В печи Вавилонской

— Я помню себя с двух лет очень хорошо… Некоторые эпизоды — детально, до мелочей!

— А какое у вас самое первое воспоминание? Расскажите!

— Самое первое?.. Это когда отец на меня кинулся с топором…

— Вот это да!.. А вы?..

— А я из окна выпрыгнул… В кусты… Дальше — детский дом...

В старом срубе холодно и неуютно. Пахнет сыростью и ветхостью. Здесь находится трапезная храма. В этот вечер нас всего двое: я и мой собеседник — прекрасный светлый Ангел, которого мне сейчас нельзя назвать по имени. Для удобства повествования так и буду называть его — Ангел.

Он работает школьным учителем, преподает рисование и музыку, а в свободное время подрабатывает у нас, в храме, выполняет тысячу разных поручений. А еще изучает богословие, церковно-славянский язык, и понемногу пробует свои силы на клиросе.

Я ем вкусный плов, приготовленный руками Ангела, и слушаю удивительную и драматичную историю его жизни. Раннее сиротство… Детский дом… Жизнь под опекой в чужой семье… Борьба за существование, за место под солнцем, за развитие личности… Борьба за свою душу… а позже — борьба за родных, которые остались жить в Российской глубинке.

— Вы хорошо готовите! Где научились?

— В Детдоме. Я там настоящий бунт устроил за право развиваться, приобретать жизненно-необходимые навыки. Мне нравится все делать самому. Воспитателям, понятно, спокойнее, когда дети только смотрят телевизор и ничего кроме телевизора не хотят. Приходилось бороться за свои интересы. Мы с друзьями добились проведения различных мастер-классов, многому научились. Изучали также сольфеджио, основы актерского мастерства…

Ангел рассказывает о себе с мягким юмором, без позерства, без желания вытянуть у собеседника сочувствие, жалость. Рассказывает о родных и друзьях… о работе и путешествиях… о своих успехах и неудачах… о радости и боли, которую учился переплавлять в энергию. Он погружается в воспоминания так, как будто передает сюжет созданной им книги, полной опасных приключений и доброй, мудрой морали, которая ненавязчиво светит между строк тихим, ясным светом!

Русые волосы с золотым отливом… Волнистая прядь надо лбом… Чистые карие глаза… Взгляд, углубленный в незримое… Возраст не поддается определению. Мне нравятся такие лица, на которых ни время, ни пережитые испытания не оставляют «рваных ран» — следов озлобленности, циничности или внутренней опустошенности. Сквозь черты лица Ангела сияет и рвется наружу нечто непередаваемое словом, то, что обычно называют яркой харизмой.

— Слушайте! — меня осеняет внезапная мысль. — А вы не пробовали свои силы в кинематографе? С вашей харизмой могли бы добиться определенного успеха!

— Да, — просто отвечает Ангел, — кино я отдал несколько лет своей жизни… Если бы не съемки в сериалах, то мне, школьному учителю, невозможно было бы перебраться в столицу, да еще купить здесь недвижимость. Так что, спасибо кино хотя бы за некоторую материальную независимость.

— И все? — удивляюсь я. — Только за это? А что же… для души там ничего ценного не почерпнули?

— Для души там — смерть, — отвечает Ангел. — Многие не выдерживают богемной жизни, ломаются… и бросить не могут; все же деньги, как-никак…

— А вы?

— Взял себя за волосы, как барон Мюнхгаузен, и вытащил самого себя из болота. — Смеется. — Шучу, конечно. Бог меня тогда спас. Я, можно сказать, прямо со съемочной площадки рванул со всех ног в монастырь душу спасать, пока жива!

— А дальше?

— Дальше? Год там прожил. Мечтал остаться… Знаете, меня всегда, еще с детства, очень притягивал храм, клирос… Особенно клирос! Старинные книги, в которых живет Божие Слово… Старинное пение, уносящее душу далеко от мира, за пределы суеты… Незримое присутствие ангелов… Но надо было деньги зарабатывать. Игумен мне тогда сказал: «Какой из тебя монах, если ты мыслями не можешь от родных оторваться?» Это верно, не могу! Душа за них изболелась. Тетка у меня с сестрами… Доброго слова от них не услышишь… Попрекают плохой наследственностью… А нельзя им не помогать! И от сердца оторвать их нельзя — родные! Брата старшего жаль. Он тоже детдомовский… Пьет, бедолага, сломался, опустился, жизнь клянет… А я ему: «У нас же с тобой одинаковый старт был! Кто мешал учиться, работать?» Так что, и его теперь тяну… А другого брата я не успел спасти. Он большой кредит взял под бизнес-фантазии, а дело не пошло… До сих пор непонятно — то ли сам он из окна выбросился, то ли коллекторы помогли…

