешек, подставляя свою бороду легкому ветерку, и настороженно оглядывался по сторонам. Вороное перо на крутой груди и шее  отливало  зеленью в косых лучах восходящего солнца. 
- Старый глухарь, - подумал охотник, - встретились два старика. Встретились две осени.
            Вдруг  глухарь остановился и повернул в  сторону охотника бородатую голову. Показалось, что он заметил его.  Сафронычу даже почудилось, что они встретились глазами и смотрят друг на друга. Глухарь  настороженно вытянулся, быстро разбежался и мощными взмахами могучих крыльев разрезал осенний воздух. Его полет над речкой до самого поворота провожал взглядом  Сафроныч, любуясь его силой и стремительностью. Только теперь он вспомнил про свою двустволку.  Он не жалел, что не стрелял. Напротив, в груди потеплело,  глаза заволокла слеза, резкости не стало, и  Сафроныч потерял  глухаря из виду. Только на высоком берегу старый охотник начал различать окружающее. Он сел на поваленное дерево, протер глаза и огляделся вокруг.  Ярко желтые березки, вбирая утреннее солнце, отражались в ровной глади  спокойной заводи.  Запутавшаяся щука в выставленной вчера сети, распространяя круги, морщила отражение.  Очень высоко над головой огромными ключами тянули гуси в сторону полуденного солнца. Вот он тот душевный покой, вот то равновесие,  те минуты блаженства и тихой радости, что приходят в последнее время так редко.  Сафроныч притащил несколько сухих  хлыстов, постелил на них плащ, удобно улегся и тут же уснул. Сон его был спокоен и легок. Ему ничего не снилось, он словно провалился в бездну, в небытие.
             Сергей вернулся поздно. Видно, что ходил много: вспотевший, с осунувшимся лицом, он жадно пил чай, ел приготовленную другом падаушку и рассказывал о свои впечатлениях.
- Хотел на озера пройти. Там гусь по осени останавливается, но сил не хватило. По весне туда ходил, но то по насту,  а теперь… Ноги по колени тонут. След мишки нашел. Тот самый. Старый след, нет его  здесь. Он уже ближе к своей берлоге держится на высоких местах. Глухаря вспугнул…. А у тебя как? Видел, что ни будь?
- Гуси высоко пролетали, сети проверил: три щуки поймались, - Всеволод Сафронович зачем-то стал шевелить головешки в костре. Ему сейчас не хотелось говорить об утренней встрече. Костер сначала сыпанул искрами в темнеющее небо, затем вспыхнул с новой силой. Друзья смотрели на огонь молча. Короткий осенний день заканчивался, в темном небе с севера беспрерывно наплывали низкие тучи.

                YII
         Утренняя прохлада выгнала охотников из спальных мешков. Развели огонь, приготовленным  про запас смольем,  и, пританцовывая,  грелись, вытягивая руки к костру. Костер разгорался нехотя, дым крутило и невозможно было найти удобного места. Чайник скрипуче попискивал, указывая на изменение погоды. За ночь ягель присыпало снежком. Все вокруг преобразилось: ивняк контрастно выделялся на темном фоне противоположного берега заиндевелыми ветками, тонкие плети берез согнулись под тяжестью снега, налипшего на желтых листьях, зеленый мох поседел.  Даже гроздья брусники прикрылись белым пухом.
        Сафроныч, проводив друга  взглядом вдоль золотистого березняка, налил в кружку чаю. Он верил в приметы и делал все, как вчера утром. Полюбовался «заповедником», прибрался на импровизированном столе, вымыл кружки, покряхтывая, встал, забросил ружье на левое плечо, как вчера. Через реку перебирался осторожно, скользя сапогами по заиндевелому стволу, балансируя ружьем. Также неожиданно, как и вчера, появился глухарь. Он топтался на том же месте, высматривая блестящие камешки. Снег на песке лежал пятнами, и старый охотник наблюдал, как эта важная птица, бегом пробежав по снегу, останавливалась на песке и внимательно шаг за шагом всматривалась себе под ноги, затем снова бегом через снег. Глухарь ходил то кругами, то уходил верх по прямой, затем снова возвращался. На облюбованное  место -   небольшой бугорок над речкой, он возвращался уже третий раз. Ружье лежало на коленях.  Сафроныч привычно левой рукой смахнул песок с планки прицела, но вскидывать ружье не спешил. Его пленило умиротворение, сердце работало ритмично и спокойно, как на диване у телевизора; им не овладел тот азарт, что заставляет охотника бежать без устали по следу, стрелять влет, или по бегущему зверю, когда силы удваиваются, когда ничего не замечается вокруг – только цель.  Старый глухарь, вдоволь набегавшись, спокойно и важно вышагивая, направился  в сосновый бор и больше на пески не вышел.  Сафроныч внутренне  обрадовался этому обстоятельству, встал и побрел вдоль реки.
