Зачем страдают боги?

Тема этого текста — забытые, затопленные водами времени мифы. Речь пойдёт о древних культах, уходящих корнями в дохристианскую тьму Ближнего Востока и Средиземноморья — о мистериях умирающих богов. Их сюжеты складываются в один и тот же образ: бог страдает, погибает, сходит в подземный мир — и возвращается. Наша цель будет шире: попытаться отыскать в этой туманной теме страдающих богов ясный смысл религии вообще.

Начну с цитаты из булгаковских «Мастера и Маргариты»:

«Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее, и по мере того, как Михаил Александрович забирался в дебри, в которые может забираться, не рискуя свернуть себе шею, лишь очень образованный человек, — поэт узнавал всё больше и больше интересного и полезного и про египетского Озириса, благостного бога и сына неба и земли, и про финикийского бога Фаммуза, и про Мардука, и даже про менее известного и грозного бога Вицлипуцли, которого весьма почитали некогда ацтеки в Мексике».

Почему в речи Берлиоза всплывают именно эти имена — Фаммуз, Мардук, Озирис? Видимо, потому что мотивы древних культов отчётливо просвечивают в христианстве: чудесное рождение, смерть на кресте, сошествие в иной мир, воскрешение на третий день — всё это узнаваемо. Как будто мифологическое бессознательное веками хранило один и тот же образ, чтобы снова и снова воплощать его в новых обличьях.

Для Берлиоза эти параллели — довод в пользу атеизма: раз таких богов пруд пруди, ни один не заслуживает серьёзного отношения. Я предлагаю пойти дальше — только не терять голову на этих запутанных тропинках.

К предшественникам Христа можно смело добавить греко-римских Диониса, Аттиса и Адониса. И на самом деле Фаммуз, Адонис и Аттис — не просто похожие фигуры, а звенья одной цепи, архетип, кочующий из культуры в культуру: сначала шумеро-аккадская мифология, потом финикийская, греческая, римская. Мардук стоит немного особняком, но важен здесь не он сам, а принесённая им в жертву Тиамат — та же Великая мать, та же история.

Что объединяет эту божественную пятёрку — Озириса, Аттиса, Фаммуза, Адониса и Диониса?

Во-первых, благородное происхождение и странные обстоятельства рождения. Все они — потомки старших богов или стихийных сил: неба, солнца, земли, воды. Подробности часто откровенно причудливы. Зевс донашивает Диониса в собственном бедре. Нимфа Нана зачинает Аттиса от миндаля, выросшего из крови двуполого существа Агдистиса. Адонис рождается из ствола дерева, в которое превратилась его мать. Озирису понадобилось пять внеплановых «дней вне времени», чтобы вообще появиться на свет — в обход запрета Ра. А Фаммуз будто прорастает прямо из природы: из весенней влаги, земли, крови.

Во-вторых, все они умирают мучительно, и почти всегда — с каким-то демонстративным членовредительством. Аттис сам себя оскопляет (зачем — загадка) и истекает кровью. Диониса разрывают на части титаны, варят и съедают. Осириса заколачивают в саркофаг и бросают в Нил — три дня в воде, тело обглодано рыбами; потом саркофаг превращается в дерево, которое брат покойного разрубает на куски, разбросанные по всей стране. Жена бога Исида собирает их заново, но пениса мужа так и не находит (снова этот мотив оскопления) — что, впрочем, не мешает ей родить от него сына. Адонис погибает от удара в пах. Древние явно были неравнодушны к этой части тела. Фаммуза то топчут быки, то разрывают демоны.

В-третьих, все наши боги возвращаются — либо ежегодно, весной, либо ненадолго. Их подлинная «прописка» уже за пределами земной жизни. И почти всегда рядом — женское начало: богиня, которая оплакивает, вдохновляет, сопровождает героя в этом преображении.

