5. Кайзеровский сокол

Карина взбегала по лестнице на шестой этаж и на ходу растирала на пальцах рубчики, вдавленные пакетом. Легче однозначно стало, и даже в глазах не темнело, как обычно, и хотелось зачесть это как добрый знак. Чуда, конечно, не ощутилось. Но ведь большинство магических действий эффективны, но не эффектны: никаких ярких искр и цветных сполохов, в том числе эмоциональных. Падение камня с души не обязательно должно быть шумным. А голове сам собой прозвучал механический голос, будто из инфокиоска: «Обряд завершён успешно». Карина усмехнулась, мягко прянула в прихожую и закрыла за собой дверь. Пользуясь случаем, протёрла и переложила вещи на антресолях. Заварила чай, уселась вместе с родителями, принялась деловито докладывать о своих делах, словно заметая следы.

Повсюду уже рекламировали курсы тестировщиков, и она сходила на пробное занятие с подругой Настей: та мечтала бросить работу в больнице и возлагала огромные надежды на новую модную специальность.

Отец отреагировал на рассказы с обычным скепсисом. Карина всё больше сползала на оправдательный тон и, наконец, замолчала. Пауза затянулась, её разбивала только бренчащая в стакане отцовская ложка. Избегая раздражённого взгляда жены, Виктор Сергеевич кашлянул и снисходительно проговорил:

- Твоё любопытство, конечно, похвально. Но не надо, задрав штаны, бежать за комсомолом. Ну подумай, где ты и где программное обеспечение? И работа у тебя уже есть, и не абы какая! Ладно, считаем, что пошла людей посмотреть и себя показать...

Сердясь на саму себя за эти поддавки, Карина подхватила тему и сообщила, что познакомилась там с молодым преподавателем: зовут Паша, обаятельный, всё ей так мило и старательно растолковывал и уже даже добавился в друзья на фейсбуке. К этой новости родители отнеслись более благосклонно. Мать даже несколько оживилась и сказала что-то наподобие «дай Бог», а отец пробормотал банальность насчёт «новой элиты страны» - оставалось лишь прибавить, как папа Николеньки Иртеньева из книги Толстого, что «необходимо кюльтивировать это знакомство».

Вечер вышел тягучим и жёванным. Карина прислушивалась к себе. Лестничная лёгкость улетучилась. Вместо неё воцарилась пустота, а в неё, как в утлую ванну, тихой струйкой текла тревожная досада.

И зачем она только сорвалась в Молодечно? Ради чего? Ради того, что вытворила?

А она ведь и не «вытворяла». Никто даже не заметил.

Но и то плохо – какая-то половинчатость, ведь даже не сожжение, а непонятно что. Хотя где, скажите на милость, было сжигать рисунки?

И это дурацкое нетерпение – не могла довезти до Минска?

Нет, не могла, нет, нет, это должно остаться здесь, тем же, где всё и началось...

Да, наверное, мама была права, когда ссорилась с дедушкой...

Карина помнила тот разговор: случайно подслушала, проходя мимо, и невольный стыд растравлял душу ещё больше. Внутри царил сумбур, и она никак не могла признаться себе, что эта выходка кажется ей беспомощной – ничего она не решит и никак не поможет, и вообще, всё это казалось до обидного нелепым.

Конечно, её старые этюды сейчас казались корявыми и напряжёнными: она впервые тогда осмелилась изображать технику и старательно срисовывала с картинок самолёты и униформу первой мировой. Несовершенство этих упражнений коробило, но рисунки явно не заслуживали расправы и имели пускай даже чисто сентиментальную ценность. Однако один из них – даже слишком большую...

В глубину кипы был закопан главный объект преследований - портрет немецкого аса.

Его звали Герман. Это Карина знала с двенадцати лет. С той самой поры, как начала, подобно многим детям её возраста, создавать в фантазиях свой мир и населять его персонажами. И главным был именно он – отважный лётчик, вобравший в себя понемногу черты всех героев, о которых она узнавала.

Он представлялся ей отчаянным, пытливым, романтичным и весёлым. И вместе с тем «беспощадным к врагам Рейха» - то есть, к пилотам Антанты.

