Сулейман и лимон... Ма, у меня много крови

               
                Сулейман и лимон.       
     В Краснодаре во дворе дома маминой бабушки Софии, которая жила с младшей дочерью Анной и зятем Арташем,жила большущая собака Рекс,которую я в пятилетнем возрасте побаивалась. А в саду рос куст с огромным жёлтым плодом. Однажды я разглядела его, когда заходила в сад с дядей Арташем во время вечернего полива. Ну, а я тут как тут. Рядом с любимым дядей и Рекс был не страшен, да и шланг в его руках, из которого шла с напором вода, меня не пугал. А днем, когда шланг валялся на земле без дела на солнышке или в кустах, он мне напоминал змею. Днём я его обходила. Вдруг он заколдован и, действительно, может укусить.
    Настал день, когда взрослые были заняты по хозяйству, я рискнула и распорядилась своей свободой.Рекс в это время спал в своей конуре. Я перепрыгнула через валявшийся шланг и вошла вглубь сада. Побродив кругами вокруг куста, плод заветный сорвала. Понюхала. Какой ароматный! Повертела в руках. Какой красивый! Откусила и вмиг сморщилась. Какой ки-и-слый!  Где стояла, там я его и бросила. Тут залаял Рекс и выскочил из конуры, рванулся в мою сторону, но цепь не дала ему до меня дотянуться. Я в ужасе кинулась бежать, наступила на шланг, он под ножкой моей зашевелился, и я, вконец ошалев от страха, влетела на веранду и попала прямо в руки мамы. На мой крик из кухни вышла тётя Аня. От меня исходил кислый запах. Теперь настал момент испугаться маме и тёте.
     -Ты сорвала лимон!?- ужаснулась мама и больно шлёпнула меня по мягкому месту.
     -А, вот как назывался этот желтый кислый плод,- подумала я,- повторив за мамой «лимон».
 Этот лимон было детищем дяди. Наконец, появился единственный плод. И все в доме знали, что трогать куст нельзя, к нему даже приближаться не разрешалось всем женщинам в доме. Я тоже знала про запретный плод. Увы, ничего нового не произошло, просто в пятилетней девочке проснулось любопытство Евы. Но я тогда про Еву, как и про лимон, ничего не знала, а вот почувствовала, что сделала что-то неладное. Маме один шлепок показался недостаточным, и она попыталась продолжить порку. Спаслась я благодаря маминой тёте Анне, которая даже поругала маму за рукоприкладство. Я смекнула, что мне лучше держаться в этот день ближе к тёте, и, поэтому торчала долгое время на кухне.
 Кухня была ее вотчиной. Время от времени она поглядывала на меня, занимаясь обедом, вздыхала и качала головой. Она даже взяла меня с собой в погреб. Обычно, туда меня не пускали из-за холодного помещения. Обнаружив кувшин со сметаной, я тут же полезла в него руками. Нигде, никогда я не видела и не ела такой сметаны!
