Заговор слепых. 33

Глава XXXI. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДУРАК

Глеб давно уже перестал чему-либо удивляться. Тот факт, что в квартиру позвонили из Дома Культуры Слепых с требованием немедленно освободить гардероб, воспринял он с равнодушным спокойствием. Даже поленился задуматься, откуда им известен Неточкин телефон.
А зря!
Человек, переставший удивляться, теряет бдительность, а бдительность для нелегала – штука наиглавнейшая. Важнее бдительности только удача.

Выйдя на улицу, Глеб не заметил, как от стены соседнего дома отделилась какая-то тень. Тень была облачена в замызганный зипун, успевший повидать на своём горемычном веку разные злополучные виды, и драные портки из домотканой посконины. Прохожие, попадавшиеся этой тени навстречу, спешили обогнуть её стороной, смущенные минорным благоуханием квашеной пищи и прокисшей мочи.
Любой, кто знаком с привычками призраков по одной лишь наслышке, принял бы эту тень за бомжа. Чего, собственно говоря, она и добивалась.

 Если бдительность и покинула Глеба, то удача не подвела - в гардеробе Дома Культуры Слепых дежурила апатичная тётя, которая молча обменяла жестяные номерки на драповое пальто и ватный бушлат и вновь погрузилась в чтение пухлой книги в мягкой обложке. Короче, обошлось без репрессивных мер и скандала.

Вновь обретя кацавейку на вате, Глеб почувствовал себя гораздо уверенней. Как ни крути, а сытое тело в уютном тепле – лучший клеврет и пособник души, утомлённой тоскою гнетущих сомнений.
Теперь предстояло решить, как вести себя дальше.
Спрашивать совета у подельника было бессмысленно. Общение с Толей-топографом не прошло для Кубика даром: он пребывал в состоянии отрешенного оцепенения, и вывести его из этого ступора было выше любых человеческих сил.
В самом деле, какой может быть прок от субъекта, который полторы минуты запахивал четыре жалких застёжки пальто. Двадцать две с половиной секунды на каждую пуговку!

- Что делать будем? – попытался Глеб вернуть товарища в лоно общечеловеческих ценностей. – Есть идеи?

- Идеи? Это… Я бы, того… Домой пошёл, - пробурчал тот в ответ. – Меня Толя-топограф на мысль одну натолкнул. Обмозговать её надо.
 
- Ну-ну. Я и не сомневался, что вы с Толей споётесь, - усмехнулся Глеб. – Два сапога пара. Ладно, катись. А я погуляю ещё. Хочу Неточку дождаться.

На том и порешили.

Выйдя на улицу, Глеб наткнулся на нищего побирушку, примостившегося на ступеньках Дома Культуры.
Судя по всему, бомж был проинформирован о предстоящем торжестве и облюбовал укромный уголок в ожидании поживы. Похоже, этот люмпен был тонкий психолог: он вовремя сообразил, что богатые дяди и тёти охотнее опустошают карманы, когда спешат на свидание с прекрасным.
Наверное, перед лицом Мельпомены им стыдно показать себя скаредными жлобами.

Уловив витавший в воздухе флюид искусства, бомж подошёл к своей миссии творчески. Традиционный призыв «Помогите люди добрые!» он заменил четверостишием, начертанном синим фломастером на сером картоне:

Вот стою я, наг и бос.
У меня заложен нос.
Я от грусти подыхаю
Под витриной «Хуго Босс».

Хотя никакой витрины с товарами вышеупомянутой фирмы поблизости не было, Глеб решил не цепляться к словам. Творческий порыв требовал достойного вознаграждения. Порывшись в карманах, он выудил несколько медных монет и кинул их в ушанку, служившую бедолаге кассой взаимопомощи.
Более всего благотворителя тронул факт, что побирушка погибал не от стужи, голода или алкоголизма, а от некой метафизической грусти.

От филантропических дум Глеба отвлёк скрип тормозов. К парадному подъезду подкатила кавалькада машин: два коренастых джипа и долговязое авто, формой напоминавшее тепличный огурец, а цветом — оранжерейный баклажан.
Из джипов выскочила бесшумная ватага расторопных громил, нахрапистых, но аккуратных. Они быстро навели порядок на участке, вверенном их энергичным трудам - прогнали с паперти бедолагу бомжа и Глеба с ним за компанию.
Управившись с очисткой территории от посторонних элементов, охранники застыли по стойке смирно. Один из секьюрити подошел к авто, распахнул заднюю дверь и помог выбраться из «огурца» пассажиру.
Это был глубоко пожилой человек в чёрном пальто и чёрных очках. Глеб сразу признал в нём барона Бобринского.

Опираясь на руку телохранителя, звезда любительской сцены проследовала ко входу в обитель слепых, однако у самого порога барон отчего-то замешкался.
Он остановился, повелительным жестом отстранил бодигарда и повернул голову в сторону.
Если б Глеб не знал, что Бобринский слеп, он бы решил, что старик разглядывает именно его. От этой мысли сделалось нехорошо, и по душе скребнула когтем какая-то драная кошка.
Помешкав несколько секунд, барон продолжил триумфальный свой путь, и вскоре след его простыл, надышавшись морозного воздуха.