И приключения, и заслуги у него отличались разнообразием: он был и пионер авиации, и испытатель, и бесстрашный вояка, и талантливый командир, и притом фаворит самого кайзера. Девочке не хватало знаний придумать это всё в подробностях. Но она не по возрасту солидно, требовательно взвешивала: а это не слишком? Такое может быть? Но проведя разведку с помощью осторожных вопросов, успокаивалась: ну а что, бывают же исключительные личности, есть же примеры. Так что всё относительно в меру, всё нормально.

Когда появились пресловутые «попаданцы», она узнала, что параллельные миры – это не мистика или фантазия, а солидная научная гипотеза. Она настолько впечатлилась, что выписала имена всех физиков и космологов, поддерживающих идею мультивселенной, а однажды даже расхрабрилась и затеяла обсуждение на уроке в школе.

Потом выходила из класса с пылающими щеками и лёгкой пеленой перед глазами, и казалось, что на неё до сих пор смотрят, а она была абсолютно уверена, что все что-то заподозрили.

Ведь она настойчиво интересовалась: а может ли такое быть, что некий человек – например, литературный персонаж – в нашем мире существует только в чьём-то воображении, но в параллельной вселенной абсолютно реален, пускай даже реальные факты не совпадают с тем, что напридумывал писатель?

- Ну, это ты завернула, - пробормотал учитель физики, почёсывая подбородок.

При этом он уставился вдаль – будто в пространство, где по неевклидовым законам пересекаются параллельные прямые.

Учителя не рассердил посторонний вопрос, тем более что урок уже перевалил за половину, и тему почти разобрали. Одноклассники в который раз подумали, что Карина, конечно, чудная, но вообще молодец: обсуждать параллельные вселенные куда интересней, чем электромагнитные катушки.

Однозначного ответа школьный физик так и не дал и сказал, что её вопрос больше лежит в плоскости ноосферы и всеобщего информационного поля, но в принципе её теория не так уж и абсурдна.

И Карина, несясь по коридору на следующий урок, праздновала победу. Ей было удивительно приятно тешить себя надеждой: её герой мог оказаться реально существующим в каком-то из параллельных миров.

Но она неосознанно помещала его и в мир, где обитала сама.

Например, не раз ловила себя на том, что пытается представить, а что бы Герман сказал или сделал в такой-то и такой-то ситуации. Доходило до того, что она что-нибудь ела и думала: а Герману понравилось бы или нет? Так, едва ли в кайзеровские времена немцы знали о борще, но Карина уже готова была придумать какую-нибудь дипломатическую миссию и полёт в Российскую империю, причём так, чтобы герой оказался на юге – а почему бы не в Киеве? Там бы как раз и с Нестеровым мог познакомиться... ну, если дело происходило до войны, так почему бы и нет?..

При этом сложно было сказать, сколько лет её герою и как это увязать с хронологией: вроде бы и не дядька, и не мальчишка – но, пожалуй, чуть постарше, чем большинство прославленных асов его времени. На самом деле, он представлялся Карине будто бы лишённым возраста, неопределённо-цветущим с оттенком вечности, как бойцы с советских плакатов. И, прямо как этих архетипических воинов, его легко было вписать в любой контекст.

В голове постоянно вертелось детское стихотворение с урока белорусской литературы:

Мой мілы таварыш, мой лётчык,
Вазьмі ты з сабою мяне!
Я - ведай - вялікі ўжо хлопчык
І ўмею ўжо лётаць у сьне...

И эти простые тёплые строки играли новыми, неожиданно волнующими красками.

И с русской литературой – та же история. В восьмом классе Каринино сочинение по повести Грина ставили в пример. Ей было неловко из-за неожиданного внимания. Но ещё и из-за того, что она вроде бы сжульничала: когда писала, то думала не об алых парусах, а об алых крыльях старинного биплана. С «Василием Тёркиным» получилось аналогично.

Сама того не зная, она повторяла этот сценарий и во взрослой жизни, и когда всё поняла, то растерялась и обеспокоилась. Но уже тогда ей иногда казалось, что есть в этом что-то неправильное – что она не может воспринимать некую данность непосредственно, ей обязательно нужна вот эта вот «поддержка с воздуха»...