      Ближе к вечеру я встретила Черную бабушку (сестра моей прабабушки Софии) во дворе, и она как- то очень злорадно прошипела: «Арташ-ш-ш придет, ты свое полу-у-чишь-шь!» Меня поразило её веселье. Она всегда была хмурой, тихой. Тут я стала понимать, что вечером что- то произойдет. У неё были свои счёты с Сулейманом, то есть со мной. Дело в том, что всякий раз, когда семья садилась за стол, Черная бабушка распахивала ставни. Ей срочно надо было открыть окно. Её звали за стол, поесть со всеми. Она отказывалась. На веранде возле окна стояла  тахта, накрытая ковром. Ставни резко били по спине Белой бабушки, которая обычно сидела на тахте за столом со всеми. Её же сестра ела отдельно, и вела себя так, будто она очень больна. Домочадцы знали об этой слабости старушки и где- то даже ей подыгрывали..
    Я всё думала, как мне мамину бабушку Софию защитить?   Как- то раз сижу я у любимого дяди на коленях и слушаю очередную сказку про Сулеймана.Это была без конца и без края, сочиненная дядей сказка. Женщины, убрав со стола, набросив чистую скатерть с бахромой, раскладывают пасьянс. Все расслабились. Рады тихому вечеру. Выходит, Черная бабушка с палкой своей и, кряхтя на весь двор, медленно ковыляет к веревке, на которую накидывает палку и с трудом набрасывает тряпочку. Кто-то из женщин тихо говорит:
 «Хала (тётя) стала совсем старой и больной». А тут я, соскочив с колен дяди, понеслась прямиком к ней.  Схватила её палку, отбежала от неё и радостно закричала:
     - Иди без палки. Ты же её не берешь, когда дома нет дяди, и все заняты делами. И ночью встаешь без палки и бегаешь.
«Шайтан, шайтан, а не ребенок»,-запричитала старушка  и кинулась в мою сторону. Все тихо засмеялись. Тётя Аня пошла на подмогу к старушке, а я, довольная, вернулась и забралась на колени к дяде. Я поняла по его снисходительной улыбке и по реакции других, что им всё давно известно. Но, мне казалось, что я  за Белую бабушку отомстила.
      Так вот, настал момент желанный и для Черной бабушки! Она радовалась  и не скрывала свою радость. Ждала прихода главы семьи. Наступило время обеда. Все было как всегда. Красивая посуда, вкусные запахи. Тетя Аня ухаживала за мужем и за другими, подавая то одно блюдо, то другое. Семья отобедала. И тут дядя, стукнув слегка по столу кулаком, спросил: «Что стряслось?» Обед прошел в напряженной обстановке, даже мне передалось всеобщее напряжение. Я как -то очень смирно сидела за столом, не поднимая глаз и ела всё, что тётя подкладывала мне на тарелку. Ещё днем, на кухне, мама и тётя Аня договорились, что мама, как любимица дяди Арташа, возьмёт на себя миссию и сообщит о происшествии с лимоном. Мама подошла к дяде, а тётя Анна прижала меня к себе. И тут мама сообщила:
     - Сулейман,-  да, она назвала меня не по имени, а так как дядя называл,- сорвал ваш единственный лимон.
 Наступила тишина. Я вросла в стул. Раздался раскатистый хохот дяди, все вздохнули облегченно, но, тут же вздрогнули, когда ставни злобно захлопнулись. В тот вечер Черная бабушка ни разу не показалась на веранде. Я почувствовала себя героиней. Досталось всем от дяди Арташа:«Лимон для того, чтоб его срывать и есть. В доме столько женщин, а за ребенком некому приглядывать. А ведь в саду Рекс!»,-строго заявил он, глядя на стоявших женщин. Тут я вконец осмелела, подошла к нему и потребовала сказку. Мама попыталась забрать меня, но дядя сказал: «Оставь ребёнка, женщина.Сулейман сказку ждет».