- Что, молодой человек, театрой интересуетесь? Билетик лишний высматриваете? - услышал Глеб сочувственный голос у себя за спиной. – Могу подсобить.

Он обернулся и с удивлением обнаружил, что доброхот, суливший помочь с контрамаркой – тот самый стихоплёт, что грустил о ничтожном своём бытии под виртуальной сенью «Хуго Босса».

- Конечно, с билетами нынче туго. Оно и понятно – премьера! Но ежели что, сумею за малую мзду раздобыть, пошарив по своим персональным каналам.

Странный бродяга гаденько усмехнулся и подмигнул потенциальному покупателю пронырливым глазом.
В ту же секунду Глеб узнал его. Фу-ты ну-ты!
Перед ним стоял переодетый нищебродом Кузьма Лукич, его старый, хотя и недобрый знакомец. Каждая встреча с клоуном из Цирка Чаурели оканчивалась малоприятной оказией: на свадьбе этот негодник его напоил, в Египетских Ночах Глебу морду набили.
Чего ждать на этот раз?

Между тем замаскированный Кузьма Лукич приблизился к Глебу, обдав его волною кислой вони, и вкрадчивым голосом заявил:

- Да вы не сомневайтесь, голубчик, я много не возьму. У меня на галёрку плацкарта имеется. В проходик, на откидное сидение. Всего пятнадцать рублей. У других дороже будет!

- Нет, спасибо, - отказался Глеб от услуг подпольного дилера. – Это я так… Случайно здесь оказался. А спектакль я вчера уже видел. Генеральную репетицию, - добавил он не понятно зачем.

- Что ж, понимаю, - Кузьма Лукич тряхнул кудлатой бородой. – Случайно, это бывает. А то я гляжу: тут несчастье, а он по театрам таскается!

- Какое несчастье? С кем? – насторожился Глеб. Похоже, смутное предчувствие беды не обмануло его - уж лучше позволить чёрной кошке тринадцать раз перебежать дорогу, чем повстречать Кузьму Лукича на пути.

- Ясное дело с кем - с Неточкой нашей! Змеюка её, понимаешь, за палец цапнула. Подлая тварь!

- Какая змеюка? Что за бред?!

- И вовсе не бред, - обиделся псевдобомж. – Я правду говорю. Это всё Лоботряс виноват! Ему велели ужика достать, а он, идиот, гадюку в Цирк притаранил. Конечно, все мы не без греха... И на старуху бывает проруха. Но у этого Лоботряса…

- К черту Лоботряса, - перебил его Глеб. – Что с Неточкой?

Мастер затейного жанра пнул себя в грудь кулаком, изображая экспрессию, достойную неординарного случая.

- Так я ж говорю – производственная травма. Чаурели спектаклю новую учудил - «Смерть Клеопатры». Там по сюжету змея царицу за сиську кусает. Клеопатру, ясное дело, Павлина играет – все-таки прима, как ни крути. А Неточке досталась роль служанки. Вчерась вечеру как раз сцену финальную репетировали. Неточка за змеёй в корзину полезла, та её за палец и цапнула.

Кузьма Лукич сокрушенно качнул головой, давая понять, что происшествие его сильно растрогало.

- По началу-то паники подымать не стали - думали ужик, тварь безобидная. А как пальчик у Неточки почернел, надулся, а губки синими сделались – тут уж пошло-поехало! Такая кутерьма началась, не приведи Господь! Этому Зурабу вечно реализм подавай: если змея, то настоящая, если урод – непременно такой, что страшней не придумаешь. Вот и доигрался! Лично я на реализм особых надежд возлагать опасаюсь. Вымысел и фантазия, вот что двигает искусством…

И тут Глеб сорвался.
Он схватил пустобрёха за лацкан зипуна и тряхнул, что было сил.

- К чёрту ваш Цирк! К чёрту Зураба! Где Неточка? Она в больнице?

От неожиданности Кузьма Лукич осрамился и издал седалищным органом жалобный стон. Неистребимая привычка реагировать на явления жизни гороховым пуком сыграла с ним неприличную шутку.

- Ясное дело в больнице, - согласился пердун, слегка зардевшись от смущения. – Где же ещё?

Он осторожно попятился, пытаясь вызволить из плена зипун. Попытка не увенчалась успехом. Руки Глеба знали дело – они крепко стояли на своём, не желая расставаться с добычей.

- В какой больнице? Как её найти?

- А вот этого я вам сказать не могу. Рад бы, да сам не в курсах. Не знаю! Вы ж понимаете, молодой человек, Цирк – заведение особое, себя афишировать нам ни к чему. Не успеешь вызвать неотложку, как тут же слухи по городу поползут, сплетни всякие несуразные. Нет, реклама подобного рода, это излишнее. Зураб деликатные дела по своим каналам обделывает. У него всё под контролем, везде свои люди имеются. Такой уж это человек!

Глеб был уверен, что гороховый шут знает больше, чем говорит.
Знает, но не хочет открыть всей истинной правды.
Темнит, виляет хвостом – толи из страха, толи из вредности.

