Юность мушкетеров глава ххv Два свидания

Глава XXV
ДВА СВИДАНИЯ

Через минуту мадемуазель де Бушар оказалась в той же камере, из которой только что вышел Ришелье. Оглянувшись, ей не без труда  удалось разглядеть в сумрачной камере брата. Так же, как и с кардиналом, их оставили наедине, наперекор никогда не нарушавшимся правилам.

Филипп кинулся к сестре, а она — к нему, и, забыв о прошлых страданиях, и о неизвестности в будущем, они упали друг другу в объятия.

— Наконец-то! — воскликнула девушка, обливаясь слезами.

— Я право и не смел надеяться на эту встречу, — произнёс Филипп, прижимая голову Лукреции к своей груди.

— Увы! Видеть тебя здесь, в тюрьме, — прошептала Лукреция, с ужасом глядя вокруг, — не говорить свободно! За нами следят, может быть, подслушивают!

— Не жалуйся, сестра, нам и так сделали исключение. Никогда заключенный не мог обнять свою сестру или родственницу. Обычно, Лукреция, посетитель стоит у этой стены, а заключенный на другом конце, посередине между ними стоит солдат, а предмет беседы оговаривается заранее.

— И кому же мы обязаны этой милостью?

— Скорее всего — Ришелье, потому что, когда я попросил у господина Севеньи разрешения увидеться с тобой, он ответил, что это превосходит его полномочия и он должен обратиться с этим к министру.

— Но теперь, Филипп, когда мы встретились, расскажи мне, как произошло, что ты здесь и в чем тебя обвиняют?

— Не скрою, сестра, я попал в ужаснейшее положение, ибо меня обвиняют в похищении письма Гюстава Второго.

— А кто он этот Гюстав Второй?

— Король Швеции.
 
— И ты… — пролепетала бедная девушка, боясь договорить мысль в слух.

— Ну, как ты могла обо мне подумать такое? — почти возмутился де Бушар. — Ведь ты как никто другой знаешь, что я никогда ничего не брал чужого.

— Это правда,— согласилась Лукреция. — Но почему ты тогда подозреваемый?

— Меня оклеветал наш опекун.

— Шевалье Мезонфор?

—Да! Он сказал,  будто бы я возвращаясь из Упсала передал бумаги кардинала его недругам.
 
— Ах, Боже мой! — простонала Лукреция, проводя рукой по влажному лбу. — И ты уверен, что это сделал он?

 — Да, — глухо ответил Филипп. — Мне об этом сообщил только что кардинал.

 — И кардинал ему поверил?

— Увы… — грустно сказал де Бушар. — Но не тревожься обо мне, Лукреция. Лучше скажи: как ты жила без меня в эти дни?

— Первый месяц твоего отсутствия я считала недели, потом начала считать дни. И вот в когда ты должен был прибыть, неожиданно приехал месье Мезонфор.

— Мезонфор? — взволнованно спросил де Бушар. — Надеюсь он тебя не обижал?

 — Нет, но по словам Аделины он о тебе так заботился, когда тебя принес  едва живого слуга.

— Хороша забота, — проговорил де Бушар, потирая натертые от кандалов запястья.

— О, Филипп, — пролепетала Лукреция, — господин кардинал - очень умный человек. Он скоро сам поймет, что ты не виновен.

— Дай-то Бог.

Де Бушар это произнес таким печальным голосом, что, несмотря на улыбку, озарившую его лицо, сердце Лукреции печально дрогнуло.

— Филипп! — воскликнула она в слезах и обняла его. — Филипп! Послушай: я буду мстить за тебя, ты слышишь? Я буду мстить!

 — Кому? Кому ты будешь мстить, дуреха? — нежно спросил де Бушар,  отстраняя Лукрецию.

— Грязному Иуде — Мезонфору, — совершенно серьезно и уверенно, ответила девушка. Однако снисходительная улыбка брата заставила ее потупить взор. — Ах, Филипп, не смотри на меня так.

— Как? — с улыбкой спросил де Бушар.

— Как на ребенка. После смерти отца я стала взрослой.

— Я знаю.

В этот момент дверь отворилась.

— О Боже мой! Уже?! — воскликнула Лукреция.

— Мадемуазель, — сказал помощник коменданта, — время вашего свидания вышло.

— Лукреция! — воскликнул де Бушар, судорожно хватая руки сестры: его сотрясала нервная дрожь, с которой он не мог совладать.

— Да, Филипп! — проговорила Лукреция, с ужасом глядя на него. — Да что с тобой? Ты такой бледный!

— Я?! Нет, нет, ничего! — ответил де Бушар, с усилием беря себя в руки. —Ты должна вернуться в монастырь, Лукреция, и как можно скорей. Мезонфор для тебя опасен. Ты поняла? Возьми все деньги, что хранятся у меня в шкатулке и поезжай. Я даже советую тебе подыскать для себя монастырь где-нибудь подальше от столицы: в Бордо, Анжу, Бресте, неважно где, главное, чтобы подальше. А когда меня, дай Бог тому случится, выпустят, я найду тебя. Ты все поняла?