Ангел умолкает. Пьем душистый чай, согревая руки о бокалы. На десерт у нас — воздушный пирог с яблоками — кулинарный шедевр Ангела. Мне сейчас ехать домой, а ему — на очередную подработку, печь просфоры в соседнем храме. Я взволнована. Размышляю о его непростой судьбе, и переживаю сердцем все услышанное. Как же, думаю, Бог любит этого человека! — самого младшего из трех братьев! Хранит его душу от уныния и отчаяния! Дарит ему жизненные силы, работоспособность и желание трудиться! Дарит ему любознательность, интерес к жизни, к людям, к путешествиям, к природе!

— А как же монастырь? — вдруг спрашиваю я невпопад. — Тянет назад?

— Тянет постоянно! Но всему свое время, как говорит премудрый Соломон. Сейчас мой крест — родным помогать, а с креста не сходят, с него снимают… Знаете, когда совсем невмоготу становится, усталость наваливается или тоска сердце давит, я сразу за город уезжаю, на звезды смотреть… Чтобы всю ночь — только звездное небо и я… а потом и дальше жить можно, и работать, и терпеть… и верить, и надеяться… Сейчас время такое… сложное… Без веры и надежды никак нельзя!

— Верно! А надежда, по слову святого Лествичника, — это дверь любви! Мне нравится ваше отношение к жизни, — говорю я Ангелу на прощанье, — и созерцательное, и очень ответственное одновременно. Вы так увлекательно рассказываете о себе… А что, если… Если бы вам повесть написать обо всем, что мне сейчас рассказали? Ведь вы же — словно отрок в печи Вавилонской — все выстояли, все выдержали, и душу живой сохранили, с Божьей помощью! Записывайте понемногу воспоминания, а я потом отредактирую! Хорошо? Людям необходимо познакомиться с вашей историей!

— Попробую… — Ангел смущенно разводит руками, и улыбка фотовспышкой озаряет его лицо…

…

Вскоре после этого разговора я потеряла Ангела из виду. И немудрено! Жизнь города замерла, затихла, затаилась, в цепких объятиях карантина. Двери многих храмов закрылись не только для прихожан, но и для сотрудников. Функционал столицы выбился из привычного ритма. По стране, перемалывая судьбы и личности, победоносно шествовал его величество кризис. Кто как выживал — один Бог ведает. По словам знакомых, Ангел вернулся к родным, на малую родину. Состоится ли когда-нибудь еще наша встреча? Сможет ли он когда-нибудь отразить в строках то, что поведал мне в сердечной беседе? — не знаю. Поэтому и решаюсь сама хоть немного рассказать читателям об этом светлом человеке.

Дни лукавы… Пресыщенность и тотальная расслабленность с одной стороны, депрессия и апатия — с другой. Комфорт (внутренний и внешний) — это те самые тридцать сребреников, за которые люди предают любовь и дружбу, и свою собственную душу. А после скулят от жалости к себе, теряя вкус к жизни, проваливаясь под лед депрессии. Их ничто не интересует, не радует, и не вдохновляет. Да, таковы приметы последнего времени.

Сколько раз мне доводилось видеть, как взрослые и сильные внешне мужчины ломались и падали не от катаклизмов судьбы, нет! В том-то все и дело! А от дуновения слабого ветерка — совсем маленького нетрудного испытания на человечность, на благородство и зрелость.

Я видела, как они бесславно пасовали, трусили, уклонялись от ответственности там, где Богом им давался вполне посильный урок любви и доброты, возможность развить, расширить и укрепить сердце.

Я видела это, и многое другое… Может быть, именно поэтому меня особенно тронула жизненная история героя моего повествования — отрока, неопалимого в печи Вавилонской.

Время идет, а он не забывается. Пусть ему будет хорошо там, где он сейчас живет и работает! Пусть никогда не иссякают его доброта, трудолюбие и радость бытия! Пусть растет и умножается его вера и крепнет надежда! Пусть Небесный Отец всегда ласково и с любовью смотрит на него сквозь звезды!