- А вы сами сходите к Чаурели, - прочёл его мысли Кузьма Лукич. – Как говорится, если гора не идёт к Магомету…

Воспользовавшись задумчивостью Глеба, самозваный голодранец освободил из плена свой камуфляжный зипун и, пятясь раком, отдалился от нервного юноши на безлопастное расстояние.
 
- А что! Придёте, скажите: так, мол, и так. Я – друг Неточки. Хочу помочь ей в трудную минуту, навестить на больничном одре горемычную. Про моральную поддержку напомните. В общем, проявите смекалку с фантазией. Зураб – человек сердобольный, поймёт.

- Кто ж меня пустит к нему, - разозлился Глеб. – Вы что, издеваетесь?

- Ни-ни-ни! Что вы, что вы, голубчик, - замахал Кузьма Лукич чумазыми ручками. – Никаких издевательств. И в мыслях не лежало! Конечно, добиться аудиенции у самого Чаурели не просто, тут я с вами абсолютно согласен. А если с другой стороны на дело взглянуть? На каждый довод всегда контраргумент отыщется. Разве не так? Особливо, если помнить, что мир не без добрых людишек.

С этими словами Кузьма Лукич сунул руку в карман и выудил оттуда ручку с золотым пером и визитную карточку. Изловчившись, он пристроил визитку себе на колено, написал на обратной её стороне какое-то слово и протянул цидульку Глебу.

- Вот, покажите при входе это письмо арапчонку нашему. Он вас к начальнику охраны отведёт. Вы, голубчик, начальника того не пугайтесь - он только с виду суров, а на деле просто душка! В жизни не подумаешь, что перед тобою серийный убийца. Да только всё это в прошлом, дела давно минувших дней. Он уже осознал и исправился.

Произнося слово «исправился», Кузьма Лукич состроил до того елейную гримасу, что Глебу почудилось - сейчас этот паяц и впрямь прослезится от умиления.
 
- Вы главное в зрачки ему не смотрите. В глаза смотреть можно, а в зрачки – ни-ни! Он этого от чего-то не любит, - предупредил гонца рачительный наставник. – Начальнику охраны скажете, что это я за вас ходатайствовал. Объясните, мол, до зарезу нужно  с Чаурели увидеться – экстренный случай! А если он не поверит, заартачится, вы ему два слова шепните заветные. Всего два словечка, и он всё поймёт. Потому что душа-человек!

И тут Кузьма Лукич учудил эскападу: подскочив к Глебу, он цапнул того за шею, подтянул его голову к своей вонючей бороде и зашептал что-то на ухо.

*   *   *

«Арапчонок», как ласково назвал Кузьма Лукич темнокожего цербера, сторожившего подступы к заведению Чаурели, окинул Глеба скептическим взором и нехотя принял из рук его визитную карточку.
Старый паяц начертал на ней одно единственное слово «цыц», но трёх этих букв оказалось достаточно, чтоб растопить презрительный лёд эфиопского сердца. Страж понимающе кивнул чернявой, как гуталин, головою, спрятал «пропуск» в карман ливреи и движением десницы предложил челобитчику следовать за ним.

Миновав коридор, они спустились вниз по винтовой лестнице и очутились перед стальною дверью, украшенной медной табличкой «Начальник Охраны».
Помешкав пару секунд, «арапчонок» собрался духом и постучал.
Два удара – пауза. Три удара – пауза. Потом ещё один удар.
В недрах двери что-то щёлкнуло, и она распахнулась сама собой, открывая доступ в логово охранного ведомства.

За столом, озарённый светом неоновой лампы, сидел мужчина лет сорока.
Для персоны, занимающей столь ответственный пост, внешность он имел слегка легкомысленную: голову украшала ершистая поросль колючих волос, выжженных белой краской, в ухе торчала крупная серьга, а глаза были подведены чёрною тушью.
Единственная деталь, которая соответствовала мужественной профессии блюстителя порядка – шрам, пересекавший лицо от уха до рта.

- Ну? Чем обязан? – произнёс охранный босс, окинув возмутителей спокойствия неласковым взором.

Поскольку не было ясно к кому конкретно вопрос обращён, Глеб предпочёл смолчать, предоставляя слово своему провожатому.

- Вот, протеже нашего Лукича, - отрапортовал «арапчонок» и протянул шефу визитную карту, сгорбив себя в подобострастном реверансе.

- Ладно, свободен. Я сам разберусь, - распорядился поддельный блондин.

Дождавшись, когда за эфиопом закроется дверь, он кинул визитку в корзину с мусором, пригладил рукою белёсую прядь и произнёс:

- Слушаю вас, молодой человек.

- Я, собственно, вот по какому вопросу, - пробормотал Глеб, соображая на ходу, как сформулировать цель визита. – Кузьма Лукич обещал…

- Кузьма Лукич много чего обещает, - прервал его начальник охраны. – Конкретней, пожалуйста.

- Мне нужно увидеться с Чаурели, - выпалил Глеб. – Срочно!

- С самим Чаурели? Да ещё срочно? А может сразу с Государем Императором? Чего мелочиться!

Глеб был слишком взволнован, чтоб оценить язвительную шутку. Он стиснул кулаки и зубы. Более всего в эту минуту хотелось ему схватить со стола мраморное пресс-папье и приложиться им к макушке балагура.