И она очень долгое время никому не рассказывала о своём персонаже. А когда в первый и единственный раз попыталась его нарисовать, лет этак в восемнадцать, то делать это постановила непременно ночью. И при этом обливалась жаром и при малейшем шорохе за закрытой дверью была готова кинуться грудью на освещённый лист, как на секретный документ.

Рисование портрета стало пыткой. Карина облегчённо выдохнула, когда она окончилась, и пристально полюбовавшись на работу, можно было убрать её в папку.

Во-первых, было отчаянно страшно и стыдно исказить черты. И вроде бы подумаешь, первый блин комом, но ей это казалось чем-то сродни осквернению. Хотя вышло на удивление удачно - несоразмерно терзаниям от боязни запороть. Однако больше рисовать не хотелось: миссия выполнена, и на этом хватит.

Во-вторых, как во многих постсоветских детях, в ней крепко сидело убеждение, что рисовать немцев – это как-то не то, чтобы плохо, но очевидно не комильфо. Оправданием служило то, что это всё-таки не «фашист» - но ведь сами понимаете, между первой и второй перерывчик небольшой, сегодня лётчик, завтра налётчик.

История одного из нацистских лидеров служила живым примером.

Когда Карина прочитала про Геринга, то восприняла его биографию чуть не как личное оскорбление. А в том, что его первую жену звали почти так же, как её, мерещилась и вовсе мрачная насмешка. Забросив злополучную книгу куда подальше, юная художница два дня температурила, как Татьяна после письма Онегину. Самое ироничное, что даже в этом было сходство не только с пушкинской героиней, но и с несчастной Карин Геринг, которую доводили до болезней тяготы жизни с непутёвым мужем.

На имя любимого персонажа легло пятно. Но тут Карина вспомнила, что у него почему-то до сих пор нет фамилии. И тогда нарекла его спешно и комически-звучно – Герман фон Рихтгофен - и тем самым как бы очертила меловой круг, за которым должна остаться всякая нечисть.

Как ни странно, это помогло, и на душе стало спокойней. Но очень ненадолго.

Ей хотелось нарисовать новый портрет, но сопротивление оказывалось ещё мучительнее: словно некий запрет был уже нарушен, а лимит исчерпан. Это ощущалось как первобытное табу на изображение сущности или духа.

Чем дальше, тем сильней нарастало ощущение, что есть в Германе нечто такое, что не стоит тащить в реальный мир.

К теплоте начал примешиваться щекочущий страх. Но она не спешила прогонять его: он придавал жизни остроту и особенное, скрытое богатство. Так-то девичьи мечты наполнены похожими эмоциями, но к состоянию Карины добавлялась мистическая искра. Она не просто запала на какого-то актёра - «как все» - и в моменты наибольшей дерзости припоминала тот самый урок физики и казалась себе чуть не «просветлённой».

Вместе с «попаданцами» в магазинах расплодилась и другая литература. Карина часами простаивала возле полок и настойчиво листала опусы различных гуру самого разного пошиба. Её удушливо обдавали мускусом слова: прана, кундалини, сахасрара... В других книгах термины выглядели более наукообразно: биоэнергетика, торсионные поля...  Но практически неизменно она ставила это всё обратно. Не хватало, чтоб оно попало домой, тогда бы пришлось наслушаться побольше, чем из-за фантастики. Однако главное – она интуитивно не чувствовала отклика.

Приходилось довольствоваться обрывками космологического научпопа и всё тех же крапивинских книг. Карине нравилась идея Великого Кристалла, но, увы, не помнилось ни одной конкретной инструкции, как попасть с одной грани на другую. А магазинная  шелуха только путала и сбивала. Но она сама не была уверена, куда держит свой путь, а приборов для сверки не имелось.

Что её несёт куда-то не туда, Карине долго не приходило в голову.

Такие открытия похожи на ранение: боль накатывает запоздало, а вначале простой толчок и тупое недоумение. Её неожиданно ткнуло во время поездки в метро.

