Старая любовь...

  Не думала, что вернусь к "Дону Карлосу".
  Новые возможности, дарованные временем, снова кинули меня в объятия оперы, и в припозднившуюся встречу с Александром Ведерниковым.
    Поражаюсь тому, как нас притягивают и в определенные моменты отталкивают люди.
   Наливаешь воду, взвихриваешь ее ложкой, с удивлением глядя на процесс...
 В ту пору, я полюбила "Дона Карлоса", одна из театралок, завсегдатай поездок, записала для меня оперу на диск. Не было другой возможности слушать ее, не не было...
Я получила подарок, абсолютно неожиданный и безмерно щедрый. Жизнь нас развела давно,но состояние ошеломленной благодарности я помню до сей поры.
 Время от времени вспоминаю ощущения тогдашние и ищу арию Филиппа.
 Именно она для меня стала магическим кристаллом, цепко держит, не вырвешься.
    В дне сегодняшнем наталкиваюсь я на фрагмент оперы, который исполняют не на языке оригинала.
Единственный кусочек фильма-оперы на русском языке, и в роли Филиппа - Александр Федорович Ведерников. Это я сейчас так уверенно пишу. Раньше о нем слышала лишь краем уха, мне оперные певцы советской поры не ведомы вовсе.
   Такой внушительный царственный Филипп перед тобой, только ниц падай.
 А Ведерников без грима - вятский мужик! В мать пошел, крестьянский сын.
   "Не был я ею любим, нет, о нет, никогда!"
Я обомлела. Я без конца слушала и смотрела неотрывно!("Что мы поем, это ж женский романс", только в моем случае наоборот, я эту мужскую арию уже наизусть выучила, мурлычу время от времени)
   Хотя эта дивная съемка Ведерникова в гриме с королевским носом из мастики,  выглядевшим под определенным углом самым глупейшим образом до того момента,когда камеру, наконец, не перемещали, оказалась счастьем восьми минут.
  Я излазила все.
   Только один фрагмент, любимый, но один.
  И поскакала я по биографии Ведерникова, изумляясь все больше и больше.
Очарование было самой высшей пробы.
Мне нравилось в нем все.
Старик в таких преклонных годах говорил умно, пел всего лишь с малыми нотками стариковского голоса, а смеялся так заразительно, что моей радости конца не было.
   Как мало сохранилось, сокрушалась я, пересматривая два фильма снова и снова. Все его интервью, многие концертные записи, "Линию жизни".
    Наконец, смотреть стало нечего.
  Тут оказалось, что можно прочесть его книгу.
Книга стоила копейки, пересылка в пять раз дороже. Предвкушение. Вымыть руки. Постелить скатерть. Вкушать.
      Книжечка, извлеченная из бандероли, оказалась карманного размера.
  Блёкленькая, бумажный переплет, глаз не радует.
  Ну нет. Не писатель. Рассказчик - заслушаешься. Пишет скучнейшим языком, ничего не добавил к образу, ни-че-го...
А и ладно, Филипп-то для меня только он! Затмил всех, кого раньше слушала. Может, другие басы и гуще, но этого ни на кого не променяю и не отдам!
  Я давно приняла установку исполнения оперы на языке оригинала.
Мне так нравится итальянская опера!
И тут опять все сместилось в моем восприятии. Ты понимаешь каждое слово, а понимая, принимаешь образ в сердце. И мне теперь жаль, так жаль, что не услышим мы уже того, что слышали зрители тогда. Стерли, похоже, за ненадобностью то, что перестало соответствовать канонам.
   "Умру ли я в порфире королей" - где он умирать собрался? Оказалось не где, а в чём. "Под сводом эскорьяла" выводил Ведерников, а это Эскориал, Испания, сообщал инет, а ведь на итальянском мне дела не было до этих тонкостей.
   И все ближе и дороже становился мне Александр Федорович.
  В фильме "Золотой бас России" зазвучала еще одна - восторг полный - вещь : "Зорю бьют", свиридовская, услышанная впервые в консерватории. И когда знакомые музыкальные фразы полились прямо в самом начале, под видеоряд, впору прослезиться было. Да и сейчас можно, потому что слышу  Ведерникова, говорящего о "Сашке", сыне его, так неожиданно скончавшемся недавно.
    
Да под это "рата-та-та-та-та" что ни скажи - откровением покажется, тихий мужской голос раздумчиво: "Человек, когда он только вот создан...в нем самое хорошее заложено от природы".
   И рассказ о судьбе, такой искренний, с улыбкой.
 "Они жили пять братовьев, делали телеги, тарантасы", и пели часто: "каждый свой голос вел"- до той поры, пока раскулачивание не началось, и бросили все, разъехались по разным местам.
    Слушала я его рассказ с неизменной улыбкой, "именины сердца" такое состояние называется. До того он живой, настоящий, говорит, говорит, да хохотнёт, и ты ему вторишь, никакой не чувствуешь в его рассказе тоски, жалобы на тяжелую жизнь.
   О! А как он про Свиридова говорит! Свиридов ведь до дружбы с кем-то не снисходил, не мог.
   Ведерников был очень верующим, мне жаль, что нет его записей в церкви, одну видела всего, мужские голоса и он.
   "Не сотвори себе кумира". Мне неприятно было читать тех, кто критиковал Ведерникова.тИ бас-то не бас, и человек так себе.
   Я вот думаю,я не в кумиры его зачислила, в когорту редких, цельных, стоящих за правду русичей.