О чём шепчут могилы - пролог

Заклубился серебряными кудрями вечер. Со скрипом распахнул весенний ветер бледно - рыжую ограду, ворвался на морщинистую ладонь кладбища. Печально зашуршали деревья, неукюже перебирая спутанную косами листву, тихо вторила им унылая трава - лизали друг друга шершавыми языками хрупкие стебельки. Одинокой сорокой порхала в воздухе крылатая грусть, ложилась растрёпанными перьями на землю - измученный чернилами пергамент. Всегда и везде под руку ходит слезливая печаль с противоречивой весной, но здесь, в месте, где сотни людей нашли свою маленькую вечность, она ощущалась особенно остро. Закрыло глаза уходящее солнце, разбился последний лучик света, мимолётом отразившись в блестящих гладях надгробий... Уплывал в дальние края день, передавая вёсла ночи. Крепче сжало кладбище, отчётливее проявило себя. Тут всё по-другому, не так, как в большом мире: и чувства другие, и люди другие, сама Жизнь здесь приобретает особенный смысл...

Василий Неклитский посмотрел на белоснежное лицо жены, отливающееся грубой гипсовой маской. Скуб скульптор - пренебрёг частичкой души - зажал, не отдал её плоду своей работы: вместо оригинального, живого шедевра явил он свету скучную модель для бедной художественной мастерской, едва-едва имеющей отношение к искусству. Не пожалел горе-мастер своё нелепое творение - нещадно и бездушно лишил его всякого изящества: сковались губы в неестественном положении, ветхим чердаком приоткрылся краешек рта, обнажая кусочек жёлтого подогнившего зуба, словно кокон старой, смотанной паутины. Не темнело ни единой борозды - морщинки на лбу - непоколебимым пластом лежал сплошной снежный покров - белая глина. Утопали веки в старческих впалых глазницах, и никакой воск или явная маска какой-то иной декорации не могли укрыть обвисших мешков под глазами. Неестественно пестрела на лбу нелепая наклейка с религиозными символами - морговский ценник, настолько бессмысленный, настолько лишний, что только усиливал бурю тоски.

Змеёю вырвалась из несуразной причёски короткая прядь, жертва безвкусного глаза, редеющая светлой краской, бессильно и жалко забилась в конвульсиях на ветру, почти неслышно шелестя шёлком подушки. И она была лишина любых признаков жизни: как у маникена, как у недорогой куклы, отливались искусственным бархатом волосы.

Василий поцеловал ледяной лоб, смахнул слёзы и отошёл от гроба, уступая место другим родственникам. Отвернулся. Взору его открылись бесконечные просторы кладбища: надёжными часовыми, прячась в густой растительности, дежурили серые могильные камни, с которых спокойно и умиротворённо смотрели белые выцветшие фотографии. Неклитскому до сих пор не верилось, что всё происходило на самом деле: ну не может человек из индивидуальной, оригинальной личности превратиться в изуродованную "для приличия" патологоанатомами мясную статую. Кровожадным соколом, неожиданно, нечаянно, свалилось на голову Василия, крепко вцепилось в разодранные лоскуты мыслей странное чувство: внезапно Неклитскому показалось, что из его рук снова утекает что-то очень важное, то, что даётся только раз в жизни и что нельзя никогда вернуть, будто бы внезапно появилась возможность что-то сделать, что-то изменить...

Не хотела отпускать Василия покойница: засели в голове Василия искусственные волосы Ирины, такой любимой, такой близкой и несчастной, тонкими-тонкими махровыми паутинками зацепились за его душу и тянули обратно к гробу, к мёртвому страшному лику, все к ней и к ней, к такой родной, но невыносимо далёкой.

Влекомый этим чувством, он ещё раз посмотрел на жену, на локон бесцветных волос и с трудом узнал её: на безрёберной спине смертной постели, не менее белой, чем покойничий лик, неизвестная холодная кукла лежала, бездушная, безжизненная, фальшивая - жалкий отголосок потерянной Ирины. Подходили к этой чужой женщине люди, и плачущие, и смертельно спокойные, смотрели то подолгу, то мимолётно в её закрытые глаза, изредка, преклоняясь, касались своими сочувствующими и безразличными губами глины, и уходили подальше, отчётливо понимая, что больше к ней они никогда не вернутся. И плачущие, и смертельно спокойные...

