Бабушкины сказы

                Мне сегодня хочется запалить фитиль
                лампы керосиновой, и чтоб он чадил,
                чтобы ровно-пламенно свет стеклянный
                лил, как далеким вечером, когда внуком был.


   Бабушку по материнской линии я помню с раннего детства — с того самого момента, когда в доме отключилось электричество и экран телевизора погас, прервав фильм «Тайна двух океанов». В наступившей вечерней темноте бабушка достала и зажгла керосиновую лампу.
Наверное, этот керосиновый антиквариат, бывший в ее детстве самым распространенным способом домашнего освещения, и оживил в памяти старые, печальные воспоминания. Бабушка тихо вздохнула и произнесла:
— Мама, мама...
— Что с мамой? — спросил я.
Бабушка вытерла слезу из своего единственного глаза и коротко помолилась: «Спаси нас, Царица Небесная». Насколько я помню, тогда она еще не была сильно верующей, а родовую старинную икону «Нечаянная радость» хранила в укромном месте. Позже, с настойчивым детским любопытством, я нашел эту икону, подержал в ладошках, рассмотрел и аккуратно положил обратно.
В тот вечер при ровном желтом свете керосиновой лампы бабушка рассказала, что до революции их семья зажиточно жила в далеком Томске, в Сибири. После переворота начался разгул преступности. Однажды ночью в доме на их улице бандиты вырезали целую семью. Соседи громко кричали, но никто не вышел им на помощь — побоялись. К тому времени в городах мужчины уже не держали дома оружия, а нападавшие были отлично вооружены.
— Днем мы пошли посмотреть, — вспоминала бабушка, — а там все убиты...
Ныне считается, будто активных и смелых русских мужчин унесли с собой Первая мировая и Гражданская войны, а выжили лишь наиболее осторожные. Пусть так, но я в этом не уверен.
Бабушка продолжила рассказ:
— Как-то вечером на улице знакомый милиционер шепнул отцу, что утром придет комиссия — раскулачивать. Тогда наши мужчины ночью выкопали на огороде глубокие ямы, зарезали весь скот и лошадей, а туши закопали. Мама сильно плакала о зарезанных восьми коровках и двух лошадях.
Она глубоко вздохнула и через некоторое время добавила:
— Когда утром пришла комиссия, они осмотрели весь двор, ничего не нашли и оставили семью в покое. А тех соседей, кого раскулачили, выслали куда-то с малыми детьми. Никто из них назад так и не вернулся.
Отец бабушки был «пионером революции»: носил в петлице пиджака красный бант и искренне верил, что все тяготы и перегибы — временные, а впереди их ждет светлое будущее. При царе он окончил гимназию, был умным, грамотным человеком и отличным чертежником. Советская власть даже выдала ему «бронь» от службы в армии как ценному специалисту.
Дед и отец бабушки были сильными, здоровыми людьми. В их роду мужчины жили по сто лет и более, потому что много трудились, держали пасеку и ели мед.
Когда в Сибирь пришел голод, отец пошел к властям с просьбой направить его на строительство Турксиба или Большого Ферганского канала — куда-нибудь в теплый и сытый Туркестан. Туда тогда многие сибиряки подались от разрухи. Бывший сосед прислал им письмо, в котором описывал те края как рай земной. Это письмо, которое вслух перечитывали много раз, гласило: «На полях сама собой растет белая вата, на обочинах дорог — урюковые деревья, много винограда даром, и местный народ к русским приветлив. Приезжай сюда, Григорий, работы тут много, фабрики и заводы стоят без рабочих рук и светлых голов специалистов».
Семье повезло: «пионера революции» отпустили на всесоюзную стройку.
— Мне было шесть лет, — вспоминала бабушка, — когда мы с подружкой Анькой Калачихиной пришли на ферганский базар и на медяки купили невиданные прежде гранаты. По неопытности мы стали есть их прямо с кожурой, как привыкли есть яблоки в Сибири. Ели и плакали — такими горькими они оказались. Мама тогда ругалась: «Шкуры вы барабанные, ну чего плачете? Сами виноваты!» Но дала еще денег, и мы пошли и купили сладких конфет-ирисок.
В юности бабушка мечтала стать балериной, а когда разразился 1941 год, тайком окончила курсы санинструкторов и готовилась отправиться на фронт. Когда отец узнал об этом, то выпорол ее, отобрал одежду и запер на чердаке.
А вот ее подружка Анька Калачихина, с которой они в детстве впервые ели гранаты, ушла санитаркой на фронт и погибла — на нее пришла похоронка.
Брат бабушки, Федор, ушел в армию еще до войны. На танке он прошел бои с японцами на Дальнем Востоке и в Монголии, у озера Хасан и на Халхин-Голе. Из армии командиры его отпускать не захотели — уговорили поступить в военное училище. Так он стал офицером-танкистом. После училища Федор воевал в Зимнюю войну с Финляндией, а затем с первого и до последнего дня прошел Великую Отечественную. Но где-то на Хингане, уже после Победы и капитуляции Японии, его танк подорвался на мине. Федор погиб всего двадцати восьми лет от роду, так и не успев жениться и оставить детей.
Бабушка всегда плакала, рассказывая о старшем брате. За время долгой службы он лишь раз приезжал в отпуск и запомнился ей улыбчивым молодым капитаном с орденами и медалями на груди.
Внуков бабушка всегда защищала горой. Неважно, кто нас обижал или ругал, она бесстрашно вступалась и мудро пыталась всех помирить. При этом она была на редкость справедливой и, если мы заслуживали, сама строго нас отчитывала. С самого детства она внушила мне две мудрости: «Умереть легко, а жить трудно» и «Нет слова "не могу", а есть слово "не хочу"».

Этих сильных и благородных людей, прошедших через суровые испытания XX века, остается все меньше. Но их свет, их стойкость и мудрость не исчезли бесследно — они продолжают жить в нашей памяти и в тех уроках, которые они успели нам передать.


Рецензии