                София и Любовь (прабабушка и правнучка)               
   
    Приключений было много в то лето. Как-то, я обнаружила на земле огромные, иссиня-черные сливы. Вкусные! Падали они с дерева, ветки которого разместились над крышей кухни. Ну, я туда на крышу и полезла. Кстати, с этой крыши и слетела. Обошлось. Отделалась испугом. И долгое время щупала копчик, боялась, что вырастет хвост. Мама сказала, что если я буду лазить на крышу и падать может вырасти хвост, то у меня вырастит хвост. Пощупав больной копчик и подумав, что хвост мне не к чему, я оставила в покое сливы на крыше дома.
    Спала я у Белой бабушки в комнатке. Маленькая светлая комнатка - много кружевных накидок и подушек.  Комод. Маленький стульчик. Очень мне нравилось лазить на высокую кровать. Но, Черная бабушка доносила, и тут же появлялась Белая бабушка. Я сползала с кровати. Прижималась лицом к её белому кружевному фартуку. Так приятно пахла моя прабабушка Софья. Я любила прижаться к ней, обхватив её своими ручками, оттолкнуться, и с низу заглянуть в лицо. А там- улыбка. Там любовь и добрый смех. Так мы с ней играли в день несколько раз.
    Вторая комнатка принадлежала Черной бабушке Вартануш, старшей сестре Софии. В её комнате стояла такая же точно мебель, но, ставни почти всегда были закрыты, и комната казалась темной.  И всё в комнате было в темных тонах. Мне ничего там не хотелось трогать, я даже старалась скорее проскочить через эту комнату на веранду или в другую комнату, большую и светлую.
     Когда я болела, днем меня укладывали в большой комнате на тахту у окна, и я могла видеть двор и всех, кто там, и меня видели в окно. Болела я в то лето пару раз. Один раз - я забежала в погреб полакомится сметаной и проторчала там долго, пока не замерзла. Другой раз - я напилась холодной воды из-под крана. Ангина сопровождалась высокой температурой и большими компрессами на горло. В комнате напротив окна стояло пианино, и тётя Аня играла мне романсы, выбирая то один, то другой романс. Ноты большой стопкой лежали на инструменте. Пела мамина тётя очень красиво.
Лет через пятнадцать-шестнадцать в Сочи, у моей бабушки Тамары, собрались и тётя Аня, и её дочь Софа с семьёй. Как- то, вечером, женщины пригласили меня на концерт певицы, которая пела романсы. Многие слова мне были знакомы. «Хризантемы в саду», «Пара гнедых запряженных зарею…» я пела со всем залом. Тётя Софа была удивлена, что я знаю их любимые романсы. Она не знала, что только игра и пение её мамы могли меня в детстве удержать в доме на пару часов. А это значило, что в доме пару часов будет тихо, ничто не будет сломано, ни один стул не упадет, Сулейман не будет бегать, топая как слон,по дому.
      В большой комнате была ещё одна дверь - она вела в спальню. Вот туда я не добралась. Это была спальня тёти Анны и дяди Арташа.На дверях висели светлые, занавески. Они от легкого сквозняка постоянно шевелились и навевали на меня разные мысли о сказочной королеве Анне, которая жила за ними. Перед глазами появлялись цветные круги, голова кружилась, помню прохладную руку мамы, тихий голос тети Ани: «Температура не спадает…». В детстве я часто болела ангиной.               

                Мама, а у меня много крови?
    
    Мне было десять и мы с мамой и с сестрой Милой вновь приехали в Краснодар. Запомнились качели в парке и мальчик, который очень сильно раскачивал лодочку. Мне нравилось взлетать высоко, но, одновременно, было страшно. Дух захватывало от этого неизвестного чувства страха. Это были новые ощущения. Запомнился поход с мамой и Милой в комнату с кривыми зеркалами. Милочку просто нельзя было оторвать от зеркал. А мне эти кривлянья не показались смешными. Хотелось в парк, на солнышко. Запомнились огромные пирожные, которые тетя Аня испекла нам в дорогу. Это были крупные пирожные «Пти-шу» с кремом, обильно посыпанные пудрой. Она, эта пудра, обязательно окажется на кончике носа, когда ты надкусываешь эту воздушную, сладкую, ароматную булочку. Запомнилось, что дядя Арташ был молчалив и сердит. Тётя Аня ходила грустной. А моей прабабушки Софии и ее сестры уже не было. И хотя я ни разу не слышала, чтобы в доме ругались, я часто видела слёзы в красивых тётиных глазах.  С мамой они, как-то очень тихо, о чём-то все время разговаривали, закрывали какие- то ящики и мама уносила их на почту. Я особо не вникала, но помню, что меня просили об этом дяде не говорить.
      В один из дней в ворота вошла высокая красивая черноглазая молодая женщина с мальчиком. А за ней такой же высокий, но с огромными голубыми глазами мужчина с маленьким ребенком на руках. Тётя Анна громко ахнула и присела. Пара подошла к веранде. Мы сидели за столом. Мужчина протянул малыша дяде Арташу и сказал: «Папа, это ваш внук, Андрей». Стало так тихо. Дядя взял ребенка, передал жене и, не проронив ни звука, ушёл в дом. Тётя Аня переглянулась с мамой и пошла с ребёнком за мужем. Я убежала в сад. Рекс был уже стареньким, слепым и всё время спал. Побродила я по саду. Теперь шланг-змея меня не пугал и сам сад не казался большим.  Я вышла к той стороне дома, где было окно спальни. И тут у окна я услышала приглушенный голос дяди, он говорил на армянском: «Не быть ему в моём доме!»  И голос тёти Ани: «Но она твоя дочь, а он её муж». Ещё мелькнуло незнакомое мне слово «полукровка». Мне совсем стало не по себе, и я поторопилась уйти подальше в глубь двора. Гуляя там, я размышляла над этим словом. И так мне стало жалко дядю Ваню! Ведь у него мало крови, как я поняла. Я пошла к маме и стала выяснять:
    - Мам, а у меня много крови? Мама испугалась, стала рассматривать меня не поранилась ли я. А я продолжала размышлять:
    - Дядя Ваня такой большой, а я - маленькая, как же у него половина крови.
    - Что за ерунду ты несёшь!
    - Я не несу,- переходя на шепот, я сообщила маме,- дядя Арташ сказал, что Ваня не армянин, даже не русский, а полукровка. Тут до мамы дошло о чем речь идет, и она объяснила мне, что к чему.
    - Мама у Вани полячка, а папа –украинец.
    - Мам, а я полукровка?
    - Нет, ты армянка.
    - А Милочка?
    - И она, и мы все… Тут проснулась моя сестрёнка, и мама пошла в комнату. Получив исчерпывающие ответы, я успокоилась и занялась своими делами.
               