Карина бездумно скользила взглядом по рептильной коже проводки за глухим окном и внезапно встрепенулась. Она ехала с очередного свидания, снова неудачного - о чём парень пока не догадывался – и когда прозвучало: «Осторожно, двери закрываются» - в солнечное сплетение ударил испуг. И кислород как перекрыло, и лампы в вагоне предательски мигнули, и Карина рванула к выходу, но люди сдавили со всех сторон, и перед носом жёстко захлопнулись прорезиненные створки.

Платформа отъезжала вбок, и хотелось кричать, возмущаться, что не дали выйти – и не потому, что ей было нужно конкретно на эту станцию, ей нужно было просто сойти, чтоб не ехать дальше – но всё впустую. Перед глазами прыгала надпись: «Не прислоняться». А над ней замаячило бледное квадратное пятно лица – и Карина отшатнулась.

Когда она резко обернулась, увидела молодого флегматичного спортсмена с сумкой. Он показался ей и заурядным, и непохожим, но она отвернула голову вбок, лишь бы видеть этого белобрысого.

Карину обдало холодом от понимания, чему она обязана очередным провалом. А она не сомневалась, что сегодняшняя встреча провал: ведь успех не только в том, чтобы понравиться, а в том, чтобы кто-то нравился тебе. У неё же ничего не шевелилось в душе.

Всё не так. Всё не то. И на этот раз тоже. И на все последующие разы. Потому что на всех кавалеров из плоти и крови потустороннюю тень бросал Он.

Этой крестообразной тени довольно было прозрачно мазнуть по очередному объекту - и он оказывался уничтожен.

Хороший ты парень, - очередное имя, - но не... кайзеровский сокол.

Что могло быть глупее? Создать персонажа и в него же влюбиться – это простительно юной особе. Но ведь у Карины это влияние расползлось бензиновым пятном далековато за границы юности.

Она даже не сравнивала никого буквально со своим героем, но слишком много мыслей и эмоций посвятила Герману – и для других уже почти ничего не оставалось.

Самой болезненной тайной слабостью были грёзы трагического толка. Почему-то Карина не знала никаких подробностей, но ничуть не сомневалась в том, что Герман погиб и что на его долю вообще пришлось много испытаний. «Ну, а как же иначе, он ведь лётчик-испытатель», - темновато шутила она. Не возникало никаких сомнений, что когда-то он был ранен, а может, и не раз.

И у Карины сладко надрывалось сердце, когда она представляла, как где-нибудь в полевом госпитале ухаживает за страдающим героем и в тяжёлые минуты дарит ему своё тепло и заботу.

Чуть реже, но тоже частенько она воображала весть о том, что он не вернулся из боя, горестные поиски, а потом похороны – со стоящими вокруг понурыми товарищами, скупыми, но прочувствованными речами и обязательным ружейным залпом.

И тогда уже не могла сдержать слёз, порой даже прямо на улице, и чуть ли не наслаждалась этим «прилюдным позором». Иногда Карина вообще решала, что сильный эмоциональный крен надо усугубить и смело идти в штопор. Тогда она включала «В бой идут одни старики» - и тут уже просто рыдала в три ручья.

И рассудочно она понимала, что б тут сказал любой мало-мальски грамотный психолог. Он сказал бы, что на самом деле она плачет из-за экзаменов, из-за ссоры или чьих-то обидных слов, из-за сорвавшейся поездки, из-за тела, которое вздумало опять сломаться посреди сессии, подло и мерзко предав её в разгар сражения – так что она обязательно провалится, и на пересдаче тоже, и непременно лишится стипендии... Короче, из-за обрушенного со всех сторон давления, которое требовало выхода. Но, естественно, ей было приятнее думать, что она оплакивает героя.

И ещё воображаемый психолог сказал бы, что это здорово – устраивать разрядку и получать катарсис.

Но нездоровой была зацикленность.

Зачем кто-то ещё, если всё самое прекрасное, сильное и важное уже пережито? Не здесь и сейчас, а в таинственном пределе, куда Карина заглядывала одним глазком, но ей и этого хватало для того, чтоб истереть связь с реальностью, как непрочную ткань?

Отдавая душу тому, кто не относился к живым, она ему уподоблялась. Но не в том, что прибывало магических навьих - человеческие иссякали. И это уже было опаснее, чем венец безбрачия.

