Глава 45, -Автограф

В окружающем пространстве давно раздаются просьбы написать ещё что-нибудь про любовь. Что-нибудь этакое. Лучше даже про секс. Это, по мнению многих читателей, проще и интереснее.
Некоторые как-то недобро пишут автору, что у него, видимо, не было не только любви, но и секса, — потому он ничего про это написать не может. Автор временами уже начинает думать, что, может, оно и так.
Хотя, с другой стороны, коллега автора Лев Толстой, например, пил несколько лет минералку в Пятигорске, а потом прекрасно описал кавказскую войну.
Так что рассказывать про то, о чём ты только слышал, не только приятно, но и удобно — не надо мучиться воспоминаниями и угрызениями совести за подленькое и мелочное прошлое. Не говоря уже о том, что не будет жечь позор и мучительная боль за бесцельно прожитые годы.
Чёрт, что-то не то. Это меня на дистрофика Островского потянуло. Простите, господа, школьная программа, будь оно неладно. Однако начнём... Евреи, знаете ли, долго запрягают, а потом не едут. Такой уж народец...
В «санкт-петербургский», или, как теперь его часто называет большинство биографов, «ленинградский» период творчества автора важнейшей частью жизненного сюжета было обзаведение полезными связями.
Без них, связей, в условиях уже дышавшей на ладан Софьи Власьевны, жизнь была совершенно невыносима.
Ленинград в те мшистые времена, за исключением нескольких островков относительной свободы — типа «Сайгона» или тусовки в колоннаде «Гостинки», — был тёмен и суров. Не говоря о том, что за всем и всюду присматривали бдительные соглядатаи, одетые в одинаковые костюмы из ДЛТ. Так, собственно, и положено выглядеть городу, названному в честь весьма странного, экстремистски настроенного господина.
Без связей в магазине «Яйцо. Птица» нельзя было купить яйцо и птицу, без контактов в кассе Аэрофлота на углу Невского и Малой Морской невозможно было никуда улететь, а без дружбы, например, с фармацевтом в аптеке на Петроградке — купить бабушке дефицитнейший сустак.
Лина трудилась продавцом в одной из важнейших для всех, отличавших Гегеля от Бебеля, точек — скромном магазине «Книги» на Литейном.
Гоша, один из приятелей автора того времени, всегда подчёркивал — в очень питерской тональности — что никакого романа у них с Линой нет.
По причинам, понятным всем почитателям блистательного авторского таланта, будущий классик частенько заглядывал в это хорошо намоленное место, выискивая крупицы если не золота, то хотя бы какого-нибудь никеля в терриконах продававшейся тогда — как, впрочем, и сейчас — книжной макулатуры.
Лина являла собой престраннейший образ зингеровской Шоши в её ленинградской реинкарнации.
Это была экстремально маленькая девушка с коротенькой стрижкой, еврейским цветом волос и относительно большим носом на крошечном детском лице. Ещё какими-то непропорциональными её миниатюрным рукам казались пальчики — очень длинные и тонкие, отчасти за счёт неуместного маникюра.
Снизу, когда Лина вскарабкивалась на книжную лестницу, пытаясь достать какое-нибудь издание с верхней полки, она выглядела как шкода лет восьми, — ей хотелось крикнуть что-то вроде: «Немедленно слазь оттуда, отца позову!..»
Когда Гоша заглядывал в магазин, Лина водила его вдоль полок, обсуждая «новые поступления», а в перерыве запиралась с ним в одной из подсобок и, словно пройслеровская Маленькая колдунья, выкладывала припрятанные в каких-то особых тайниках и секретных складках магазинной души сокровища — Пруста, Андрея Платонова, Мандельштама.
Гоша, замирая от восторга, перебирал эти запредельные ценности, но приобретал что-то крайне редко — бюджета едва хватало на святую троицу: хлеб, кефир, любительская колбаса.
Иногда у Лины можно было и перехватить что-нибудь «на почитать», но читать надо было крайне осторожно, открывая книгу лишь наполовину, чтобы, не дай Б-г, она не потеряла товарный вид. И быстро вернуть, — обычно взять можно было только на ночь.