- Я друг Надежды Гусевой. Мне необходимо её найти, - произнёс он, поборов в себе кровожадный порыв. – Кузьма Лукич сказал, что с ней приключилось несчастье…

- У карликов одно несчастье - их мизерный рост. Всё остальное не имеет значения.

Довольный собственным унылым остроумием, начальник охраны осклабился, выставив на обозрение золотой протез, водружённый на месте переднего верхнего зуба.

- Я вам серьёзно говорю, Неточку змея укусила! – Глеб решил, что будет придерживаться официального тона, но  впопыхах забылся и назвал подружку привычным прозвищем. – Болотная гадюка. Кузьма Лукич…

- Вы что, с ума спятили? Какая змея? У нас тут Цирк Уродов, а не зверинец! – охранник вновь оскалил рот, сверкнув фиксой из драгметалла. – А с Кузьмой Лукичом я бы был поосторожнее. Нашли, кого слушать. Ваш Лукич – врун, пердун и провокатор. Это всякому известно.

«Пидор гнойный! - выругался Глеб. – Слова не даст сказать. И как с таким выродком разговаривать?».

Он злобно зыркнул на стражника, и взгляды их встретились.
Глаза у босса охраны были линялые, водянисто-зелёного цвета. Зрачок же не круглый, а чуть приплюснутый с боков, как у рептилии.
Эти глаза, и особенно их крокодильи зрачки, не понравились Глебу. Так не понравились, что захотелось зажмуриться и не видеть их больше.
Он вспомнил острастку циркового шута, но уже было поздно - суррогатный блондин вскочил на ноги, молниеносным движением сцапал Глеба за грудки и дёрнул на себя. Потеряв равновесие, Глеб налетел на край стола и рухнул, смачно припечатав нос к его дубовой поверхности.
Свободной рукою крашенный изувер схватил жертву за горло и надавил на кадык указательным пальцем.

- Дурак, - прохрипел Глеб.

- Я тебе дам, дурак!

- Государ… государственный дурак, - выдавил он, теряя сознание.

- Государственный? Ах, в этом смысле!

Начальник охраны ослабил тиски, и Глеб глотнул целительный воздух, ставший солёным от крови в носу.

*   *   * 
    
После долгих лет забвения, шуты вновь вошли в фавор в эпоху правления Старого Императора.
В отношении дворцового фиглярства вкус самодержец имел патриархально-классический: он с удовольствием держал при себе великанов, карликов, горбунов, сиамских двойняшек и прочую нечисть.
Любил он также языкастых острословов, но те, памятуя о вспыльчивом нраве государя, предпочитали язвить  вдалеке от царских покоев.
 
Молодой Император, сменивший на троне родителя, продолжил его скоморошеские традиции. Он умудрился даже придать институту придворного шутовства государственный статус. При нём на службе состояло девяносто девять шутов, каждый из которых представлял какой-нибудь регион многонациональной империи.
Любимыми паяцами Его Величества были: якут Камси-Камса, рижанка Изабелла, кахетинец Ацетон и Ефим Полупророк из Еврейской автономной области.

В своей симпатии к партикулярному порядку Молодой Император дошёл до самодурственной крайности: приказал главному стилисту дворца сочинить для своих остряков и кривляк специальный наряд, что и было в одночасье исполнено.
Костюм шута в точности копировал мундир дворцовой охраны, только шился из цветных лоскутов. На плечах вместо эполет висели бубенцы, а роль аксельбанта исполнял ослиный хвост.
Для скоморохов женского пола был придуман кринолин, украшенный бисером и заячьими ушами.

Шутам был присвоен титул «Государственный Дурак», они освобождались от уплаты налогов, имели льготы на получение квартиры, покупку автомобиля и прочие преимущества.
Даже милиция побаивалась этих баловней самодержавной блажи и почитала за благо обходить разбуянившегося паяца окольной стороной.

Конец шутовской вакханалии положила венценосная смерть.
Правитель, пришедший на смену Молодому Императору, был человек серьёзный. Зубоскальства он не любил, юмора не одобрял, поэтому шутовскую камарилью отца разогнал в первый же день легитимного царствования.
Оставил при себе только Ефима Полупророка – и то, не ради веселья, а за его полупророческий дар.
Остальные любимцы усопшего монарха разбежались кто куда. Якут Камси-Камса уехал на историческую родину развивать шаманизм. Горбунья Изабелла стала лидером подпольной организации «Рижане без границ» и кончила дни свои в психиатрических застенках. А кахетинец Ацетон занялся шоу-бизнесом.

Воспользовавшись многочисленными связями в великосветских кругах и изрядными средствами, накопленными за время его придворного дуракаваляния, отставной буффон прикупил на Слоновьем острове заброшенный дом, обустроил его по всем правилам гламурного шика и открыл элитное заведение для избранной публики.
   
Сделавшись солидным бизнесменом, Ацетон исчез с лица отеческой земли, уступив место господину Чаурели, директору Цирка Разнообразных Уродов.
От прежней жизни кахетинец оставил лишь титул «Государственный Дурак», служивший паролем для лиц, посвященных в тайны закулисной жизни Цирка.