Хотя и зима тогда выдалась на редкость поганая. Мокрая, гнилая, сумасшедшая: то парила мозглым туманом, то пробирала до костей убийственным морозом, чтобы после опять развезти заразную слякоть. А ветра сыро кусали за участки голой кожи и жадно искали их, задувая под одежду. По Минску, да и по всей стране, туда-сюда перекатывались волны эпидемий. В общем, Карина заболела. С ноября по март её здоровье напоминало хрупкий наст, и порошки от простуды она пила едва не чаще обыкновенного чая.

В таком состоянии всё казалось особенно безрадостным. Книги и музыка затягивали, но не помогали. Нарастало беспокойство. Она уцепилась за старые знакомства, в том числе с Алесей, появились и новые. Но они словно тоже носили мутный отпечаток нездоровья. И именно тогда, на волне искательной тоски, она снова увлекалась «метафизикой» и даже сходила на несколько встреч.

Они показались довольно странными, хотя потом случались и страннее. Но именно там Карина познакомилась с одной девушкой-медиумом. Клэр считала себя «не вполне человеком» и знала тринадцать языков – что ж, эти утверждения вполне вязались между собой, и Карина как лингвист была под впечатлением. Вспыхнуло короткое, но плотное общение. Однажды, валяясь в лихорадке и муторно подгоняя кризис малиновым чаем, она проговорила с Клэр по скайпу весь день и в том числе поделилась своими проблемами в отношениях.

Тем более что именно тогда Герман стал ей сниться.

И Карина терялась, чему она этим обязана – температуре или каким-то загадочным, но угрожающим явлениям тонкого плана. На всякий случай решила тоже рассказать.

Клэр постепенно мрачнела, паузы становились тяжелее. Диагноз прозвучал неприятный. «А что, ты ожидала от такой особы чего-то другого?» - спрашивала себя Карина, но всё равно ощутила нечто вроде пощёчины, когда знакомая резко заявила ей, что это одержимость демонической сущностью. Нет, Рина, вы не ослышались, дело серьёзно, и это именно нечистый – бог весть почему решивший принять облик немецкого лётчика.

Ртуть медленно заглатывала деления термометра, и заключительная часть исповеди отпечаталась смазанно. Но было там и о том, чтоб обратиться к вере в Бога, потому что у Карины «нет стержня», и её «шатает», и о необходимости поиска «себя, а не кого-то» в прошлых жизнях и других мирах. Это всё наложилось на Каринино состояние так, что она с откровенной досадой занесла проповеди Клэр в раздел под названием «бред».

Однако тогда в метро, уже после выздоровления, накрыло нешуточно. В памяти внезапно вспыхнул совет избавиться от портрета. Оригинальностью он не отличался, но...

Но она обругала происходящее бредом ещё не раз в тот тусклый вечер. Становилось всё больше не по себе. Притом хотелось неясно чего – то ли спасти рисунки, то ли уничтожить.

Карина так и не вышла во двор. Как назло, не спалось, и она нырнула в книгу о барселонском писателе, продавшем душу дьяволу. Макабрическая история захватила с головой, но в итоге пришлось пожалеть. Окутала липкая жуть, проклюнулась тахикардия. Карина обессилено упала на подушку в серых сумерках, изнывая от какого-то кола или угла в груди.

Она не проснулась. Она буквально выдралась из мясорубки мутного кошмара, где рот ей зажимал перчаткой кто-то в НКВД-шной форме, а обзор обрезался до куска подоконника и тёмного двора, где кого-то запихивали в чёрный воронок.

Кого-кого. Его, конечно.

Карина подскочила и, нацепив что попало, кинулась из квартиры вон: предотвращать непоправимое. Но когда она, запыхавшись, выскочила на дворовый лёд, коленки слегка подломились, а руки повисли. Раздавалось глухое, угрожающее гудение – его издавал огромный замызганный мусоровоз; он опорожнял в себя баки с пассивно-агрессивной сосредоточенностью. Папку уже было не найти – лишь одно было ясно, что она уже внутри.

Войдя в прихожую, пахнущую разогретой гречневой крупой, Карина лишь кратко кивнула на вопросительный взгляд матери: ничего, всё нормально. Потом снова рухнула в кровать и проспала почти до обеда.

