Оберег
Неудивительно, что в Назрани смазливый и героический, я глянулся красавице-медичке. Эльвира была ингушкой, зеленоглазой блондинкой, стройной и молодой, лет двадцати двух, а среди чеченок я блондинок ни разу не видал. А вот среди ингушек было много и блондинок, и рыжих, и они были красивы и белокожи. Месяцами видевшему вокруг себя только смуглые кавказские лица, эти нарядно одетые голубоглазые блондинки-ингушки казались мне прямо-таки европейками.
Хотя Бог знает, кем на самом деле Эльвира числилась по нации, — совершенно этим не интересовался, ведь моё детство прошло в СССР, в том государстве, где нации не имели значения.
Бывая пару раз в месяц в её городе и, если был одет по-гражданке, я выдумывал и находил разные предлоги заскочить на несколько минут в больницу, пока товарищи терпеливо ждали в УАЗике. В ординаторской подходил к сидящей за столом девушке, розовой от смущения, радостно улыбающейся, говорил ей несколько сугубо казённых фраз «по делу»; она отвечала мне так же сухо, но по виду выглядела счастливой от внимания.
Женщины-врачи лет тридцати пяти — сорока улыбались ласково и говорили:
— Он опять к своей Эльвире приехал.
А я делал вид, что не слышу. В ту пору мне было двадцать четыре года, эти женщины казались пожилыми. В глазах этих кавказских женщин я не был врагом, и это мне очень нравилось.
Однажды Эльвира показалась какой-то встревоженной, она пропустила мимо ушей мою казёнщину. Впервые обратилась ко мне на «ты» и потребовала, чтобы я разрешил ей написать мне «несколько строк, на оберег». Я всегда был робким и глупым подкаблучником, поэтому повиновался девушке. При себе из бумаги имел только удостоверение — его и протянул девушке. Эльвира написала в нём чётким девичьим почерком:
«Любви неслышной речи улови,
Глазами слышать высший ум любви».
Она извинилась, назвала имя какого-то поэта, опять перешла на «Вы», и я ушёл. Удостоверение было положено сдавать; в кадрах за такие художества с ксивой на меня спустили тузика, но я послал кадровика на ***, порвал ксиву надвое и сохранил себе ту часть, где была Эльвирина надпись.
Через две недели мы с тремя товарищами стояли за Г-образной железобетонной приподъездной стеной пятиэтажки и обсуждали, к какой строительной серии относится такая необычная архитектура — к «тольяттинской» или к «болгарской». Находиться в доме не хотелось: там канализация не работала уже несколько месяцев, вонь страшная. Весь подвал дома был забит гражданскими лицами и умирающими от ран солдатами. От всего же дома оставалось только два подъезда, а его другую часть зачем-то разрушили ракетными ударами СУшки.
По стене периодически ударяла очередь из пулемёта — дом напротив занимал противник, прекрасно умеющий воевать и очень мотивированный.
Штурмовать дом с противником не хотелось ни моим ребятам, ни взводу десантников, ни прибывшим из мотострелков, ВВшников и даже уцелевшего отделения морских пехотинцев. Бог знает, как они все оказались в этом месте, но все устали от тупости и предательства командования.
Я договорился с командиром десантуры, и тот разбавил своими ребятами деморализованных мотострелков. Десантники с трудом восстановили порядок и оттащили смелых, но глупых смертников от окон, а трусов выгребли из подвала, вернув в строй. Теперь можно было воевать, но не хотелось. Я не отпускал от себя носителя языка с радиосканером; тот послушал эфир и перевёл:
— В доме напротив находились двенадцать бойцов противника, и три тройки сидели в засадах с флангов, прикрывая двух снайперов.
При таком раскладе штурм был самоубийством, вот мы и травили байки на свежем воздухе, покуривая дешёвые ростовские сигареты.
Неожиданно из подъезда к нам вышел пьяный в хлам прапорщик. С криком «За ВДВ!» он волок за собой по земле гранатомёт «Муха» в уже взведённом состоянии. Я вмиг с тоскою осознал, что сейчас им наступит конец: этот пьяный прапор ненароком взорвёт и их тоже. Уже не думая, я побежал во двор, петляя как заяц и стараясь не наступить на мины и растяжки в цветочных кустах. Товарищи бежали за мной, противник опомнился и открыл огонь, но я уже находился в мёртвой зоне, вне досягаемости пуль. Над головой граната прошелестела, оставляя дымный след, и ударилась о стену дома. Спасаясь от взрыва, я запрыгнул в окно дома, врезавшись прямо в изумлённого автоматчика противника. Через минуту выглянул в окно, увидел, что пьяный прапорщик ВДВ спалил сам себя, выстрелив из гранатомёта в двух шагах от стены здания. Один мой товарищ лежал с простреленной головой почти у самого дома. Позже и второй нашёлся в соседней квартире, сильно израненный осколками. Я же был без единой царапины.
Уже в мирном городе я, конечно же, потерял оберег, полученный от Эльвиры.
Уволившись со службы, я ни разу более не надел свой мундир с двумя средними звёздами на двухпросветных погонах. Мундир пылился где-то на вешалке; одна звезда оторвалась от погона. Поленившись цеплять её заново, я просто пнул ногой, и звезда закатилась куда-то.
Свидетельство о публикации №220091900403