В рамках дежурного магазинного флирта Гоша регулярно спрашивал, когда же его наконец пригласят домой, на чай с вишнёвым вареньем, которое он, собственно, обещал принести с собой. Эти ничего не значащие разговоры были скорее данью вежливости, хотя обсуждать что-то с Линой всегда было как-то легко и интересно. И однажды он это приглашение таки получил.
Лина жила в коммуналке неподалёку от работы, во дворах на Чернышевской. Довольно обычная ленинградская семья, состоящая из трёх поколений женщин: руководящей всеми и всем из монументального кресла, знающей «как надо», ещё вполне бодрой бабушки Софьи Яковлевны, мамы — Татьяны Абрамовны, работающей инженером на заводе «Светлана», — и самой Лины.
Всех жителей ленинградских коммуналок делят на тех, кого уплотнили, и тех, кем уплотнили. Уплотнённые легко угадываются по фрагментам мебели, фотографиям на стенах, какой-нибудь горжетке, торчащей из шкафа, посуде — ну и, разумеется, по ним самим.
Вся комната, где жила Лина с родителями, была заполнена бесчисленными стопками «толстых» журналов, огромным количеством потрёпанных и пятнистых, словно из библиотеки геологической партии, книг — по-видимому, их читала вся «Светлана» — перемежающихся томами энциклопедий и не успевшими сгореть в буржуйках, ещё с «ятем», дореволюционными изданиями. Это явно были те, кого уплотнили.
Гоше показали семейную реликвию — издание «Камеры обскура» 1936 года с автографом Набокова. На первой странице, рядом с типографским «Sirin», синими, уже поблёкшими чернилами было написано: «Sophie... Paris, XII-1936, Vladimir Nabokoff».
В остальном в комнате наблюдалась обычная советская бедность, которую люди, пережившие блокаду, — а они её пережили, — принимали за богатство.
Гоша притащил подарок — трёхлитровый баллон со свежим вишнёвым вареньем. Лина и Татьяна Абрамовна торжественно вскрыли заначенную с новогоднего светлановского набора пачку индийского чая «Три слона», нарезали ленинградский батон, достали из холодильника докторской колбасы и кусочек пошехонского сыра. А ещё на столе было сливочное масло в чудом сохранившейся масленке от какой-то другой, нереальной жизни — с очень изящным рисунком пастушки. Украшала стол коробка «Птичьего молока» от фабрики Крупской.
В Гошиной жизни это был лучший, самый светлый, самый вкусный и, конечно, самый важный ужин.
В этой точке мы, пожалуй, внезапно остановим неторопливый ход нашего повествования.
Ведь дальше, очевидно, пойдут прогулки Гоши и Лины по тенистым аллеям Летнего сада, поцелуи в сирени ЦПКиО, пустынные залы Русского музея утром буднего дня, Стрелка Васильевского острова с плещущей у ног невской водой... И наконец, принятое там, под колоннами, со счастливыми слезами, предложение руки и сердца.
Нет. Знаете что... Давайте по-другому.
Однажды Лина после очередного посещения подсобки попросила Гошу посмотреть бесконечно барахлящий телевизор. Они забежали к ней домой на Чернышевскую в обеденный перерыв. «Рекорд В-306», нагревшись, мигал, как и положено мигать нагревшемуся советскому телевизору. Гоша отвинтил заднюю крышку с надписью, что «включать прибор со снятой задней крышкой категорически воспрещается», нарушив запрет, включил телевизор, быстро нашёл барахлящую лампу и записал её маркировку. Потом чуток подкрутил гетеродин. Он уже хотел было быстренько сбегать в магазин «Радиолюбитель» за новой лампой, но Лина взяла его руку с омметром, завела к себе за спину и очень нежно и влажно, каким-то ещё детским поцелуем прижалась к его губам. Прошептала: «Главное — тихо. Соседи!»
