Лето начинается не с Мэрилин

     «Солнечный денёк, настоящее лето», – шуршало радио слова незатейливой, уже почти винтажной песенки. Вид за окном подтверждал нарисованную мегагерцами картинку. Со второй частью фразы соглашался и календарь, по объективным причинам не способный дать оценку первой части. Он просто показывал: первое июня.
     Лето только вступило в свои права. Но этот зачинный, часто пробный день, когда сезон только робко-робко подкрадывается, а не полновластвует, на сей раз удивительно щедрился на свои погодные сокровища. Солнце безраздельно господствовало на небосводе, ни одной тучке не давая разделить с ним радость первого июньского дня. Лето словно хотело оправдаться за затянувшуюся суровую зиму и сильно припозднившуюся весну, как иной раз люди, а то и целые народы веками замаливают грехи отцов. Будто стараясь наверстать не достававший в прежние три месяца градус (чтобы в итоге, при суммировании средней температуры, хоть как-то компенсировать недавние погодные неудобства), лето бежало впереди себя: такую жару метеонаблюдатели не фиксировали давно. Сальдо получилось даже не нулевым, а заметно положительным. Солнце неустанно трудилось, работая над ошибками.
     Первый день лета. Он начался у Марины в самый его разгар. Уже была четверть двенадцатого, когда девушка проснулась. Нет, конечно, в формальном смысле Марина его встретила в сам час зарождения – даже календарь перелистнула в подтверждение тому. В полночь она бодрствовала за книгой, которую намеревалась прочесть до конца весны. Чуть-чуть не уложилась, заступив за июньскую черту. И с этой книгой, слившись в едином интеллектуально-духовном порыве, просидела на балконе до рассвета. Красив был рассвет. Но это лишь пассивная, уже полусонная встреча. А активный, деятельный день слегка подзадержался: обычно девушка старалась вставать хотя бы в десять утра.
     Будильник Марина почти никогда не заводила. Она трудилась фрилансером в издательстве. Доход не большой, но потребности ещё скромнее, так что и здесь, как в случае с температурным градусом, получалось достичь положительного сальдо. И тоже примерно таким же способом: разом перекрыв предыдущие недополучки. Марина могла неделями сидеть без задания, зато потом, всё же получив его, зарабатывала денег достаточно для того, чтобы какое-то время о них не думать.
     Она в принципе не любила думать о деньгах, считая их не целью, а лишь средством. Так же разумно и благородно она относилась к пище. И вообще не была алчной ни до чего, кроме впечатлений, которые старалась черпать отовсюду. Замечать их максимально и отыскивать даже в самой заурядной банальности.
     Справившись со всеми послеподъёмными делами, она сделала радио погромче. Нарушительница правил безопасности часто не выключала его на ночь – просто прикручивала динамик до минимума. Песня о солнечном деньке отзвучала, зато диджей порадовал ещё одним хитом минувших лет. Завтрак прошёл в атмосферной обстановке. Под его конец раздался телефонный звонок. Давно не напоминала о себе Ирочка. По Ирочкиным меркам давно: целых два дня.
   - Мариш, приветик. Занята?
   - Ирочка, здравствуй, – Марина могла показаться занудой, но отвечала на приветствие именно так всем, вне зависимости от рангов и степени близости: любила она пожелать здоровья людям. – Не особо. Покушала только что.
   - Ты работаешь сегодня?
   - Неа. Завершила вчера статью и аналитический доклад. Больше пока ничего не намечается. А ты там как? В трудах, аки пчела?
   - Пфф… Обойдутся. Имитирую бурную деятельность понемногу, но скоро освобождаюсь. Ты чем собираешься заняться? Есть планы на вторую половину дня?
   - Ммм… Вообще нет. Ещё даже не думала. А что, есть предложения?
   - Пошли на фестиваль.
   - Фестиваль? Какой?
   - Очкрутой! Посвящённый памяти Мэрилин Монро. У неё сегодня день рождения.
   - Ааа… Ну, можно. Хотя я её не люблю, ты знаешь. Но мероприятие должно быть интересным или, как минимум, любопытным. Идём. Во сколько оно и где?
   - В Саду Эрмитаже. Начало в пятнадцать-ноль-ноль. Тебе на марафет и тому подобное времени хватит. А я уже во всеоружии, – похвасталась Ириша, «жаворонок» поневоле: работа обязывала вставать в шесть утра. Зато и освобождалась ранняя пташка в два часа пополудни.
   - Договорились. Контрольный созвон в два. Хорошо?
   - Ок.