*   *   *

Кузьма Лукич оказался прав – два заветных слова сослужили Глебу добрую службу, открыв врата в чертоги Чаурели. Услышав пароль, начальник охраны не только согласился проводить просителя до места назначения, но даже соблаговолил извиниться за свою внезапную вспыльчивость.

Кабинет кахетинца находился на самом последнем этаже.
Послушно следуя за провожатым, Глеб брёл по путаным коридорам здания, с любопытством разглядывая его интерьеры. Во время первого посещения Цирка он видел только зрительный зал, манеж и гримуборную Неточки. Теперь же ему посчастливилось лицезреть утробу «Театра Тела и Теней» во всём её вычурном блеске.

Каждый этаж был обустроен на свой вкус и лад.
Один напоминал трюм корабля, отслужившего свой срок и ржавеющего на свалке. Обшарпанный туннель освещали подслеповатые фонари, а с потолка свешивались гроздья пыльной паутины - Глеб успел заметить, что это муляж, искусно сотканный из пластика и шёлка.
Другой этаж затейливый дизайнер оформил в стиле садо-мазо: кроваво-красная ковровая дорожка и мягкие стены, обитые чёрным блестящим латексом. Бронзовые подсвечники были выполнены в форме исполинских детородных членов, прибывавших в состоянии перманентной эрекции.

Однажды путникам пришлось затормозить, пропуская мимо циркового артиста. Сеня-Хабарик, вспомнил Глеб кличку этого бедолаги, с рожденья лишённого прытких конечностей.
Упакованный в серый чулок, телесный обрубок скользил по ковру, извиваясь, как каракатица. Морщинистый Сенин лоб побагровел от натуги, но при этом ползучий скиталец умудрялся беззаботно насвистывать мелодию песни «А нам всё равно…».

Наконец, миновав все этажи и благополучно преодолев все препятствия, они очутились перед директорской дверью.
Вход в кабинет заслоняли телами два узкоглазых бойца в башкирских национальных костюмах. Самым нелепым в их маскарадном обличии было оружие - лук, перекинутый через плечо, и колчан, болтавшийся на поясе.
 
Повинуясь приказу охраны, Глеб выпотрошил содержимое карманов. Ключи от Неточкиной квартиры и три рубля мелочью исчезли в закромах восточного халата.
Затем один из охранников поставил Глеба в позу физкультурника – ноги на ширине плеч, а руки вдоль линии горизонта - достал из колчана портативный миноискатель и просканировал его от пяток до макушки.
Оставшись довольным инспекцией, дитя степей что-то гаркнуло на незнакомом наречии и указало на дверь кивком башкирской головы.

Попав в кабинет, Глеб понял, что он здесь не единственный гость.
За длинным столом, напротив друг друга, сидели пожилой кавказец и юный пижон в аляповатом наряде. Глеб сразу узнал посетителя – это был пресловутый «стилист». Тот самый, что нюхал кокаин в сортире «Египетских Ночей», а потом устроил дебош. «Стилист» остался верен ярким краскам, однако на этот раз кумачовый костюм сменила пиджачная тройка салатного цвета.
Чаурели одет был куда как скромней: видавшая виды футболка с надписью «Что надо?» и лыжная шапочка выпуклой вязки.

Взглянув на новоприбывших, кахетинец махнул им рукой, призывая набраться терпения, и ласково осведомился, обратившись к «стилисту»:

- Ну что, дорогой, подготовил писульку?

- Так точно, Зураб Ашотович, подготовил. В лучшем виде! Я думаю, это она из моих самых удачных работ.

Любитель наркотических излишеств раскрыл бирюзовую папку, достал листок и стал с выраженьем читать:

- «Театр Тела и Теней» господина Чаурели примет на работу с хорошим окладом натуральную блондинку в возрасте до тридцати лет без рук или ног. Допускается наличие неполностью ампутированной конечности, при условии, что культи не будут превышать двадцати сантиметров…

Прервав чтение, «стилист» с тревогой взглянул на заказчика.

- Я тут употребил оборот просторечия. Это ничего? Слово культя ухо не режет?

- Не режет, дорогой, не режет, - успокоил сочинителя покладистый клиент. – Ты не отвлекайся, дальше читай.

Вдохновлённый благосклонностью работодателя, «стилист» продолжил декламировать опус:

- Мы так же рады тому, кто имеет лишние груди, глаза, губы и гениталии. Или не имеет вышеупомянутых органов вовсе. Разыскиваются карлики, великаны, сатиры, циклопы. Публика с крыльями, рогами и хвостами. Люди-змеи и люди-слоны. Обладатели заячьей губы, волчьей пасти и медвежьей болезни. Пришельцы из иных миров и выходцы из преисподней. Гермафродиты – живые и мёртвые…

- Эй, ты что? Совсем с ума сбрендил? – перебил словоблуда директор. – Белены объелся или асбесту обнюхался? Зачем мне дохлые гермафродиты? У меня тут Цирк, а не кунсткамера!

- Виноват, Зураб Ашотович, - пролепетал «стилист». – Забылся! Прошёл на поводу у вдохновения. Сами понимаете, я ведь творец, а не поденщик какой-нибудь.

