Сказка. Повесть - Гл. 6 Лихие люди

Лихие люди

Вот уже битый час Иван пытался заставить неблагодарное животное, бесполезную клячу и упрямую лошадь включить хотя бы вторую скорость. Жигуль, пропуская все оскорбления мимо ушей, цокал копытами прогулочным шагом, время от времени останавливался и пощипывал травку.
– А ну, поворачивай назад! – разозлился Ваня. – Обратно поедем. Стой и дальше в своем загоне, сеном чавкай.
Ага, сейчас, повернул. Жигуль цокал дальше, как ни в чем не бывало, довольно пофыркивал и радовался вольной жизни, воспринимая седока не более чем досадным недоразумением, примерно, как муху, которая пожужжит, пожужжит и перестанет.
Иван, окончательно потеряв веру в возможность договориться и образумить выгодную покупку, от слов перешел к насильственным методам воздействия и лягнул коня пяткой. Такой наглости Жигуль не ожидал, встал, помотал мордой, напрягся и взял с места в карьер. Иван охнул от неожиданности и вцепился в конскую гриву. Жигуль наподдал еще.
– Мамочки, – просипел Ваня.
Конь пустился вскачь во все свои лошадиные силы, зеленые ветки, мелькавшие у Ивана перед глазами, расширенными от ужаса и плохого предчувствия, превратились в одну сплошную зеленую линию. Ваня висел на лошади, вцепившись в гриву, как клещ, в глазах потемнело, мутная тошнота неумолимо подступала обмороком, земля под копытами подступала переломами рук, ног и шеи.
– Жигуль, миленький, твоя взяла! – прокричал он из последних сил, разжимая пальцы.
Жигуль перешел на рысцу и, спустя минуту, остановился. Ваня стек в траву и облегченно вздохнул.
– До поселка доберемся, в колбасный ряд отведу, – еле слышно прошептал он.
Жигуль поднял уши.
– Шутка, – сказал Ваня и закрыл глаза.


Почти стемнело, когда Иван остановился и сошел с пути. Немного походил, шаркая лаптями по сухой траве, выбрал место для ночлега, поудобней, и вернулся за конем. Жигуль уперся.
– Что, волков испугался? Пошли, трус несчастный, так уж и быть, не дам в обиду, – уверено проговорил Ваня, взял коня под уздцы и повел в лес.
Расположились на небольшой поляне в десяти шагах от дороги. Иван собрал хворост, разжег небольшой костер и устроился под деревом, развязал мешок, достал буханку хлеба, отломил ломоть, посолил, остальное запасливо убрал обратно и принялся жевать, поглядывая на звезды. Конь завистливо посмотрел в его сторону.
– Траву лопай, самому мало, – пожадничал Ваня.
Рядом хрустнула ветка, Жигуль вздрогнул всем телом и навострил уши, широкими ноздрями втянул прохладный ночной воздух и обеспокоенно заражал.
– Не трусь! – хохотнул Иван.
На поляну уверенно, по хозяйски, как и подобает вожаку стаи, вышел волк, оскалился, поднял вверх лохматую голову и посмотрел на Ивана.
Ваня сидел на дереве в метрах пяти над землей, ухватившись за тонкую ветку, зубы ритмично выбивали барабанную дробь. Лук, стрелы, мешок с едой, замерший от страха Жигуль, честь, отвага и чувство собственного достоинства оставались где–то внизу, рядом с догорающим костром.
Вслед за вожаком на поляну вышли еще два волка и взяли Жигуля в кольцо, с тактикой у серых все было в полном порядке. Конь заржал, встал на дыбы, попытался рвануться вправо, влево, по лесу особо не поскачешь, клыки одного из матерых клацнули по воздуху и почти вонзились в лошадиный бок, немного не хватило. Вожак спокойно наблюдал за расправой и облизывался в предвкушение сытного ужина.
Что в это время происходило в голове у Ивана, к сожалению, доподлинно не известно. Возможно, инстинкт самосохранения мутузил остатки самоуважения, а возможно наоборот. Если бы остатки самоуважения проиграли, наша история, скорее всего, подошла бы к концу. Почему вдруг он оказался внизу, рядом с обреченным Жигулем, и что подвигло его на такой отчаянный шаг: отцовское воспитание, любовь к Василисе, ненависть к Кощею, или сломавшаяся под тяжестью веса тонкая ветка, – об этом Ваня рассказывать не любил.
Так или иначе, рухнув вниз, Ваня схватил лук и стрелой, пущенной наугад, снес ухо первому волку. Следующая угадила в лапу второму, тот взвизгнул и покатился в сторону. Иван пнул ногой валежник в почти потухший огонь и натянул тетиву до упора. Третья стрела смотрела прямо в морду вожака.
– Не промахнусь! – зло сказал Иван.
Волк показал клыки, страшно зарычал, налитые кровью глаза сверкали в пламени разгорающегося костра, помедлил, сделал шаг назад и исчез в темноте, остальные, поскуливая, последовали за ним.
Иван еще долго стоял, не смея опустить лук, руки заныли, наконец, выдохнул, сел на землю и вытер со лба холодный пот, потом развязал мешок, вытащил остаток буханки, разломил на две части и подошел к бедному Жигулю. Жигуль облизал Ванькину щеку и деликатно взял кусок хлеба с вытянутой ладони.