     Подружки одновременно положили трубки, и каждая пошла по своим делам. У Ириши они были самые, что ни на есть, предсказуемые: предстояло довыполнить поручения начальства, чтобы со спокойной совестью веселиться в первый летний вечер на фееричном празднике.
     Дела Марины большинство людей, живущих иначе, считали праздными, а её саму бездельницей: человек, не отсиживающий на рабочем месте с девяти до восемнадцати, часто становится объектом осуждения «правильных» работников. А сама вольнонаёмная счастливица так дорожила своей свободой, которую ей давал её персональный график, что научилась не обращать внимания на насмешников и порицателей. Сейчас она, снова прикрутив радио, чтобы оно не отвлекало, решила почитать новости.
     Начинала, как всегда, с политики: отечественная, международная, глобальная. Так по возрастающей. Далее – экономика, промышленность. Вдумчиво, внимательно. Потом, уже более бегло, просмотрела социалку, культуру и криминал. Уже собираясь свернуть дайджест, обычно завершающийся всякой ерундой типа гороскопов и анекдотов, Марина обратила внимания на праздники. Православные она обычно контролировала так и так, но в светском обзоре прессы они редко значились – только если годовые. А вот о «днях взятия Бастилии», на которые очень щедры были такие подборки, Марина узнавала нечасто. Например, случайно, как сегодня, – из уст подружки. «Вдруг и здесь про голливудскую звезду пятидесятых упомянули», – с любопытством подумала девушка и начала изучать перечень знаменательных дат и событий.
   - Ой, точно! – вслух воскликнула она, наткнувшись взглядом на «День защиты детей».
     Как она могла забыть? Впрочем, пока у Марины не было своих детей, её это несколько оправдывало. Но всё равно стыдновато. Такой трогательный праздник. Наверняка по случаю его в городе проходят какие-то мероприятия. Без намерения туда пойти, от нечего делать и из любопытства Марина принялась коротать время за поиском: интересно, насколько у нас заявленный «год детства» продвинулся дальше обещаний и деклараций? На деле что-то происходит или нет?
     Гугл выдал внушительный список из различных городских гуляний с призами для граждан младше пятнадцати лет, концертов, аттракционов, флэш-мобов, книжных ярмарок для детей, тематических конференций на педагогических площадках. Минобразования организовало экспертную дискуссию, посвящённую вопросам воспитания подрастающего поколения. Казёнщина. Наверное, сначала минут сорок мелкие чиновники будут зачитывать приветствия крупных, потом отчитаются о проделанной работе бюрократы от разных департаментов, к компетенции которых относится детский вопрос в том или ином виде, а потом, что останется, сожрёт унылая до безобразия художественная самодеятельность. В общем, скука и кустарщина.
     Вдруг в череде однообразного многообразия цепкий взгляд Марины выхватил любопытное окошко. Из правого верхнего угла монитора на неё смотрела девочка лет пяти-шести с грустинкой в глазах. Такие бывают у обитателей хосписов. Как выяснилось из информационной строки под фото, девочка именно там и жила. И вместе с ней, но каждый отдельно, наедине со своей болью, в этом Красногорском доме дожития (как часто называют жёсткие реалисты эти учреждения) искали помочь и поддержку ещё почти сто детей. Приписка «почти» сделана не по небрежности, из-за которой автор ознакомительной статьи на сайте хосписа не удосужился узнать точное число, – она диктовалась самой суровой реальностью. Число постоянно менялось. И часто койко-места освобождались так стремительно, что не успевали обретать новых временных хозяев.
     Марина содрогнулась, глядя в бездонные голубые глаза малышки. Девочка от лица всего учреждения звала в гости на сегодняшний праздник, приуроченный ко Дню защиты детей. У каждого из виновников торжества этот ежегодный праздник может оказаться последним. Марина начала листать фотографии, кликать по ссылкам, ходить из раздела в раздел. Изучение всех подробностей жизни детей со смертельными диагнозами, которых на информационном ресурсе оказалось много, заняло прилично времени, и Марина не заметила, как оно пролетело. Звонок от Ирочки вернул её к действительности.
   - Мариш, ну, чего, как ты там? Через час начало. Готова на старт?
Марина неожиданно даже для самой себя приняла совсем другое решение:
   - Знаешь, Ириш, я не пойду на фестиваль. Иди одна или с кем-то ещё… Прости, что подвела… Может, ты бы себе компанию нашла, если бы я тебе раньше сказала.
     В голосе подруги послышалось лёгкое недовольство:
   - А у тебя что, дела нарисовались? Халтурка, заказ?