- В попу засунь вдохновение, - посоветовал Чаурели. – У тебя там дорожка протоптана. И потом, что ещё за «выходцы из преисподней»? Ты мне эти выкрутасы брось! Цирку уроды нужны, а не черти...

- Но, Зураб Ашотович, это же метафора! Для эффекта, чтоб усилить общее звучание рекламной паблисити…

- Мне, дорогой, реклама не нужна. Мне блондинка нужна, без рук и без ног. Всё, что от тебя требуется – обычное объявление. Адекватное по сути, но аппетитное в деталях. Ты понял меня?

Раскритикованный «стилист» захлопнул папку и обиженно пробурчал:

- Креста на вас нет, господин Чаурели, не даёте разгуляться художнику. Крылья с рогами тоже вычеркнуть?

- Не, крылья можешь оставить, - расщедрился кахетинец. – Крылья, это красиво. И рога не трогай. Чем чёрт не шутит? Нашёл же Лукич Шахиризаду с хвостом!

Отставной паяц плеснул себе в бокал белого вина, пригубил золотистый напиток и, подмигнув «стилисту», приказал:

- Давай, дорогой, трудись, шевели своей лирой. Лишнее обрежь, ненужное исправь, недостающее дополни. К вечеру объява должна быть готова, не подведи. Отдашь её Лоботрясу, тот по своим каналам это дело растиражирует. Всё, свободен! Следующий…

Начальник охраны пихнул посетителя в спину, подталкивая к столу.
На секунду Глеб замешкался, столкнувшись в проходе со «стилистом». Судя по наглой ухмылке, озарившей физиономию сочинителя гнусных афиш, тот тоже узнал своего визави.
Несмотря на взбучку, борзописец рекламы прибывал в приподнятом состоянии духа. Он понимающее кивнул головой и подмигнул ободрительно.
«Ну что, братан, и тебя на ковёр? - говорил его взгляд. – Ничего, держись. Не так страшен чёрт, как его малютки…».
 
Преодолев множество преград, Глеб наконец-то добрался до цели - предстал пред ясные очи самого Чаурели и… оробел.
Он топтался на месте, переминаясь с ноги на ногу, и не знал, что сказать. Почувствовав замешательство челобитчика, начальник охраны пришёл ему на выручку и с помощью трёх ёмких фраз обрисовал ситуацию:

- Кузьма Лукич прислал. Знает пароль. Уверяет, что он друг Неточки.
   
- У Неточки появились друзья? – всплеснул руками кахетинец. – Рад это слышать. Дружба – великая вещь. За дружбу!

Цирковой амфитрион схватил бокал и залпом осушил его.
Поскольку никому больше выпить предложено не было, тост прозвучал довольно двусмысленно.

- Ну, и что, дорогой Неточкин друг, заставило тебя посетить старого грузина в его директорском уединении? Не на работу же ты пришёл устраиваться? Крыльев, рогов и прочих телесных излишеств у тебя, как я погляжу, не имеется. Разве что хвост под штанами припрятан?

Глеб пропустил сарказм мимо ушей и выпалил первое, что взбрело ему в голову:

- Кузьма Лукич сказал, что Неточку укусила змея. Она в больнице, я бы хотел её навестить.

- Змея? Надо же! – Чаурели вновь всплеснул руками. На этот раз шаблонный жест выражал изумление. – Не знал, что у нас в Цирке змеи завелись. Тараканы были, это точно. И крысы. Но мы их давно уже вывели. А вот змеи… Это, признаюсь, для меня абсолютная новость.

Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтоб догадаться – бывший шут откровенно валял дурака.

- Но Неточка действительно пропала, - растерянно пробормотал Глеб.

- Пропала? Ай-я-яй, - кахетинец обхватил ладонями череп и горестно закачал головой. – А вдруг тебе показалось? Вдруг не пропала? Может, я её на гастроли послал. В Воркуту. Там сейчас принц Оранский гостит – надо же развлечь заморского визитёра! У нас, дорогой, как в армии: труба пропела, будь готов. На сборы пять минут, не больше. У каждого артиста в гримёрке чемоданчик стоит с предметами первой дорожной необходимости.

«Какая Воркута? Какой принц? Что за бред несёт этот старый барсук», - успел подумать Глеб, прежде чем до него дошёл истинный смысл происходящего.
Чаурели врал, вдохновенно и беззастенчиво. Он ласково глядел карамельно-карими глазками, и в глазах его, как туча в стоячей воде, отражалось бесстыжее нутро кахетинца.
Взбешённый ложью, Глеб вспылил.
Кровь закипела в разгневанных венах, и он готов был уже высказать наглому вралю всё, что думает о нём и о его уродском притоне. Слава богу, не успел – от опрометчивых действий Глеба  уберёг телефонный звонок.
Один из пяти аппаратов акустической связи ожил, захлебнувшись истерически-бисерной трелью.

Чаурели сокрушённо вздохнул, давая понять, что от этих анафемских телефонов не стало житья, снял трубку и прорычал в неё «Але!».
В исполнении директора каноническое приветствие лишилось двух точек над буквой «е», и стало похожим на клич дрессировщика диких зверей. Не доставало только командного «Гоп» после удара хлыста.

