Письмо

Я проснулась от хлопка калитки и сразу догадалась — это ещё одно письмо. Загадка, как вы их доставляете. Но это и не важно, по большому счёту. Я посмотрела на Старика — спит без задних ног, пушкой не разбудишь. Храп раздаётся на весь посёлок до самого озера, но соседи привыкли и потому уже давно махнули на него рукой. Вы только посмотрите на этого античного гиганта! В его косматой бороде можно спрятаться и заплутать. В очках, в которых он уснул, отражается зелень нашего дикого, запущенного сада. Тень листвы ложиться на лоб, щёки и нос этого древнего бога безделия и лени, пытаясь пробудить его к бесполезным делам. Когда он берёт в руки лиру, Орфей начинает нервничать. Пока он спит — прекрасная возможность завладеть письмом. Как всегда оно написано на старом, потёртом пергаменте и если не поторопиться — оно рассыплется в прах, а это единственная оказия, узнать, как там дела. Бережно поднимаю и вдыхаю заморские запахи; в них таится не меньше информации, чем в заносчивых готических буквах, похожих на стрельчатые окна католического собора. Так и есть: конский пот, едкий аромат потёртой кожи, из которой изготовлено седло, и жирный отпечаток пальца, оставленного гонцом, когда он трапезничал в трактире и копался в почтовой сумке в поисках серебра, чтоб расплатиться за баранью ногу и кувшин монастырского вина.
Моя возлюбленная дочь, ты опять пытаешься меня успокоить и своим красивым почерком льёшь елей (читай воду) и мёд, не желая меня потревожить. Но между строк я вижу все подробности вашей суетной жизни. Я слежу за ходом твоих мыслей, и без устали следую за тобой, и мне знакома каждая улочка, любой перекрёсток или тупик, вашего  богом забытого городка. Мимо проносятся крестоносцы, сотрясая булыжную мостовую, высекая искры и проклятия. Прохожие шарахаются по сторонам — кто крестится, кто воздаёт хвалу аллаху, кто поправляет кипу — в зависимости от вероисповедания. Ты же смиренно вскрикиваешь: «Ой, мама!», — и я в ответ вздрагиваю.
На рынке ты прищуриваешь взгляд и ругаешь дороговизну, споришь с торговками на трёх языках, за каждый грош...Не споришь? А зря, душа моя. Всё ваши книги, от них один вред. И брату своему передай — совсем он погряз в своих науках, оброс, как монах и потерял светское обличье — ну сущий Перельман, прости господи. Пусть больше гуляет. Вижу, как на ладони, аскетическую келью, заваленную могучими фолиантами с бронзовыми застёжками, золотыми обрезами и серебряным тиснением. Усердный студиозус зажигает свечи, потому как сумерки натягивают своё звёздное покрывало на дремлющий кампус и только в его окошке мерцает свет. Формулы, полные магии и колдовства, выводятся гусиным пером на шершавом свитке, который коробится от понимания радиуса Шварцшильда и невозможности кротовых нор. Господи, неужели это я произнесла? Хорошо, что Старик не слышал...
Ваш младший, тоже тянется к библиотечной пыли. Читает всё подряд. Истязает себя физическими упражнениями, того и гляди увяжется за бродячим цирком и будет потешать честной народ на рыночных площадях своим бесовским искусством. Коли будет оказия повлияйте на отрока дерзкого, не справляемся мы с ним...
Вот и колокола звонят к заутрене. Не ровён час Старика разбудят. Тоже всю ночь что-то читал, да писал. Ой хлопотно мне с вами — шибко грамотные...

— Ну сколько же можно, спать, любовь моя! Завтрак давно готов.

     12.12.20