Такая мифология занимала людей веками. Ритуалы и мистерии, порой кровавые и жестокие, собирали толпы сторонников. Что за этим стоит? Может, это просто навязчивый бред древних? Тогда почему он с таким упорством воспроизводился из века в век — и не отголоски ли той же традиции слышны сегодня, когда христиане символически едят плоть и пьют кровь замученного на кресте Христа?

С другой стороны — почему эти сюжеты такие обрывочные, странные, местами почти комичные (вспомним хотя бы навязчивую тему гениталий)? Неужели всё сводится к страху перед природой и обычному невежеству? Поставим вопрос шире: почему религия как система символов так внутренне непоследовательна? Если «небесная канцелярия» существует, почему она не передала человечеству одну стройную систему — как это случилось, скажем, с математикой или логикой? А ведь культы этих пяти богов — капля в море на фоне того, что вообще есть в религиях мира.

На Ближнем Востоке и в Европе укоренилась вера в единого Бога — со священными книгами, пророками, мессиями. В Азии главенствует буддизм с его идеей «не-души» и освобождённого сознания — хотя и у него множество ветвей. В Индии учат о циклах перерождений, карме и абсолюте Брахмана; при этом попытки посчитать индийских богов дают ошеломляющую цифру в 330 миллионов. Китай выстроил Дао — учение о противоположностях, отголоски которого слышны даже в гегелевской диалектике. А внутри одного только христианства насчитывается больше 45 тысяч суб-конфессий, и каждая найдёт, чем отличиться от соседей.

Давайте всё же попробуем разобраться, есть ли у религии общее ядро — на примере наших страдающих богов. Сразу скажу: меня не устроит ни атеизм, ни слепая вера в одно-единственное «окончательно верное» учение, где на любой вопрос находится готовая цитата из догмы. Попробую пройти между Сциллой и Харибдой.

Сразу отбросим версию о повальном невежестве древних — оно, конечно, было в науке, но в вопросах религии, как ни странно, древние местами понимали больше нас (это прояснится дальше). Оставим без внимания рассуждения о привязке культов богов к циклам сельского хозяйства. Если дело в плодородии, откуда тогда взяться оскоплению? Да и у буддистов, между прочим, было сельское хозяйство — почему же они не удосужились его обожествить?

Да, на первый взгляд религиозные сюжеты многообразны, противоречивы и запутанны. Но, может, за этим всё же стоит одна общая логика? Попробуем её найти.

Мирча Элиаде замечал: человек — существо, вечно неудовлетворённое. Что-то гложет его с самого рождения. Мы всматриваемся в мир и видим его таким, каков он есть: хаотичным, непредсказуемым, жестоким. Жизнь редко даёт гарантии — боль есть всегда, смысл под вопросом. На личном уровне это физические и душевные страдания, на уровне истории — нищета, войны, болезни, разрушения. Мир ощущается несовершенным не как философский вывод, а как что-то, что чувствует каждый — просто по факту существования.

Поэтому очень разные религии и метафизические системы сходятся в одном: человеческий мир сломан, ограничен. Эту идею изначальной ущербности творения человечество выражало на десятке разных языков: в Каббале — это «швират а-келим», разбитые сосуды, когда божественный свет не смог вместиться в форму; в христианстве — первородный грех; в буддизме — авидья, неведение, в которое погружено сознание. Автор Книги Екклесиаста воспевает «суету сует» (хэвель — буквально пар, дуновение ветра) и фиксирует тщетность всех человеческих усилий «под солнцем»: праведники страдают, злодеи процветают, а смерть уравнивает мудреца со скотом.

И всё же не всё так безнадёжно — иначе история давно бы свернулась в самоубийственную катастрофу. Человек упрямо держит нос по ветру, ищет и находит намёки на гармонию и красоту, на тихое сияние чего-то большего — невыразимого, но ощутимого. Кант вывел это в знаменитой формуле: «Звёздное небо над головой и нравственный закон внутри нас». За разломом мира, похоже, скрывается другое начало — без борьбы, без зла, без навязанной формы. Религии улавливают этот импульс и дают ему имена: Эйн-Соф в Каббале, Брахман (или Атман) в индуизме, Святой Дух, Фаворский свет, Отец — в христианстве.