   - Нет. Я хочу пойти на мероприятие. Но на другое. Пойми, это гораздо важнее, чем то, куда мы собирались.
   - Важнее меня, – обиженно буркнула Ирочка.
   - Нет, ты тут ни при чём.
   - Тогда скажи! – потребовала подруга.
   - Я поеду в хоспис. Там благотворительный вечер. Детки. Умирающие. Им бы жить да жить. Ты не представляешь, какие у них глаза. Многие из них всё знают. А некоторые, даже понимают.
   - В смысле? Что знают и понимают? – не поняла более поверхностная любительница «бурлеска».
   - Ну, знают диагноз и что умрут. А понимают – понимают, что это значит, понимают, что такое смерть, что это навсегда, а не понарошку. В неё не поиграешь. Это только она играет с людьми.
   - Ммм… – неопределённо протянула Ирочка, а потом выпалила: – Но ты же ничего не можешь сделать с этим!
   - Ошибаешься – убеждённо ответила Марина. – В общем, я побегу сейчас. Желаю тебе отличного вечера.
   - Ааа… Спасибо. Тебе как-то такое желать… Даже не знаю – как. Учитывая место, в которое ты едешь.
   - Ты не обиделась на меня?
   - Нет, конечно. Ну, что ты! Созвонимся потом. Расскажешь о своих впечатлениях. Ладно? Мне правда интересно.
   - Хорошо.
     «Слово «интересно» здесь совсем не уместно. Это не цирк», – подумала Марина, но вслух не произнесла. Помешала деликатность. Она любила легкомысленную трещотку Ирочку, которая иной раз ляпнет, да даже и не поймёт, что ляпнула.
     Марина решила не тянуть время, а начать собираться заранее. Нужно ещё в магазин заскочить. Да не в один, мысленно уточнила она. Продуктовый – понятно: конфеты, шоколадки, печенье, соки. Но надо бы что-то ещё для души. Для маленьких, уже израненных душ, живущих в израненных болезнями телах. Краски, кисти, игры и игрушки, что-то музыкальное, конструкторское, всякие креативные развлечения. В общем, много всего, что позволяет забыться, отвлечься. Что поможет это сделать им.
     Им… А кто эти «они»? И какие они? Они – это же не условное трогательное личико девочки с плаката, которое так зацепило её. Не собирательный коллектив одинаковых носителей, отличающихся только диагнозами, которые, однако, обрекают их на одну и ту же судьбу. Они все разные, хоть и объединены общим горем. Быстрые и медлительные, открытые и недоверчивые, болтливые и сдержанные, плаксы и стоики, аудиалы, визуалы, кинестетики. У них разные вкусы даже в кондитерских предпочтениях: кто-то по части конфет, кто-то по части тортиков, а кого-то хлебом не корми, а корми мороженым. Одни любят рисовать, вторые лепить, третьи строить, четвёртые петь. До болезни и даже ещё на начальных её стадиях иные из них играли в подвижные игры, бегали, танцевали. Потом от физнагрузки стали непривычно кружиться головы, случались обмороки. И вот так во многих случаях и вскрылось, что случилось что-то страшное. Притом давно, но проходило в латентной форме, маскировалось под усталость. А обнаружено только сейчас. И уже не сыграют эти дети в футбол или волейбол, не догонят в эстафете сверстников, не «осалят» в дворовой игре друзей…
     От этой мысли Марине стало жутко. Конечно, сейчас уже не то время, когда салочки были популярны. Уже в её, сравнительно недавно окончившемся детстве, наступил закат подобных подвижных развлечений. В моду вошло ломание глаз у мониторов разной величины на разных носителях: от тетриса и примитивного, толстозадого компа до гаджетов нового поколения, подчиняющихся, как мановению волшебной палочки, всякому касанию пользователя. И новые технологии прошествовали не только по ай-ти, но и по медицине. Сейчас научились лечить многое из того, что раньше считалось смертным приговором. Поэтому всё же «оттуда» иногда возвращаются.