Если бы кто-то увидел её в электричке на пути в Минск, ему бы бросилась в глаза прямая осанка и лихорадочный, но неподвижный блеск серых глаз. Бледное лицо лишь как бы старалось быть спокойным, но под тонкой маской проглядывала смесь воодушевления и ожесточения.

Карина всё для себя решила.

А решение лежало на поверхности и успешно ей применялось всю жизнь. Если не нельзя быть полностью нормальной, то можно хотя бы казаться, а лучший способ бороться с искушением – это поддаться ему.

Она пыталась избавиться от одного портрета – а сейчас нарисует сотню.

Если есть невыносимое напряжение, то разбираться с ним нужно именно так, а не с помощью какого-то мракобесия.

Действительно, тогда она не послушала девчонок, советующих выбросить книги, так почему теперь какой-то чужак должен диктовать ей, что делать, будь он тыщу раз медиум и даже сам бодхисатва?

«Ну, если это ваш способ получения вдохновения... но это всё-таки бесовское наваждение...», «Почему вам обязательно нужно кого-то любить?».

Да потому что!.. Потому что это её натура, и ломать себя об колено она не собирается.

Карина фыркнула так, что на стылом стекле выступил серебристый круг.

Поездка домой казалась эпизодом бреда так же, как исповедь Клэр, а возвращение в Минск – возвращением в норму. Прижавшись лбом к окну поезда, Карина воображала, что холодная поверхность оттягивает на себя все остатки тумана и лихорадки.

Почему все эти люди одержимы какими-то ультиматумами, отсеканием: «или – или»? Есть увлечения, а есть «взрослая жизнь». Есть искусство, а есть работа. А сочетать это – ни в коем случае.

Господи, какая же это всё чушь собачья!.. Конечно, надо уметь разграничивать. «А что я, карандаша ни разу в руках не держала? Границу провести – это пожалуйста!» - развеселилась Карина.

Она думала, что лишь в одном совершала серьёзную ошибку – боялась и потому спутывала крылья своей музе. А нужно было с самого начала не трусить, разбежаться, и – вперёд! И не было бы противоречия. Подумаешь, каждому своё: людям людское, героям эпическое.

Действительно, а что плохого в существовании эпического... чего? Да хотя бы комикса! А там и серия разных артов, и вообще что хочешь.

Авиацией увлекается не так уж много человек, особенно историей её становления. И о первой мировой знают неприлично мало, вторая оттянула на себя всё внимание – но извините, ведь это же такая поверхностность и незнание истоков (да-да, «между первой и второй»). Из-за того и эта истерия нездоровая, и предубеждение против Германии. Боже, да взять вообще начало двадцатого века, это же такая эпоха, а выхватывают кусками: «Серебряный век», «революция», «царь» да «великий Гэтсби» - и что, и, в общем-то, и всё. Несправедливо!

Карина была настроена решительно и гнала от себя любые ядовитые сомнения, что она якобы собралась чем-то «прикрываться». Ну уж нет. Она собралась вести художественно-просветительскую, популяризаторскую деятельность – ни много ни мало, и точка.

И где здесь конфликт? Разве она не расцветёт, если наконец-то обретёт вдохновение? Разве не лучше в общении, если у тебя есть страстное увлечение – и это только в плюс, что оно вроде как «не совсем девчачье» и в принципе «серьёзное». Она даже засмеялась: у неё был шанс проверить это при «кюльтивировании знакомства» с симпатягой Пашей.

А место Германа на бумаге. Ну вот пусть и уходит туда, и там и живёт и здравствует, а Карина пока займётся своими делами.

Заряд казался мощным. Всё, что делалось в последнее время, по сравнению с новым проектом воспринималось детскими игрушками.

Стало легко, дышалось полной грудью, словно не в забитом замызганном вагоне, а в широком чистом поле, а силы наполняли всё тело пружинистым соком, как гибкую берёзу. Она просыпалась. Она знала, что её ждёт вольное небо и боевые птицы, новые знания, новые часы важной и нужной работы. И – она боялась сглазить, но очень хотелось произнести хотя бы про себя, что впереди новая жизнь.

Так оно, в сущности, и было. Хотя Карина ещё не знала, что жизнь эта всё равно окажется двойной.