Ничего не сближает лучше временных трудностей с благоприятным исходом, теперь, уже друзья, шагали вперед, бессонная ночь отступала солнечными лучами восходящего солнца. Ночевать на поляне не остались, после такого приключения все равно не уснешь, да и волки вернуться могут, с подмогой, с них станется.
Ваня и Жигуль шагали бок о бок по направлению к поселку, рассвело, время двигалось к завтраку, есть хотелось ужасно, но последний кусок хлеба Ваня доживал еще ночью и желудок его бурлил голодной мелодией на весь лес. Жигуль тоже хотел есть и, в отличие от Ивана, мог перекусить травой, но не перекусывал из солидарности.
– Ничего, Жигуль, вот спасем Василису, вернемся домой, знал бы ты какие у нас луга сочные, невесту тебе подберем, я на тебе пахать буду, – мечтал Ванька вслух. – Ну ладно, чего ты брыкаешься сразу, не хочешь, не буду пахать.
Ярко светило летнее солнышко, по обеим сторонам от дороги щебетали птицы, до Вороватова, насколько помнил Иван, оставалось всего ничего, недавнишний инцидент, конечно, не забылся, но отошел на задний план. Ваня расслабился и весело болтал, рассказывая Жигулю историю своего знакомства с Василисой.
Дорогу преградила троица, вышедшая из-за кустов: длинный верзила под два метра ростом, пухлый розовощекий хлопец, похожий на хрюшку, и, по всему видать, предводитель, дрищавого вида паренек с наглой физиономией, все возрастом не на много старше Ивана.
– Табачком не угостишь, землячок? – худой вальяжно подошел к Ване.
– И вам здравствуйте, – вежливо поздоровался Иван. – Табачком не балуюсь, вредно, батя шибко ругается.
Все трое загоготали. Верзила перекидывал из руки в руку увесистую дубинку, пухлый нарочито громко звенел кистенем.
– А мы сейчас проверим! – осклабился дрищ.
– Как это? – удивился Иван.
– В мешок твой заглянем и карманы пощупаем, – продолжал дрищ.
– Разве ж такое можно честным людям делать? Вещи чужие без спроса трогать? – продолжал удивляться Ваня.
– Честным нельзя, а лихим можно! – наглая улыбка сверкала на лице парня.
Иван получил смачную оплеуху и продолжил удивляться дальше, ему крепко врезали дубинкой под дых, а на его лице по прежнему висело озадаченное выражение, и только после того, как Ивана повалили на землю и приготовились отпинать по всем правилам разбойничьей науки, он что-то заподозрил.
Жигуль вздыбился, собираясь прийти на помощь товарищу, но Ваня крикнул:
– Спокойно, Жигуль, я сам.
Странное во всех смыслах поведение Ивана не имело никакого отношения к врожденному мазохизму или к любым другим поведенческим девиациям, а объяснялось довольно просто.
Митяй с Федором поколачивали Ваню с завидным постоянством, начиная с раннего детства, справедливости ради, нужно признать, было за что. Игрушку дашь поиграть – сломает, на рыбалку возьмешь – всю рыбу распугает, из лука стрелять учится – и тут беда. Митяю в ляжку засадит, Федьки, и того хуже, как только умудрялся, хорошо стрелы не настоящие, наконечник тупой и деревянный, а все равно больно. В общем, поколачивали старшие младшего регулярно и периодически, лет до десяти. Потом Ванька поднаторел, мало-помалу научился отбиваться, годам к двенадцати начал братьев гонять и вместе, и по отдельности. Ну а старше стал, так пол деревни гонял одной левой. А как вы хотите, Ваньке умную работу не доверяли, сызмальства дрова рубил, воду с речки таскал, зимой снег раскидывал, вырос, кузнецу на кузнеце помогал, мельнику на мельнице. На вид и не скажешь, а мышца стальная в теле.
Михей Кузьмич, устав выслушивать постоянные жалобы на драчливого сына, вежливо с тем поговорил, обогатил Ванькин словарный запас на девять жизней вперед, тот только глазами успевал хлопать.
– Своими руками на кол посажу, ерохвост  этакий! – закончил отец воспитательную беседу.      
 Ваня отца послушал, задираться перестал, но кулаки чугунные при нем остались. Поэтому, когда эти трое, по его меркам, михрютки , собрались Ваню отбуцкать, он поначалу не поверил и сильно удивился.