Так что признание двойственности мира — хорошая отправная точка. А если у бытия действительно два начала — светлое и тёмное, безграничное и ограниченное, — то и человек, скорее всего, существо двойственное. С одной стороны, он страдающая биомашина, испуганный организм, который мечется между голодом и тревогой, телесной болью и жаждой любви. С другой — духовное существо, способное на гармонию и блаженство, не зависящие от материальных условий. Ареной этой борьбы служит то, что христиане называют «душой», греки — psyche, а на современном языке ближе всего к этому понятие «психика» (буддисты, кстати, изначально пользовались более точным термином — «сознание»).

Вторая опора для меня — гипотеза Евгения Торчинова. В своей книге «Религии мира: опыт запредельного» он выдвигает мысль, которая мне кажется очень убедительной: в основе почти каждой религии лежат психотехнические практики — мистерии, связанные с изменёнными состояниями сознания. Здесь важна оговорка: отношение к этим мистериям менялось со временем. До «осевого времени» (примерно 200–300 годы до н. э.) любой посвящённый мог сам войти в транс и получить прямой опыт соприкосновения с божественным. После этого религии стали всё сильнее догматизироваться, а контакт с «небесами» — делом избранных: пророков, святых, гуру, монахов. Живой мистический опыт уступил место институту посредников.

Третья опора — идея «иного мира». Здесь царит настоящая путаница. Даже в одном христианстве переплетены как минимум три разных концепции: «Царствие Божие на земле», «Царствие Божие внутри нас» и «Царствие Божие на небесах». Где же на самом деле источник гармонии и блаженства?

Чтобы разобраться, стоит посмотреть, как воспринимали «загробный мир» в древних культах. Главная ошибка современного взгляда — путать местами жизнь и «тот свет». Вспоминается метафора Сартра: настоящая «голова» растения — в корнях, под землёй, а цветок наверху — лишь декорация; жизнь и питание происходят внизу, вне поля зрения. Похожий перевёрнутый взгляд на человека был близок многим древним философам, особенно гностикам: тело для них — гробница души, сосуд с землёй, где томится не проросшее духовное зерно. В мистериях использовался наглядный символ этой мысли — глиняный горшок, подсушенный на солнце, с погибающим внутри побегом.

Идея «мёртвого мира» проникала в самые разные учения — от манихейства до отдельных направлений христианства. Есть жёсткая, но выразительная формула той эпохи: «Мир — это труп, и кто ест из него, тот умрёт». Мифическое путешествие божества в загробный мир, по сути, означало пребывание в теле человека. Реальная жизнь воспринималась как агония духа, заключённого в материю и не способного выразить себя из-за уз и иллюзий человеческой природы (здесь напрашиваются прямые параллели с буддизмом). Подлинная жизнь — это пробуждение, освобождение от телесной оболочки и власти инстинктов.

В этой точке мы приблизились к пониманию культа страдающих богов. В каждом из нас, словно в могиле, умирает частичка Диониса, Осириса, Аттиса, Адониса, Фаммуза (или Христа — если вам ближе такая трактовка). Частичка света, может быть, информации. Человечество — мёртвое поле, где посеяна космическая душа, увядающая под гнётом материи. Люди в этой парадигме представляются вечными палачами богов, поедающими их разодранную плоть. Каждый человек — гробница собственного бога.

Но миф обещает: у божества есть шанс воскреснуть, вернуться домой, если человек сумеет одолеть в себе биомеханику примитивных эмоций: страха, голода, желания. Древние верили, что если дух не пробудился при жизни, он не проснётся и после смерти тела. Отсюда возникали отчаянные попытки окунуться в мистерии, жестокие обряды, символика увечий и даже оскопление как акт разрыва с телесным началом. Мифы менялись местами и лицами, как сегодня меняется реклама на экране, — но суть оставалась той же.