Удивительно, как может измениться человек за один миг! Совсем недавно она говорила, подшучивала, переживала, была такой энергичной, такой уверенной, такой сильной, а самое главное - живой! Неужели от неё ничего не останется? Какую-то формальную, скучную фотографию смоют дожди, надгробие раскрошится - обратится в уродливый, лишённый всякой красоты, безликий камень, могила зарастёт, навсегда скроется в зелёных шапках деревьев и длинных кафтанах травы, мясную куклу с аппетитом съедят червяки. Всё-всё скроется с лика земли. Даже память, единственное, что может сохраниться надолго, и то уйдёт в  небытие. Мир забудет, что жила на белом свете Ирина Неклитская, по-девичьи - Белкова, в молодости - привлекательная и талантливая актриса, загубившая свою блистательную карьеру ради единственной любви - бедного редактора из глухой деревни. Мир забудет, что она думала, забудет, о чём переживала, забудет, что она любила, забудет, что вообще когда-то была... Впрочем, такие размышления даже излишни - нет смысла думать о том, что уже далеко позади...

Пора, дорогая Ирина, пора идти - петлять по узенькой ветхой дороженьке в никуда, в неизвестность, пора забыться, пора уснуть навсегда, укутавшись в грубое полотно кладбищенской земли. Вот уж и тяжёлое одеяло - неподъемная крышка - склоняется над твоим мёртвым лицом, вот уж слышится томный баритон молотка - слышишь ты последнюю песню. Тяжёлым грохотом крышки навсегда закрывается от тебя тёмно-русое вечернее небо, закрываются твои близкие и родные, за темнотою гроба оставляешь всё, что ты любила, чем ты жила, но в то же время всё и забираешь с собой. Смотрят на тебя соседи-могилы, росой выступают на надгробиях слёзы - плачут они по тебе, не так, как плачут живые,  плачут по-своему, спокойно и искренне. Утонешь ты скоро в море Смерти, пустишься в поземное плаванье в зыбучей трясине, за одно с другими умершими. Забудут тебя живые, Ирина, навсегда запомнят мёртвые.Тут всё по-другому, не так, как в большом мире...

Жгучая боль сковала Василия: он прислонился к дереву и зарыдал. Его любимая, его дорогая жена скоро уйдёт навсегда, покинет его, оставит одного, беззащитного и беспомощного, на растерзание обезнеженной жизни. Он лишится даже грубого маникена: с лицом жены, с лицом её грубого подобия...

Не в силах вынести этот стук, Неклитский пошёл прочь, подальше от похорон. Тонкая заросшая тропка повела его всё глубже и глубже в сердце кладбища: сначала попадались свежие, иногда убранные могилы, однако вскоре они сменились маленькими, тесно посаженными участками, где утопали в непроходимых зарослях древние монолиты, тяжёлые и грубые, но сочувствующие и всё-всё понимающие. Далёкие, почти забытые воспоминания захлестнули Василия.

Вот он, молодой и застенчивый меланхолик, в поношенном костюме, растрёпанный, стоит возле многоэтажного дома и смотрит на жёлтые прямоугольники окон. Уже смеркалось, на небосклоне зажигались тусклые звёзды, покровительственно склонил ветви над юношей обнажённый дуб, роняя последние мёртвые листья на промёрзлый асфальт. Холодало: едкий вечерний мороз колючей рысцой пробежал по ногам и спине Василия, но это оказалось даже приятно в сочетании с радостным и одновременно тревожным чувством, которое испытывал Неклитский. Вот-вот откроется дверь, и навстречу ему выбежит красавица актриса, они заключат друг друга в объятьях и застынут в совершенном одиночестве под тёмным куполом неба, под надёжными руками дуба, где никто не посмеет оборвать их счастье...

Наконец, долгожданный момент настал: тихо отозвался замок, дрогнула и отворилась дверь... Сердце Василия заколотилось сильнее, ноги слегка подкосились, на лице заиграла несдерживаемая улыбка, ужасно глупая, но искренняя. Поначалу он стоял, не в состоянии сделать и шага к бежавшей к нему прекрасной Ирине, но потом вдруг сорвался с места, и, распираемый горящей в груди страстью, прижал к себе трепещущую девушку. Тонкие нежные ручки обвили его стан, Неклитский почувствовал, как вздымается грудь Ирины от частого дыхания, как дрожит стройная, точно хрустальная, миниатюрная фигурка... И удивительное, самое возвышенное, самое необычное и самое светлое чувство наполнило душу Неклитского - это было настоящее, искреннее, чистое счастье, лишённое всяких отрицательных оттенков. Казалось, что весь мир со всеми его пороками, проблемами и неудачами отошёл куда-то далеко, стал совершенно не важен - остались только они, Василий и Ирина, одни посреди земли - только их счастье имело значение. Качался, трещал над головой влюблённых дуб, кружились хороводом листья, сморщенные и мёртвые, в хороводе ветра, и покорно ложились к ногам самых счастливых на свете людей...

