Глава 48, -Об одной максиме

Сегодня автор поймал себя на мысли, что каждая глава Великих Скрижалей несёт в себе столь колоссальный заряд мудрости, что читателю, возможно, хотелось бы ознакомиться с чем-то менее нравоучительным, тем более, всем сейчас нелегко.

Поэтому расскажу, пожалуй, что-нибудь из школьной жизни.

В 56-й школе города Тбилиси, где прошла юность классика, учились, точнее, проводили время, дети разных народов — айсоры, чеченцы, езиды, немцы, дагестанцы, кумыки, осетины, русские, евреи, армяне, азербайджанцы... В общем, перечислять можно до вечера.

Курдов у нас было великое множество. Курдские дети полюбили школу всем сердцем, видимо, она серьёзно разнообразила их жизненный сюжет.

В основном все наши школьные курды были Гасановы. Они сидели по три года в каждом классе, вытряхивали из малышей деньги на завтрак, к пятому-шестому году «обучения» становились вполне сформированными дядями, носили в карманах ножи и бритвы.

Тёти уходили из школы раньше, классе в третьем-четвёртом — замуж. Многие из курдских детишек отбывали годик-другой на малолетке, а потом всё равно обязательно возвращались в школу — непреодолимая тяга к знаниям, разумному, доброму и вечному влекла их в 56-ю.

В семействах Гасановых были свои легендарные персонажи. По 56-й школе, например, разгуливал такой известный Гасанов, запамятовал его имя, который любому встречному, держа руку в кармане, говорил: «Мой костыл, твой жоф застыл». При этом внимательно-внимательно смотрел собеседнику в глаза.

Это он произносил директору школы, завучам, учителям, малышам из продлёнки — кому угодно. В зависимости от собеседника или собеседницы менялась лишь интонация — она могла быть утвердительной либо вопросительной. Больше он ничего не говорил, не уверен, что он вообще умел разговаривать.

Серёжа Кервалишвили был моим основным другом детства и соседом по дому, жил на втором этаже, под нами.

Он был сыном тёти Нины и дяди Лёвы. Папа его был винный алкоголик, во время запоев тётя Нина таскала ему огромные сумки с вином — боялась двух вещей: что он начнёт пить вне дома и не вино. Видимо, был печальный опыт. Ещё ему на керосинке (подобие кухни располагалось прямо в комнате, где они все и жили) поджаривали папиросы, для усиления крепости.

В коротких перерывах между запоями Серёжин папа говорил нам какие-то весьма разумные вещи, человеком он был очень образованным, преподавал историю. Тётя Нина была русская, дядя Лёва — армянин. Фамилия «Кервалишвили» была взята из тбилисского космоса — типа «первый муж тёти Нины».

На самом деле, у Серёжи была довольно серьёзная умственная отсталость — он едва научился читать, просто за счёт титанических усилий тёти Нины. Насчёт писать как-то вообще не задалось. Да и таблицу умножения выучить не вышло, это я помню хорошо.

Вместе с тем он был очень хороший, бесконечно добрый мальчик и надёжный друг.

Внешне Серёжа был таким ангелочком — с большими голубыми глазами, соломенного цвета волосами, тоненькой шейкой и каким-то постоянно беззащитным выражением лица. В общем, Серёже была прямая дорога в церковный хор, существуй он, конечно, в Советском Союзе.

Учился Серёжа, если происходившее в школе можно так называть, естественно, в 56-й.

Уж не знаю почему, но гасановская максима «Мой костыл твой жоф застыл» произвела на него какое-то магическое действие.

Серёжа начал её за ним повторять с застенчивым выражением лица, тоненьким ангельским голосочком, основательно затмив по степени воздействия знаменитый гасановский бас. Правда, заменил слово «жоф» на «жоп». Так ему, видимо, казалось правильнее. Привёл, так сказать, в соответствие со сложившимися нормами русского языка.