С тех пор Гоша стал часто, почти каждый день, забегать в обеденный перерыв посмотреть «Рекорд В-306». Оказалось, что к проблеме с одной лампой всё не свести. Настройка прибора требовала всё новых и новых усилий. Разобраться с телевизором уже пришлось, как говорится, по-взрослому.
В принципе, Гоше всё нравилось. Кроме того, что Лина всё время спрашивала: «А так тебе нравится?» — а потом через пару минут: «А вот так тебе нравится?» И через секунду: «А если ещё вот так — тебе нравится?»
И потом, в конце, после установки на место задней крышки телевизора: «Тебе понравилось?»
Нет. Автору всё это тоже явно не нравится, хотя куда более жизненно, чем предыдущая концепция развития событий.
С другой стороны, какая разница...
Гоша тогда исчез из жизни Лины. То ли кончились двушки для телефона, то ли растворилось, так и не набрав силы, чувство... Автор не исключает и того, что Гоша просто влюбился в другую девушку — ведь в молодости это дело обычное.
Лина сейчас живёт в Иерусалиме, из её кухни открывается потрясающий вид на Масличную гору. Её сын Георгий вырос, женился и уехал в Америку, в Мэриленд. Работает на «Локхид Мартин». Он какой-то очень видный инженер, занимается ударными дронами.
Лина превратилась из девочки-женщины в девочку-бабушку, чего, видимо, и следовало ожидать. Она по-прежнему, несмотря на свой крошечный рост, не носит каблуков, и у неё по-прежнему очень длинные, красивые ногти, совершенно ей не подходящие.
Она любит и ценит хороший кофе, заваривает его в песке, не отказывая себе в десяти, а то и в дюжине чашечек в день. Может, от жаркого иерусалимского солнца, может, от любви к кофе — лицо её потемнело. В нём нет даже следов той самой знаменитой ленинградской бледности, с которой так любят бороться жительницы великого города, ловя редкие солнечные лучики у стен Петропавловской крепости.
Что произошло между тем ужином в коммуналке на Чернышевской и ранним утренним кофе на высоком кухонном стуле, когда восходящее, ещё несмелое солнце подсвечивает Масличную гору?
Между этим ужином с докторской колбасой и чашечкой утреннего эквадорского кофе у Гоши и Лины прошла целая жизнь. И для рассказа об этой жизни автору, пожалуй, надо было бы написать что-то вроде «Анны Карениной». Но, к сожалению, автор, в отличие от Льва Толстого, усадьбы с крестьянами в наследство не получил. К тому же, что ещё хуже, граф «Анну Каренину» уже успел написать — задолго до всех этих событий.
По этим причинам автор оставляет всё это для размышлений и догадок своему читателю.
Единственно, что важно заметить: у Лины и Гоши дороги больше не пересекались. Так уж получилось.
Просто провернулось ещё на один зубчик колесо безумного часового механизма...
Довольно давно — может, лет двадцать назад — автор встречался с Линой: та приезжала из Израиля в Нью-Йорк, я как раз был там, мы созвонились.
Общение было очень трогательным, словно и не промелькнули эти бесконечные годы. Мы старательно избегали фраз типа «А ты помнишь как?!», «А там ещё был этот, как его...». Вообще даже не упоминали Ленинград — словно и нет такого места на земле. Как-то оба почувствовали, что это было бы лишнее.
Обсуждали, как водится, еврейские дела, американские выборы, какую-то бытовуху. Поговорили, разумеется, о современной литературе, сошлись на нескольких интересных именах, а дальше, честно сказать, от этой темы уже никуда не уходили. Расстались светло, радостно, обещая встречаться и созваниваться. Прекрасно понимая, что лукавим.
Сравнительно недавно — может, пару лет назад — автору позвонила женщина, представилась, сказала, что она из Израиля и у неё есть посылка «прямо в руки». Мы встретились, она передала запечатанную тонкую бандероль. Наспех прощаясь, только и сказала: «Это от Лины».
В бандероли оказалась та самая «Камера обскура» — с незабываемым «Sophie... Paris, XII-1936, Vladimir Nabokoff».



14.09.2020