Уколола иглой сердце - вернулся Василий в тяжёлую, сереющую свинцом, реальность. Страшной болью в груди вновь отозвалась тоска. Снова маячили каменные спины могил, снова шелестела кладбищенская листва. Редел, разлагался и дрожал сумерками воздух - густел вечер. Как же быстро прошло время! Горькие слёзы заблестели в глаза Неклитского - нет её, нет, и больше никогда не будет: не коснутся любимые руки его плеч, больше никогда не утешит его милый, приятный с юности голос...

Спотыкаясь и рыдая, побрёл Василий обратно: ненароком цепляли его цепкие ветви и скошенные копья оград, слепила глаза солёная влага, слепил и кладбищенский сумрак, сбивая самого несчастного на свете человека с дороги. Понял Неклитский, что заблудился - без конца растягивало владения кладбище, растягивая цепкие щупальца по всем сторонам горизонта. Только между плотных станов тонких деревьев, где-то совсем неподалёку, брезжил слабый редеющий свет. Туда и пошёл Василий, ослеплённый мутной водой слёз.

Раздвинулись с костяным хрустом стволы, разрывая засохший плющ: пал ледяной монолит белого месяца, спокойного и далёкого, как сама Смерть, разбился на тучу острогранных блестящих осколков, освещая поляну с короткими проседями жёлтой травы. Ни одна могила не нашла здесь приюта: почему-то пустело пространство посреди кладбища, отсвечивая  обнаженной кожей смуглого морщинистого тела.

Остановился в беспросветной тишине Василий, где-то вдалеке души удивлённый, протёр замыленные глаза, осмотрелся: не бывает на кладбищах, особенно таких древних, пустых обрывков земли, тем более, в самой его середине.

Частыми-частыми ледяными морщинками покрылась спина Неклитского, задрожали усталые ноги - необоснованный страх обрушился с мёртвых ветвей на плечи Василия, отлетела серым мотыльком тяжёлая грусть. Уловили влажные глаза Неклитского мерное движение: бледная, едва заметная дымка, прячась в зловещей тени, неторопливо выплыла из-за завесы деревьев. Замер на месте Василий, улавливая в неизвестном облаке человеческие черты - разомкнуло сухие губы кладбище, выпустило из недр земли своего обитателя  погулять под луной, ещё раз помучить его - ещё раз показать из-за непреодолимой преграды ему жизнь, которую он навсегда потерял, время, которое он никогда не вернёт. Неторопливо и бесшумно, подрагивая, шёл дух, мягко ступая. Дрожало его размытое лицо, настойчиво устремляло на Неклитского слепые мученические глаза. Плыла тень к лунным лучам, переливаясь и пульсируя мелкими серыми комарами. На один миг сомкнулись беленькими тоненькими ниточками черты - прояснилось лицо духа. Вскрикнул от удивления и страха Неклитский: своего отца узнал он в бесплотном создании...

В тот же миг коснулось благословение месяца несчастного скитальца, в одно мгновение растворился тот в серебряном сиянии, как будто и не было его на самом деле. Исчез страх, исчезло беспричинное беспокойство - вернулась оятгощающая реальность, со скорбью и болью. Из-за деревьев, неподалёку, начали сдавленно греметь голоса:
-Василий! Василий!
-Папа! - гремел ближе всех низкий голос - сын, Игнат, пробирался сквозь заросли.

Обернулся Василий: так же скалился на небесах месяц, так же ласкал длинными своими руками поляну - ничего не изменилось. Осторожно бросил Неклитский взгляд на чущобу, откуда появился дух, и, резко развернувшись, побрёл обратно, навстречу с живыми, в прежнюю жизнь, в прежние муки. Не мог и не хотел ни о чём думать Василий - сломила его жизнь, шёл теперь он, ведомый, туда, куда звали. Но всё равно остался он здесь, с мёртвой женой, на кладбище, у могил...