Сказка. Повесть - Гл. 1 Деревня Дураково

Деревня Дураково

Деревня Дураково, ударение не важно, расположилась в живописной местности на берегу неторопливой речушки Чешуйки в километрах четырехстах к северу от самого крупного в тех краях города Петровограда, названого так в честь своего первого градоначальника и основателя Романа Петрушкина. В городе в том жителям деревни бывать не доводилось, далеко больно.
Деревню окружали леса разной степени дремучести и болота разной степени проходимости. На западе были болота, на востоке были болота, а на север деревенские вообще не ходил, во-первых, к гадалке не ходи, там по любому были болота, а во-вторых, поговаривали о нечистой силе.
Как-то раз местный мужичек Демидка, знатный своей страстью к забористой медовухе, по известной только ему нужде пошел в лес и пропал. Неделю его аукали, а потом плюнули, решили, по пьяному делу в болоте увяз. Вернулся. Грязный весь, взъерошенный, голодный, все бы ничего, с кем не бывает, так он, баламошка , пить бросил. Мужики его и так и сяк соблазняли, бутыль трехлитровую поднесли, а он ни в какую. Нос воротит и молчит. Ну какой человек в своем уме от бражки, на рябине настоянной да медком душистым приправленной, откажется. Диагноз был один – нечистая сила.
Но не все так плохо, как на первый взгляд кажется. Окружавшие деревню леса были полны зверья пушистого и зверья мясистого, окружавшие деревню болота славились ягодой и лечебными травами от разных хворей и немочей, река Чешуйка щедро угощала рыбой, а ее нижний берег утопал в сочных заливных лугах и пахотных землях.   
К югу от Дураково, в трех днях пути, это если верхом, находился большой поселок Вороватово, а чуть подальше захудалая деревенька Капельница. В поселок народ ездил разжиться нехитрым инструментом, снастями для рыбной ловли, одежкой с чужого плеча и всякой побрякушкой диковинной и бесполезной для домашнего интерьера. Откуда там, только, все бралось. А в деревеньку наведывались за крепким самогоном, кроме него да покосившихся избушек в Капельнице отродясь ничего не водилось.
Больше жители Дураково никуда не ездили, а куда поедешь, если во всей округе самого простецкого путеводителя днем с огнем не сыщешь. Нужно заметить, с картографией дела в царстве обстояли неважно, если честно, никак не обстояли. Нынешний царь, Владимир Красно Солнышко, правящий своим государством из столицы, славного города Загребущенска, и тот этой проблемой озаботился. Как-то раз к нему иноземцы в гости пожаловали, а пыль в глаза пустить нечем. Черная икра с медведями и балалайками – банально-с, а вот была бы у него карта всей страны, да во всю стену тронного зала красиво нарисованная, как в книжках заморских, со всеми реками, городами и населенными пунктами. Царство у него большое, а как перед иноземцами хвастаться прикажите, на слово не поверят, собаки.
Собрал царь, как и положено, ближний круг, стали думать и гадать. В итоге постановили снарядить научную экспедицию, которая всю страну вдоль и поперек обойдет и путеводитель с картой составит – и для государства польза, и царю приятно. Собрали людей достойных и честных из чиновничьего сословия, царь приказал своему министру завхозного приказа не жадиться, денег выдать немалых, золотом и серебром, на расходы командировочные, слово напутственное сказал, крестом осенил и в путь отправил. Перспективный прожект, инновационный.
После того, как не вернулась тринадцатая по счету экспедиция, прожект признали для бюджета убыточным и отправили в архив до лучших времен, а жители Дураково дальше ста верст от деревни не ездили и, честно признаться, не сильно об этом и горевали.
Кстати сказать, Демидка, который сладкую употреблять бросил, превратился в скорости в Демида Афанасьевича, дом новый построил, затетёху  в жены взял из поселка, короче говоря, стал уважаемым членом дураковского общества, а только мужики деревенские ему все равно не завидовали, что за жизнь без настойки клюквенной по пятницам и пива просяного после баньки.
Не завидовал Демиду Афанасьевичу и Михей Кузьмич, мужик в деревне Дураково не последний. Михей Кузьмич слыл отличным на всю деревню столяром, имел крепкое хозяйство, дом большой двухкомнатный улучшенной планировки с крышей тесовой, скотинку свою держал, не голытьба какая. С женой душа в душу больше двадцать лет прожили, детей родили три штуки: мальчика, еще мальчика и снова мальчика. Чего еще желать и кому завидовать. Хорошая жизнь, счастливая. 