Религиозная мистерия была особенным театром символов, обращённых к архетипам сознания. Её ядром был разрыв шаблона, выход из привычного восприятия — веками отточенными приёмами: мельканием света, ритмичными танцами, экстатической музыкой, криками, одурманивающими средствами, постом. На фоне этого действа жрецы проводили жестокие, шокирующие ритуалы, лилась кровь жертв — всё это вело к массовому трансу, помогающему разбудить душу от вечного сна, прикоснуться к истине не через тексты и догматы, а напрямую.

Мы видим, что в религиях побеждают не тома догматики, а желание пробудить дух через психотехнику. Путь духовности — это тяжкий труд одиночки. Жить осознанно, наблюдать за собственными страстями, самому отвечать за выбор, когда никаких гарантий сверху нет и не будет. Мало кто способен на подвиг. Поэтому традиционная религия предлагает примкнуть к коллективу, сбросить с себя ответственность, заменить духовное искание обрядами. Современные «бутики веры» и вовсе работают по принципу пакетного тура: отстоял службу, заплатил за индульгенцию — получи своё «очищение».

Инструмент прямого диалога с космосом и с самим собой почти утрачен, а местами даже табуирован. Даже молитва, которую средневековые мистики считали живым каналом связи, открытой душой, сегодня чаще служит для передачи «наверх» списка требований — обычно без особой надежды на ответ.

Стал ли от этого человек более гармоничным и устойчивым? Не берусь ответить. Возможно, однажды коллективное безумие всё же уничтожит планету — уверен я только в одном: любое оружие массового уничтожения перед применением будет благословлено и оправдано с религиозной точки зрения.

Что же с этим делать? Отрезать себе гениталии по примеру древних жрецов? На Руси, к слову, тоже была секта скопцов — странное совпадение. Ацтекский бог Вицлипуцли требовал от последователей обильных жертв, чтобы хоть немного отсрочить конец света — и конец всё равно наступил, просто с прибытием европейцев. Так что предлагаю успокоиться: мы люди цивилизованные, нам вполне хватит покрасить яйца на Пасху, чтобы жить в мире с небом.

Сегодня внутри нас страдают уже не мифические боги, а собственная личность, собственное эго — запертое в клетке предрассудков, ложных целей и чуждых нарративов. Парализованное страхом смерти и погоней за «счастьем», эго преследует ускользающий мираж в обществе потребления.

Мозг у нас коварный: он автоматизирует реакции, включая само мышление, а потом задним числом изобретает рациональные объяснения даже самым абсурдным решениям. Биологическая сущность, как и тысячи лет назад, жадно пожирает духовную. Мы на девять десятых роботы — хотя духовное начало, даже если оно давно умерло, всё равно отзывается фантомной болью.

Дилемма «вера или неверие» — ложная, один из многих капканов сознания. И вера, и неверие чаще всего замешаны на одном и том же мутном коктейле из искажённых понятий, страхов и культурных фильтров, помноженных на обычное невежество. Обе крайности, пожалуй, одинаково далеки от состояния хоть какой-то гармонии — потому что обе одинаково далеки от активного духовного поиска.

Но здесь всё очень индивидуально, и пути неисповедимы: кто-то, вполне возможно, действительно найдёт спасение в храме. Как говорил один мудрец: «Бог — это всё, что есть. Но не всё, что есть, — это Бог». А для кого-то именно наука распахивает такие бездны тайных чудес мира, что религиозное чувство рождается прямо из трезвого познания Вселенной — так случалось у многих великих учёных.

Тропинка, проложенная древними, давно заросла. Но, может, где-то ещё сохранилась та самая «вертушка» прямой связи — и не поздно снять трубку и сказать «алло»? Если да, это потребует самоотдачи, концентрации и мужества. Как сказал Георгий Гурджиев: «Душу ещё надо заслужить».