          За поворотом берег становился ниже, и густые заросли черемухи давали надежду на  то, что здесь водятся рябчики. На манок тут же ответили сразу две птицы, тщательно выводя коленца своей песни. Едва ступив в заросли, старый охотник вспугнул доверчивых рябков. Рябчики вспорхнули, и едва поднявшись в рост человека, уселись  на изогнутую луком черемушную стволину. Два серых комочка, две беззащитные души. Казалось их мало волновало присутствие человека. Замерло сердце  охотника. Он остановился, прислонился к сухаре. Слившись воедино с древним замшелым стволом, почувствовал, как потеплело в груди. До его обостренного слуха донеслось легкое шуршание: самец пробежал по мерзлой стволине, мелко перебирая лапками. Он поворачивал чубатую голову в сторону своей подружки, приглашая полакомиться черной черемухой, что нависала неполными гроздьями. Сафроныч смотрел спокойно, едва улыбаясь той, как он считал глуповатой улыбкой, что иногда  ложилась на его уста в минуты умиления. Правая рука самопроизвольно гладила стволы старой двустволки. Петушок потоптался на месте, теряя терпение, вытянул шею и затянул свою песню – тонкую и тягучую. Где-то в стороне  ему ответила курочка. Подружка, почуяв неладное, тут же поспешила принять приглашение кавалера: короткий перелет и она уже рядом.
- Так то вот лучше, испугалась соперницу? – Сафроныч оттолкнулся от лесины и побрел в сторону палатки.
       Сегодня Сергей вернулся еще позже:  уже  по темну, принес косача.
- Утром в твою сторону вместе пойдем. На старицу. Там утки должны быть, - сказал Сергей.
 Сафроныч заволновался. Он по-прежнему ничего не говорил про свои утренние встречи.  Завтра все решится.
Ночью сон не шел. Глаза таращились в пустоту. Темнота была осязаемой, имела густоту, и Сафронычу казалось, протяни он руку,  сможет ее сжать в кулак, разогнать одним взмахом. Глаза, что открытые, что закрытые, вязли в этой тягучей темноте осенней прохладной ночи. Будто огромная птица накрыла черными крыльями все вокруг, и свет исчез навсегда. Воздуху не хватало. Сафроныч на ощупь достал из кармана рюкзака валидол….
     Старый охотник проснулся рано, до рассвета. Тихонько выполз из палатки, быстро развел костер, вскипятил чай. Пил долго, непрерывно смотрел на огонь и, казалось, ни о чем не думал. Потом резко встал, бросил на левое плечо ружье и, быстрым шагом направился к берегу. Через речку перешел ровным шагом, ни разу не пошатнувшись. Глухаря еще не было.  Сафроныч удобно умостился в своем скрадке и стал ждать. Он ни на минуту не сомневался, что глухарь появится. Напряженно всматриваясь в сереющие вершины сосен и кедров, он ждал. Любой звук вызывал сердцебиение. Ружье лежало в сильных руках как литое, как продолжение самого охотника, как единое с ним целое. Серое небо, серый песок, серая вода в реке. Нет красок, нет звуков. Тишина. О такой тишине говорят – гробовая. Что за глухие удары? Бух, бух, бух !   Сафроныч потер виски руками, потом лицо, оно обдало жаром прохладные ладони. Еще секунду назад на сосне никого не было. Силуэт глухаря ясно вырисовывался на самой высоком дереве. Глухарь наклонял голову, щипая хвою. Далеко.  Ждать. Ждать  Сафроныч умел. Сколько раз он сидел часами в скрадках на утку, гуся, да и на глухаря. Он знал  его повадки, знал, что тот поклюет хвои и обязательно сядет на песок. Словно гипнотизируя птицу, охотник не сводил с нее глаз. Вот она, расправив крылья, планирует вниз. Глухарь приземлился на свой любимый песчаный холмик и огляделся по сторонам. Он заметил своего старого знакомого, он глянул своим острым глазом в черную бездну стволов, затем черные провалы сместились в сторону, и из них в то же мгновение вырвался ярко-красный сноп огня. Крылья мгновенно сами обняли воздух, крепкие ноги оттолкнули твердь земли. Внизу потянулась синяя лента знакомого до каждой заводинки ручья. 