– Меня Василек зовут, – плаксиво проговорил худой, осторожно ощупывая разбитую в кровь губу. Поднял из травы выбитый зуб, второй и захныкал с досады.
– А меня Бориска, – представился пухлый, болезненно морщась. Фонарь под глазом набирал силу и уже подсвечивал.
– А его Егорка, – хором сказали оба.
Сам Егорка представиться не мог. Ваня врезал ему первому, с правой, да так удачно вышло, что тот отлетел в березу, стоявшую на краю дороги, и шмякнулся лбом в ствол дерева. Там сейчас и валялся опавшим листом в замысловатой позе, которой позавидовали бы даже самые продвинутые заморские йоги наивысшей категории.
– Что же вы, ей-богу, – покачал головой Иван, – неужто так табака приспичило, что в драку полезли?
Василек перестал считать зубы и озадаченно посмотрел на Ваню.
– Причем тут табак-то. Деньги отобрать хотели, – честно признался он.
– Деньги?! – воскликнул Иван. – Так сказали бы! Разве ж мне для хороших людей жалко. Вот, берите, сколько надо, – вытащил из кармана все, что осталось после покупки Жигуля, и показал Васильку. – Голодные, небось?
В глазах Василька промелькнула догадка.
– Ты, что, совсем дурак? – спросил парень.
– Да! – радостно сообщил Ваня. – Иван-Дурак из деревни Дураково. А вы откуда знаете?
Василек горько заплакал. Целый месяц он готовился к своему первому в жизни лихому делу, место на дороге выбрал, кистенем обзавелся, шайку сколотил, все просчитал и выверил, а тут такое. Злодеи Вороватовские узнают, враз на смех подымут.
Василек врезал по лбу хихикающему Бориске и продолжил отчаянно плакать.


По поселку шли вместе, всей честной компанией, Иван с Васильком впереди, Жигуль с Бориской чуть сзади, ударенный о березу Егорка висел мешком на лошади, ворочал глазами, мучительно пытаясь вспомнить, что же с ним приключилось.
Вороватово за последнее время разросся, преобразился, выглядел настоящим городом. Улицы плескались многолюдьем, уличными торговцами, предлагавшими зычным голосом отведать пряный яблочный сбитень с мятой и маковые бублики, многочисленными зазывалами, наперебой предлагавшими все на свете, снующими повсюду телегами и повозками, груженными  всякой всячиной.
Ваня шел вперед, покачивая головой, и восхищенно пялился на результаты торгово-денежных отношений в отдельно взятом поселении, разглядывал ремесленные мастерские и торговые лавки, но больше всего дивился домам, вернее их размерами.
– Куда им такие дома-то, они что, пшеницу в них сеют? – спрашивал он у Василька.
Перед одним из таки домов Иван остановился и хмыкну. За высоким забором высился терем в три этажа, с позолоченными наличниками на окнах и серебреным флюгером на крыше. У ворот скучала разодетая охрана с бердышами .
– Это чьи ж хоромы такие?
– Тут судья Вороватовский живет, хороший мужик, договорчивый, – сказал Василек, хлопнул Ваньку по плечу и продолжил, – это что, ты еще дом нашего старосты не видывал, Константин Константиныча, говорят, он с блюд золотых трапезничает, вот бы его терем подломить, да там охраны, как пчел в улье.
– Лихие дела до добра не доводят, – наставительно сказал Иван.
Василек махнул рукой и улыбнулся щербатым ртом.
Все той же компанией свернули к одной из едален, Иван распряг Жигуля, напоил-накормил и только после этого скрылся внутри кабака. Лихая троица смирно ждала за одним из столов. Ваня, не жадничая, заказал еды себе и потерпевшим, те благодарно кивнули.
 Поели, чем бог послал, Ваня кисель похлебывал, лихая троица к бражке прикладывалась. Поговорили, как принято в хорошем обществе, о том, о сем и об этом, ничего интересного, пока Василек Ивана не спросил:
– Ты зачем в поселок-то приехал, так просто или по делу?
– Кощея ищу, – ответил Иван.
– Ух, ты! – все трое посмотрели на Ивана с уважением.
– Это зачем?
– Дело серьезное к нему имеется.
– Ух, ты! – авторитет Ивана достиг недосягаемой высоты.
– Может, знаете, где Кощея сыскать? – спросил Иван, сжимая кулаки под столом.
– Да ты что, Ванька! Эту тайну никто не ведает, балакают, в лесах где-то хоронится, у него там дворец из чистого золота, в самой чаще стоит, а дорогу только люди преданные, на смерть лютую за-ради Кощея готовые, знают, – поделился Василек.
 Ваня задумчиво нахмурился, кулаки на стол положил.
– Может, знаете, где людей сыскать, что Кощея знают? – с надеждой спросил он.
– Да ты что, Ванька! Эту тайну никто не ведает, балакают..., – опять завел знакомую песню Василек.
– Есть один человечек, – все уставились на Егорку, до сей поры молчавшего. – Слышал я про бабку, Божьим Одуванчиком кличут, недалече живет, на болотах, травкой смешливый торгует, порошками всякими. Говорят, когда-то с самим Кощеем якшалась. К ней иди, если не боишься.
– А что ее бояться, чей не черт! – смело сказал Ваня.
– Мясо любит.
Ваня, непонимающе, посмотрел на Егорку.
– Человеческое, – закончил тот.