Серёжа, в отличие от Гасанова, происходил всё же из русскоязычной семьи, к тому же с отцом-интеллигентом, не чуждым отечественной литературной традиции. Поэтому, то ли какие-то наитивы, то ли чувство великого языка, ощущение слова, отцовские рассказы привели Серёжу к тому, что он постепенно начал абсолютно чётко произносить: «Мой костыль в твоей жопе застыль».

Это поэтическое, лёгкое, нежное «застыль», к тому же так хорошо зарифмованное с «костыль», Серёжа произносил как-то особенно вдохновенно, поэтично, талантливо.

К Гасанову все привыкли, связываться не хотели, да и не так чтобы уж очень на него обращали внимание, а вот кроткого, голубоглазого, абсолютно искреннего, не чувствующего за собой хоть какого-то греха Серёжу начали ругать.

Серёжу убеждали, просили, вызывали родителей, пытались объяснить, воздействовали положительными примерами мальчиков и девочек, ничего про «застыль» директору и учителям не говоривших.

Ничего не помогало. Если Гасанов произносил свою сентенцию исключительно в коридоре, индивидуальным порядком, встретив, например, химичку, то Серёжа мог задуматься, встать во время урока, а он был очень воспитанный мальчик, и, глядя на добрую учительницу, при всём классе, с ней, как бы это сказать, объясниться. Вести урок после костыля и застыля было просто невозможно.

Ситуация начала носить патовый характер. В школе стало два больших поклонника разговорного жанра — здоровый такой дяденька с ножом в кармане и ангелочек с тоненькой шейкой.

«Как же разрешилась эта коллизия?» — спросит автора его верный читатель. «Наверно, это мешало учебному процессу...» — посочувствует другой поклонник авторского таланта.

Как известно, многие, если не большинство сложностей в жизни, решаются как-то сами по себе. Этот случай не явился исключением.

Гасанов пожаловался на измучившую его конкуренцию не то старшему брату, не то папе. Автор, заметим, путается в родственных связях этой большой и дружной семьи, но не исключает, что это вообще было одно и то же лицо.

Этот папа, или брат, пришёл в школу, отловил в коридорчике у буфета Серёжу и долго о чём-то с ним говорил. Никто точно не знает, о чём можно было говорить с Серёжей. И уж тем более долго.

Тем не менее после этого Серёжа полностью вышел из конкурентного поля с Гасановым, никогда и ничего романтического про «костыль» от него больше никто не слышал.

Возможно, это было и чистым совпадением, но вскоре у Серёжи, в числе немногих, перестали отнимать деньги на завтрак, в том самом маленьком коридорчике перед буфетом. Поэтому Серёжа во время большой перемены получил возможность спокойно съедать сосиску «школьную», проложенную двумя кусками серого солдатского хлеба, или так называемый «угольник» — слойку, слегка посыпанную сахаром.

При этом с какими-то вопросами типа «не устал ли ты глотать» к нему даже никто и не думал подойти.

Может, кстати, благодаря и этому развороту событий, Серёжа вырос в здорового и красивого парня под метр восемьдесят. «Звёзд с неба» он, конечно, не хватал, но какого-то бытового ума ему на жизнь оказалось вполне достаточно.

Уж не знаю, как это всё в природе устроено, но, глядя на его плечи, трудно было представить мальчика, по два раза за зиму болеющего воспалением лёгких. Тётя Нина в девяностых пристроила Серёжу к какой-то тётке-челночнице, он ездил с ней в Польшу, ворочал полосатые сумки, неплохо зарабатывал, а потом, когда челночный бизнес кончился, переехал в Питер, став известным и востребованным паркетчиком.

К чему я это всё?

Дорогие мои, глядя на всё происходящее вокруг, ещё неизвестно чей и у кого застыл. Только точно понятно, где. Хотя в последнее время автор стал подозревать, что у нас, у всех. Да и насчёт «чей», положа руку на сердце, ситуация начала более-менее проясняться.

Так что предвидению Гасанова суждено было сбыться.

Особенно сильным, надо заметить, это не самое приятное чувство становится почему-то в Рабочий полдень.

7.11.2020