          Необычно громкий выстрел оглушил Сафроныча. Вода в тихом омуте взбрыкнулась кучным снопом. Круги быстро поглотились еле заметным водоворотом. Далеко за поворотом, поднимаясь выше кедров, стремительно набирал скорость глухарь. Сердце колотило своими тугими мышечными стенками по реберной решетке, которая уже шестьдесят лет держала его в своем плену. Звуки его биения торопливым бубном разносились по сосновому бору, доходили до стены темного кедрача на том берегу;  эхо разносилось по речке, отражаясь мелкой зыбью от стоячей воды темного омута. Запах тайги, речки,  серого неба  сгустился, сконцентрировался в одну неприятную болотную вонь.
     Сафроныч лежал на влажном песке, прижавшись небритым лицом к сырой кочке. Перед самым носом росла осока. Шурша своими жесткими листьями, она цеплялась мельчайшими щетинками за нос, щеку, подбородок. Шевелиться не хотелось. В ушах еще звенел  выстрел. Он повернулся на спину и долго смотрел на появляющиеся прорехи в сером небе. С востока наплывала чистая голубизна, редко помеченная белыми, быстро плывущими облаками. Переменчивая осень меняла серое покрывало на яркий пятнистый наряд. Словно радуясь таким переменам, враз взорвалось птичье многоголосье.
- Ты стрелял, или мне приснилось? – Сергей еще не выходил из палатки.
- Стрелял. Глухаря стрелял… промазал, - в голосе  друга не чувствовалось досады.
- Что так весело?
- Потому, что действительно хорошо, черт возьми, - и он рассказал Сергею про свои утренние встречи, и как отвел стволы в последний момент.
     Сергей смотрел на своего друга, увлеченно размахивавшего руками, видел его радостное лицо, повлажневшие глаза и улыбался.
- Я ведь вчера тоже капалуху встретил – не стал стрелять. Лезет, дура, прямо на стволы. Дважды ее встречал. Тебе стеснялся рассказать.

Шестидесятилетний юбилей Всеволода Сафроновича праздновали в ноябре. Собралось много народу, и юбиляр в захлеб рассказывал о недавней охоте, показывал снимки, восторженно живописал красоты тамошних мест, рассказывал о необыкновенно вкусном чае, заправленном ветками местной смородины, о заповедном уголке у палатки. Гордился, что выдержал испытания холодом, вынес немалые нагрузки. Гости слушали его рассказ, переспрашивали названия рек, уточняли, как готовится падаушка. Юбиляр был, как говорится, на коне. Женщины тепло смотрели на Людмилу. Мужчины, естественно,  по доброму завидовали имениннику. Еще бы!
На стене висело ружье, обклеенное прямо по обоям, фотографиями недавней охоты. Сафроныч тыкал пальцем в осенние пейзажи, щурил добрые глаза, по детски улыбаясь во все свое круглое лицо. Сергей смотрел на расчехленное ружье, на счастливые глаза своего друга и все понимал.  Он хорошо знал его.
- Ружье почему не в сейфе? Нарушаем, - игриво спросил он, улучшив момент.
- Это уже не ружье – исторический экспонат. Я бойки вытащил. Все! Оно свое отстреляло.
- Самый удачный выстрел был последним?
- Да!
- За твою золотую юбилейную осень!
      Веселый перезвон бокалов перерастал в птичий перелив над Елкой речкой в шелест осенней листвы. Из этого многоголосья  явственно выделялись резкие хлопки могучих крыльев ЕГО глухаря.