                Кружка с водой.
   
    На следующий день, после приезда дочери Софочки с семьей, за столом дядя Арташ попросил у жены воды, как обычно, на армянском. Его зять, которого я называла дядей Ваней, как-то быстро вскочил, помчался к крану, сполоснул кружку, набрал воды и бегом назад. Он протянул кружку с водой и по-армянски сказал: «Прошу Вас, отец. Ваша вода». Тишина была жуткой, и я заревела от жалости к этому дяде Ване. Да, мне его стало очень жалко. Он ведь не знал, что кружка должна быть другой! Тётя Аня обняла меня и тихо произнесла, будто выдохнула на армянском: «Даже твой Сулейман понимает, как ты жесток. Всех измучил и сам мучаешься». Дядя Арташ, что-то, быстро-быстро по-армянски стал говорить, переходя на крик. Что-то про ложку и чашку, и место за столом. Тётя Аня всё сильнее и сильнее прижимала меня к себе. Меня трясло. Я не видела дядю Арташа раньше в таком состоянии.  Из всего этого крика я поняла, что такой учтивый, умеющий говорить на армянском, дядя Ваня хочет отнять ложку и чашку моего любимого дяди Арташа. Так я перевела себе его сбивчивую речь. (Мои знания армянского были скудны. Родители старались больше говорить по-русски. Mеня отдали в русскую школу. В 1957 году армянские школы в Баку закрыли. Армянскую речь я слышала нечасто, но, кое-что понимала). Я вырвалась из рук тёти, помчалась в кухню, нашла любимую кружку дяди Арташа, влетела на веранду и поставила её перед растерявшимся зятем на стол. «Вот, дядя Ваня,-обратилась я к нему,- это любимая кружка дяди Арташа. Только он может пить из неё. Теперь ты знаешь об этом!»
      Первой засмеялась их дочь Софа, потом остальные. Громче всех хохотал дядя Арташ. Только я и дядя Ваня не смеялись. На следующий день я заболела. «Это ты виноват. Из-за тебя, ребёнок заболел!» - говорила тетя Аня, а дядя Арташ не отходил от моей постели и держал руку на моём горячем лбу. Пришла врач. У меня оказалась ангина. Соседка, принесла какое- то горькое питье, заохала: «Сглазили ребенка, сглазили». Тётя Аня была другого мнения. После ухода соседки она заявила, что сглазила меня сама соседка, которая постоянно торчит у окна, что выходит в их двор. Болела я недели две. За это время Ваня и Софа уехали с детьми. Когда я поправилась, тётя Аня приколола мне булавку и сказала, чтобы я носила её всегда, чтобы никто меня не сглазил. (Я всю жизнь ношу булавку и чувствую себя защищенной. Смешно? Но это так.)
     Причину той, непростой ситуации в семье, я узнала позже, от тёти Анны, через шесть-семь лет, когда гостила в доме её дочери в Харькове. И было это в 1970 году сразу после  моей второй студенческой зимней сессии.