— Не беспокойся брат, Уж я сумею за себя постоять, ты меня  знаешь. К тому же у меня теперь есть друг, который сможет меня защитить.

— Кем бы он ни был, вверяю ему тебя, и да хранит вас Бог.

— Ну все, мадемуазель, вам пора, — торопил де Бушар офицер.

— Да, да, господин офицер, — проговорила та, подставляя брату лоб для поцелуя; по щекам ее струились слезы. Филипп закрыл глаза, чтобы не заплакать самому, видя, что она плачет. Наконец все же пришлось расстаться. Руки брата и сестры разомкнулись, и последняя вышла из камеры.

Что было дальше? На этот вопрос не смогла бы вам ответить и сама мадемуазель де Бушар, ибо от камеры сто пятьдесят восемь и до самого выхода, она шла точно в бреду или во сне.

На углу Сен-Антуан ее поджидал де Шарон, который следовал за ней следом до самой улице Отфёй; она возвратилась домой и, полумертвая, в отчаянии, бросилась на постель. Перед этой постелью встал на колени бургундец и, взяв холодную руку, которую Лукреция не отнимала, покрыл ее жаркими поцелуями, но мадемуазель де Бушар даже не почувствовала их.

— Лукреция, что с вами? — спросил обеспокоенно бургундец, глядя на бледное лицо своей возлюбленной.

— Ах, Боже мой, вы здесь? — сказала она наконец, оборачиваясь к де Шарону. — Как вы сюда попали?

— Я следовал за вами от вашего дома до площади Сент-Антуан, а потом от площади Бастилии до улицы Отфёй. Скажите, милая Лукреция, что вы делали в той страшной черной башне?

— Я навещала брата.

— Так значит вы его сами нашли, — с ноткой горечи и досады проговорил де Шарон.

— Да, — вытирая слезы ответила Лукреция, — он находится там по ложному обвинению в хищении бумаг.

— Вот об этом-то я, и пришел поговорить с вами, Лукреция, — проговорил де Шарон.  — Вы одна?

— Да.

— Тогда послушайте.

Де Шарон сел рядом с нею на кровать и поведал ту же самую историю, которую прежде рассказывал де Гермону. Правда в этот раз он, как и можно было догадался, не обмолвился о том восхищении, кое вызвала в нем губительная красота леди Персис.

— Возможно, я был как никогда близок к разгадке, — кончал свой рассказ молодой человек, — но меня разоблачили, так что я едва унес оттуда ноги.

— Вы ранены? — спросила встревоженная девушка, только что заметив повязку на плече у своего возлюбленного.

— Это пустяки, Лукреция, — отмахнулся бургундец.

— Погодите, — прервала его Лукреция, — что же это получается? Пропадает письмо Гюстава Второго, под подозренье попадает мой брат, и в то же самое время две подозрительные личности оригинальным образом пытаются перевести какое-то послание. Не кажется ли вам, дорогой де Шарон, что между этими событиями есть очень много общего?

— Безусловно кажется.

— Ах, какая досада, что это письмо не у нас.

— Увы.

— Я вот что подумала, раз этот цветок принадлежит столь недостойной даме, то я не приму сию подачу и возвращу ее вам.

— А мне она зачем? — спросил де Шарон

— Как вы не прозорливы, сударь. Все в Париже только и говорят о будущей войне. А вам понадобится экипировка.

С этими словами Лукреция опустилась на пол, дабы достать из под кровати шкатулку в которой хранила столь дорогую сердцу лилию.

— А знаете, де Шарон, — проговорила она, точно прощаясь взглядом с брошью, — ведь в тот же вечер, когда вы подарили сей цветок, ко мне явился Мезонфор и начал требовать, чтоб я его ему отдала. Объяснялась это все тем, что мне, как порядочной девушки не пристало принимать подарки от того, кто скорее всего не намерен на серьезные отношение. Когда же я отказалась, он пришел в жуткую ярость. Право, мне казалось, что в те минуты он готов был убить меня. Но его, что-то сдерживало.

— Как бы там ни было, но все сходится к тому, что ваш опекун имеет прямое или косвенное отношение к заговору.

— Конечно, — уверенно подтвердила Лукреция, отдавая лилию, — в противном случае ему бы не пришлось обвинять моего брата в похищении письма.

— Так это он на него доложил? — вскричал де Шарон и даже подскочил.

— Да. И я поклялась мстить ему за это.

— Предоставьте эту милость мне, — проговорил бургундец и нежно коснулся губами руки мадемуазель де Бушар.

Тем временем городские часы оповестили о трех часах после полудня. Это был тот самый час когда они обычно расставались. Если Мезонфор возвращался со службы, то именно к этому времени. Обменявшись тысячью клятв, молодые люди расстались, условившись, что если одному из них, что-нибудь станет известно по поводу похищенных бумаг, другой будет тотчас извещен в любое время дня и ночи.