Старший сын Митяй вырос рукастым, весь в отца пошел, такой же хозяйственный, основательный, любое дело в руках ладится да спорится. Хороший сын. Средний, Федька, тот все по книжкам больше, сызмальства к знаниям тянулся, умом остёр вырос, всего ничего, девятнадцать лет, а к нему ужь почитай пол деревни за советом ходит. Хороший сын.
На младшем сыне все хорошее в жизни Михея Кузьмича заканчивалось. В кого уродился младший Ванька, этой загадкой Михей Кузьмич мучился долго. «Нагуляла, волочайка », – злился он на супругу, подозрительно поглядывая на местных мужиков, но вслух свои мысли высказать не решался, и жену любил, и доказательства отсутствовали. Когда Ванька подрос, необходимость в доказательствах отпала, что батя, что сын – одно лицо. «Лучше б, нагуляла», – чертыхался Михей Кузьмич, а как не чертыхаться-то. 
Митяй в девять лет без отцовой помощи лодку построил. Деревьев из лесу натаскал, все, что нужно выстругал, выпилил, сам собрал, сам проконопатил, все, как полагается, Михей Кузьмич только головой качал, дивился. Федор в восемь лет уже вовсю читал и писал. Выпросил у отца тетрадку с чернилами, Михей Кузьмич в поселке купил при оказии, и выводил в ней каллиграфическим подчерком всякие умности без единой кляксы.
Семилетний Ванечка от братьев не отставал. Митькину лодку разбил об единственный на реке камень, Федькину тетрадку сжег в печке, когда баню топил, баня, кстати, тоже сгорела. Единственная корова Нюрка, семейная кормилица, исчезла при не выясненных обстоятельствах, больше Ваню к пастушьему делу на пушечный выстрел не подпускали. 
Учиться грамоте Ивана отдали в двенадцать лет, случайно вышло. Старик Лукич, самый мозговитый в деревне, выучивший грамоте не одно поколение дураковцев, любил повторять: «Нет плохих учеников, есть плохие учителя». Видать вычитал в какой-то умной книжке. Вот однажды Михей Кузьмич с ним и закусился, слово за слово, как говориться, вспылили немножко.
– А я тебе еще раз говорю, нет плохих учеников, – кряхтел Лукич, пытаясь расцепить твердые пальцы Михея Кузьмича на своем горле.
– Ботаник, плешивый, – сопел Михей Кузьмич. – На меня бочку катишь? Да я его с пеленок уму разуму учу. Если в голове шиш, как его выучишь?!
– Да я бы из него за полгода образованную личность сделал, – упирался Лукич.
– Ну на, бери, делай!
– А вот и возьму!
В общем, забились.
К делу Лукич приступил со всей свойственной ему скрупулезностью. Ночами не спал, перечитывая замудренные книжки, доставшиеся от прадеда, вчитывался, делал карандашом пометки на полях, многозначительно улыбался, потирая руки в предвкушение, как умоет Михея Кузьмича. Составил Ванькин психологический портрет по всей строгости педагогической науки, придирчиво рассматривая сильные и слабые стороны ученика и, без сомнения, будущей образованной личности.
За уроки взялся рьяно, занимался с Иваном по шесть часов в день без передыху, объяснял грамматику, учил читать по слогам, красиво выписывать буквы. Не жалел себя старик, отдавался любимому делу полностью.
Прошло шесть месяцев. Скворец Гоша, живший у Лукича в избе, неожиданно заговорил. Собака Жучка научилась своим мокрым шершавым языком перелистывать страницы букваря и с любопытством разглядывала картинки. В вечно мутных глазах козы Зорьки отчетливо обозначились признаки интеллекта. Ваня наконец-то прочитал: «Мама мыла раму».
– Мама мыла раму, – задумчиво повторил Лукич, почесывая седую аккуратную бородку.
Не спеша встал, подошел к одной из книжных полок, их в избе хватало с избытком, задумчиво оглядел, так же задумчиво выбрал несколько книг, в основном по педагогике, подошел и выкинул в печку, ласково потрепал по загривку Жучку, насыпал корм Гоше, дал Ваньке пинка под зад и вечером прикатил на двор к Михею Кузьмичу дубовый бочонок проспоренного крепкого самогона двенадцатилетней выдержки, запасливо хранимый на Рождество.
Михей Кузьмич злорадствовать не стал.
– Пошли, педагог недоделанный, выпьем по чарке, – махнул он рукой в сторону крыльца.
Лукич грустно шмыгнул носом.
Больше попыток сделать из Ваньки образованную личность не предпринималось. После этой истории к нему намертво приклеилось прозвище Дурак. А Ваня не расстроился, наоборот, гордился, еще бы, ведь его в честь деревни прозвали, значит, уважают люди. Разубеждать Ваню домашние не стали, что с него взять. Дурак, он и есть дурак.