В течении полутора минут кахетинец терпеливо выслушивал абонента,  не проронив ни единого звука, затем цокнул языком и флегматично возразил:

- Сам ты жопа, родной! Знал бы, какую мутотень приходится разгребать, не стал бы журить меня за проволочку. Дел много, а Чаурели один! Ладно, будет тебе объявление, утихомирься. Завтра утром свяжись с Лоботрясом, он в курсе. Всё, драгоценный, пока!

Повесив трубку, повелитель цирковых квазимод бросил на Глеба многозначительный взгляд, давая понять, что слово «мутотень» относится и к его персональному делу.

- Извини, генацвале, рад бы и дальше лясы с тобою точить, да времени нету. Сам видишь – горю на работе.

Намекнув, что аудиенция завершена, Чаурели протянул Глебу пухлую ладонь и подвёл итог плодотворной беседе:
   
- Хороший ты человек, приятно было с тобой познакомиться. Скажу без утайки - очень рад, что у Неточки появился такой симпатичный товарищ. В общем, до встречи. Пароль ты знаешь, так что заходи, не стесняйся. А если вдруг рога отрастут – сразу ко мне. Устроим тебя на пол ставки. Нашему Цирку уроды нужны!

*   *   *
Очутившись на улице, Глеб стал соображать, что ему делать.
Прежде всего страшно хотелось слопать чего-нибудь тёплого.
Достав из кармана мелочь, он тщательно пересчитал сбережения: два рубля шестьдесят копеек. Четыре гривенных монеты безвозвратно исчезли, затерявшись в складках башкирского халата.
Или это был таможенный сбор?
Сумма не бог весть какая, но всё равно обидно – на сорок копеек можно было купить беляш или кусок пирога с визигой.
В нынешней обездоленной ситуации каждый грош на особом счету!

- Простите, что отвлекаю от подведения баланса, - услышал Глеб знакомый голос. Он спрятал мелочь обратно в карман и обернулся.

Перед ним стоял рекламист безногих блондинок во всей своей пижонской красе: поверх зелёного костюма был накинут кашемировый балахон на манер крылаток пушкинской эпохи, а голову украшал замысловатый убор из фетра, стилизованный под цилиндр.
Ни дать, ни взять – Александр Сергеевич на Чёрной речке. Даже портфель из крокодиловой кожи чем-то напоминал кофр с дуэльными пистолетами.

Глеб приготовился к новым скандальным испытаниям, однако, вопреки его ожиданиям, бузотёр повёл себя на удивление миролюбиво. Он обнял давешнего противника за плечи, привлёк к себе и произнёс с нотой душевного сожаления в голосе:

- Ты извини, брателло, за конфуз. Я в прошлый раз немного… того – погорячился. Асбест, понимаешь, попался нечистый. Меня с этого дела всегда колбасит.

Вот так фокус! Чего-чего, а угрызений совести от этого типа Глеб никак не ожидал. Он вообще сомневался, что у подобных голубчиков имеется совесть.
 
- Ладно, не бери в голову. Проехали, - успокоил Глеб раскаявшегося дебошира.

- М-да, колбасит, - задумчиво повторил «стилист».

Несколько секунд он растерянно мотал головой, точно его накрыло внезапной волной амнезии. Наконец ему удалось стряхнуть с себя морок дурманного очарования. «Стилист» ещё крепче обнял Глеба и, перейдя на шёпот, зашипел на ухо:

- Я, собственно, не за этим… Предупредить хотел - ты Чаурели не верь, он лгун. Я его знаю! И про змеюку ты прав…

«Стилист» с тревогой огляделся по сторонам.
Улица была пустынной. Отсутствие свидетелей успокоило нежданного доброжелателя, и он продолжил шептание:

- Пока мне башкиры на проходной барахлишко возвращали, услыхал я краем уха, зачем ты к кахетинцу припёрся. Сам видишь - уши у меня крупные, и края в них широкие. Так вот, врёт он - была змея! Цапнула гадюка подружку твою…

- Гадюка говоришь? – за сегодняшний день Глеб успел выслушать столько разноречивых историй, что не знал уже, чему верить, а в чём сомневаться. – Тебе-то откуда известно?

- От Верблюда! Слыхал о таком? Верблюд - это акробат у Чаурели. У него на спине два огромных горба, отсюда и погонялово. Давнишний мой кореш. Собственно говоря, я его в Цирк и устроил. Но не суть… Короче, Верблюд мне про инцидент со змеёй рассказал. Он, между прочим, Неточку в больницу отвёз. Самолично!

- В больницу? Какую? Где она? – заголосил обнадёженный новость Глеб.

- Чего ты орёшь?!

«Стилист» снова опасливо огляделся по сторонам.
На этот раз улица омноголюдилась: со стороны реки навстречу им брёл, пошатываясь, одинокий прохожий. Судя по всему, подвыпивший пролетарий.
Присутствие чужеродного странника смутило «стилиста».
Рука, которая только что приятельски обнимала плечо, скользнула вниз и цапнула бушлат за лацкан.

- Ты чего? – удивился Глеб такому манёвру.

