Картошка

Шел 1991 год. Летом, когда окончив школу я поступал в институт, в стране случился ГКЧП. Грохот шедших по проспекту Вернадского танков внушал надежду. Но переворот провалился.

Первым делом нас - первокурсников МАИ, отправили на картошку в одно из подмосковных хозяйств. Жили мы в пионерском лагере. Каждое утро мы отправлялись пешком или на колхозном автобусе то на одно, то на другое поле, где собирали в мешки выкопанную трактором картошку, выковыривали из тяжелой глинистой земли разрезанную пополам промахнувшейся железной лапой культиватора морковь или, если шел дождь - просто бездельничали.

Работать никого не заставляли.  Человек около десяти, из порядка сотни нашего отряда, вместо работы просиживали  у костра в примыкавших к полям перелесках вместе с руководством отряда, состоявшим из ничем не примечательного, кроме увешанной значками стройотрядовской куртки и черной бородищи старшекурсника - командира и его заместителя, видавшего виды лаборанта Андрея - крупного, лысого, с жидкими обвисшими усами и брюхом, несколько агрессивного, но в общем довольно добродушного человека лет тридцати пяти.
 
Как-то раз, повторяющаяся изо дня в день картина лесных посиделок настолько меня возмутила, что я ушел с поля и тоже сел у костра, готовый к нелицеприятному разговору. К моему удивлению, внимания на это никто не обратил. Находиться в компании сачков было противно и через некоторое время я вернулся на поле.

Любопытная история произошла во время сбора моркови. Морковь нужно было собирать в ведра и высыпать в прицеп заехавшего на поле трактора. Тянуться  к высокому борту было неудобно - кому-то нужно было залезть в кузов, но делать это никто не торопился, ведь это была самая легкая работа. Наполнив очередное ведро, я с удивлением увидел в прицепе одного из бездельников. Его светящаяся улыбочкой, в обрамлении кудрявой шевелюры нахальная физиономия и тянущаяся сверху тоненькая ручонка изображали желание помочь. Не без некоторой брезгливости я подал ему ведро.

Наша палата располагалась на первом этаже корпуса, в котором размещался отряд. Как-то, разыскивая командира отряда, я заглянул в одну из комнат у лестницы. Комната оказалась тесной коморкой. Дорогу мне преградил массивный, с очень светлыми, почти седыми волосами и неестественно красным лицом детина. Он успел уже отслужить в армии и был постоянным участником лесных посиделок.
 - "Извини, но здесь только для офицеров", - заявил Седой. Я молча закрыл дверь.

Субботними вечерами на втором этаже корпуса устраивались дискотеки. Прекрасная, но далекая от половины часть нашего отряда была немногочисленной. Трезво оценивая свои шансы, я шел спать.  Однажды, во время проходившей на стадионе игры в волейбол, где я был зрителем, одна из девушек доверила мне свой шарф.

Спустя месяц мы возвратились в Москву и приступили к учебе. За участие в уборке урожая всем выплатили по тридцать пять рублей и выдали талоны на покупку дефицитных импортных духов. Магазин находился в центре Москвы, у входа толпились цыгане, предлагавшие продать им талоны. Я купил духи матери и тете, которая гостила у нас в это время.

После получения колхозных денег, один из товарищей (звали его Константин и впоследствии он бросил учебу) предложил пойти в бар и отметить окончание уборочных работ. Бар назывался  "Белые ночи" и находился у метро Сокол. Пиво приносили в графинах, каждому выдали по огромной, но довольно пустой тарелке с засохшей едой. Официант выглядел неопрятно и жуликовато. 

В конце года Советского Союза не стало.

Через несколько лет я случайно встретил Седого в переходе метро с коробкой обуви в руках - в те годы торговали на каждом углу. Женщина, в одном ботинке стоявшая на куске картона, ожидала очередную пару для примерки. Институт Седой бросил, так и не став офицером.