Подёнщик рекламного бизнеса тряхнул визави за грудки и процедил сквозь зубы:

- Спокуха! Отвлекающий фокус. Если за нами следят, пусть думают, что мы выясняем взаимные соотношения.

Ради пущей убедительности конспиратор разразился бранной сентенцией:
 
- Катись ты в сраку, грёбаный говнюк! Будет он меня жизни учить, сопля подзаборная!

Заинтригованный руганью, путник остановился, помешкал пару секунд в неуверенных колебаниях и поменял свой зыбкий курс: повернул обратно к реке, сочтя за благо держаться подальше от мордобойного схлёста.
 
- Ты Бобринского знаешь? – спросил «стилист», убедившись, что пьянчужка скрылся за поворотом.

- Слыхал, - признался Глеб, поправляя бушлат, помятый в маскарадной баталии. – А при чём тут барон?

- Они с Чаурели старые кореша-махинаторы. Рука руку моет, понятно? А уж ручки у них – будь здоров! По локоть в грязных делишках испачканы.

«Стилист» опять завертел головой. Даже вверх её задрал, выискивая, не притаились ли пытливые уши на крыше.

- Короче, у Бобринского дворец на Галерной улице, - продолжил он притчу, успокоив себя обзорной инспекцией. – Ничего себе особнячок: парк, оградка, псы сторожевые – всё, как полагается. Вроде бы центр города, а от любопытных глаз в стороне. За забором да за деревьями много чего разглядишь? Словом, местечко, что надо. Чистой воды парадиз!

Заинтригованный Глеб слушал «стилиста», затаив дыхание.
Бобринский действительно встречался последнее время ему на пути подозрительно часто. «В каждой бочке затычка» - так, кажется, аттестовал эту особь Тимур.
Но при чём тут Неточка?

- Так вот, подружку твою, прибывавшую после укуса в коматозном расположении чувств, привезли не куда-нибудь, а во дворец господина барона. Информация проверенная – Верблюд, приятель мой, самолично укушенную довёз до ворот. А там уж её санитары местные приняли.

- Какие, к чёрту, во дворце санитары?! – изумился Глеб. История со змеёй всё больше обретала вид нелепой фантасмагории.

Запальчивый вопль смятенной души огорчил информатора. Он досадливо поморщился и приложил палец к губам, призывая убавить децибелы.

- Барон этот большой активист, альтруист и человеколюбец. Даже в собственном дворце ему неймется. Выделил целый флигель для филантропических нужд. Толи госпиталь там учредил, толи богадельню. Об этом благотворительном заведении ходит дурная молва. Говорят, старушки там пропадают. Наверняка брехня – на кой ляд барону старухи дались? Но люди судачат... А без огня, сам понимаешь, дым не появится…

«Стилист» сделал многозначительную паузу, давая собеседнику переварить информацию. По набережной пронеслась карета скорой помощи, оглашая округу пронзительным воем сирен. Похоже, в сопредельную психиатричку спешили доставить очередного умалишенца.
От этой надрывной музыки Глебу сделалось не по себе. Он представил Неточку, хворую, отравленную гадючьим ферментом, в окружении сторожевых псов, хмурых санитаров и немощных старух, которых все считали пропавшими без вести.
В его разыгравшемся воображении больная лежала на койке ничком, отчего-то забинтованная с ног до головы.
 
- Опять он здесь, - вывел Глеба из задумчивости встревоженный голос. – Не нравится мне этот тип.

Недавний пьянчуга, обогнув арену боя стороной, вновь появился на их улице и брёл в глубь острова, пугливо озираясь по сторонам.

- Ну что ты стоишь стоймя! Уснул? Ударь меня, что ли… У нас ведь разборка. Или забыл?

Повинуясь приказу, Глеб вяло махнул кулаком и сшиб фетровый цилиндр с головы у противника.

- Ах, вот ты как! – взвизгнул «стилист», но тоже без особого энтузиазма. Роль скандалиста успела изрядно ему надоесть.

Глеб тоже устал кривляться, изображая вздорщика и дебошира.

- Ладно, пойду я, - предупредил соперника липовый оппонент. – Всё, что знал, я тебе сообщил. Дальше сам решай, как быть и что делать. Если сумеешь насолить Чаурели с Бобринским – честь тебе и хвала! У меня с этой парочкой свои персональные счёты. Короче, я тебе ничего не говорил, ты ничего не слышал. Об этом, надеюсь, напоминать не надо?

- Замётано! – успокоил осведомителя Глеб. – Спасибо тебе.

- Да ладно, пустяки, - поскромничал «стилист». – Меня, кстати, Жорой зовут.

- Глеб, - представился Глеб и протянул Жоре руку.

- Нет уж, брателло, извини, - усмехнулся «стилист», обнажив жемчужно-белые вставные зубы. – Лапу тебе я жать не стану. Какие же мы бузотёры после этого?! На войне, как на войне – всё должно быть убедительно!

С этими словами прислужник Чаурели размахнулся и со всей силы врезал Глебу в глаз кулаком.
Совершив сей злодейский поступок, коварный шельмец подхватил с тротуара падший цилиндр и пустился наутёк , вслед пьянчуге,  бредущему прочь.

Теперь у Глеба было два фингала.