     Интересно, а как реагируют на новости о выписке и сами дети, которые покидают стены хосписа, и их бывшие соседи по палате и товарищи по несчастью, которые остаются в них? Первые, наверное, безоговорочно рады – думают те, кто близко не общался с такими детьми или не был сам одним из них в прошлом, не вырос из такого ребёнка: то есть те, кто не знает психологию этих маленьких философов, повзрослевших раньше срока. На самом же деле они, столкнувшись с таким великим горем, как смертельная болезнь, взрослеют ускоренными темпами и научаются пессимизму раньше, чем букварю. Мудреют по худшему типу, напитываясь склонностью к негативным прогнозам, проникаются недоверием к жизни и сомневаются в том, что она может или уже могла подарить счастье и лучший исход. «Это ненадолго, и скоро будет рецидив» (да, такое умное слово они знают), «это ошибка, и скоро меня вернут обратно», «как я буду жить, ведь я так отстал ото всех и не привык к внешнему миру» (именно такие серьёзные формулировки складываются у них в голове – помимо таких серьёзных мыслей), «придётся всю жизнь проходит всякую терапию»… Поэтому ни о какой безоговорочной радости речи не идёт. Они, измученные болезнью и долгим лечением физически и морально, скупы на смех и ликованье. И только время, забота близких и благоволение дальних, и, конечно, жизнь, в случае, если она правда одумалась и стала щедра на милости, способны вернуть на лица бывших пациентов искренние, идущие от сердца, счастливые улыбки.
     Что же до тех, кто остаётся, то среди них встречаются самые разные реакции. Есть зависть, и её трудно осуждать. Даже взрослые, которые априори должны лучше владеть своими эмоциями, порой не могут эту зависть преодолеть, и она перетекает в раздражение и злость. У детей же она лавирует на грани обиды и капризной ревности к баловням – относительно них самих, конечно, – судьбы. Случается и другая реакция: окрылённость и оптимизм. Если Ваня с соседней койки поднялся и ушёл своими ногами из казённого дома в дом родной, то почему бы и Коле не повторить этот успех? Ведь он же, Коля, ничем не хуже! И сердечко ребёнка начинается биться учащённо уже не от вызванной болезнью тахикардии, а от радостного предвкушения.
     Но бывают среди этих несчастных детей и такие, главной эмоцией которых в подобных ситуациях становится радость за ближнего. Они могут быть не воцерковлёнными, даже не крещёнными, могут не задумываться о Боге, но мыслить так, как велел Он.
     Правда, и все остальные обитатели хосписа невольно выполняют другой Его важнейший завет: умение довольствоваться малым. Их счастье удивительно просто и незамысловато: стать здоровым. Эти мечты они лелеют тогда, когда их ровесники хотят новую приставку или более навороченный велосипед. Об этом они просят в письме Деда Мороза. И верят, что за хорошее поведение им достанется такой щедрый подарок… Но до Нового года целых шесть месяцев, и до мешка под ёлкой ещё нужно дожить.
     Марина невольно вздрогнула от этой мысли и от других, сменивших её.
     «Как же неизмеримо мало и недоступно много им надо. И что я могу им принести? Чтобы скрасить серые будни в белых палатах с чёрными перспективами. Чтобы извиниться за то, что не могут дать большего – истинно желаемого ими. Чтобы они заняли руки и мысли, переместив последние, хотя бы временно, на какой-то ерундовый объект вроде куклы, мозаики, конструктора, – размышляла добросердечная филантропка. – Почему я не могу дать им большего? Потому что меня слишком мало. Моей силы и моих возможностей. Им собирают деньги на дорогостоящие операции краудфандингом. Но даже эта сумма человеческого неравнодушия, помноженного на щедрость, иногда бессильна. И не только потому, что пока она набирается, капля по капле, крупица по крупице, теряется драгоценное время. Иногда и миллионера, способного разом покрыть все расходы на самое передовое лечение, не удаётся спасти. Ведь успех зависит не только от финансовых возможностей пациента и профессионализма врача, но и от самого измученного болезнью организма. Вот продала бы я сейчас свою квартиру и перечислила полученные деньги на лечение этой хорошенькой девочки. А вдруг и девочке не поможет, и я на улице останусь?»
     И скольких, скольких сердобольных наблюдателей чужой беды останавливают подобные соображения, когда они импульсивно стремятся пожертвовать своим имуществом ради спасения чьей-то жизни и гасят порыв альтруизма! Нет, на такой шаг Марина не готова. Запала нет, да и кишка тонковата. Она без самоосуждения, просто трезво себя оценивая, признавалась себе в этом. Но оторвать от собственного одеяния несколько ниточек для того, чтобы сшить коллективными усилиями рубашки «голому», эмпатичная (и, кстати говоря, симпатичная) девушка была готова! Отсчитав в кошельке пять тысяч, благотворительница помедлила и потом прибавила ещё три. Это на наличное участие в судьбах детей. Заплатит при входе на мероприятие: там суммы обычно произвольные, каждый пришедший платит столько, сколько может. Выделять определённую сумму на гостинцы заранее не стала: решила оплатить с карточки ту сумму, на которую выйдет покупка. И отправилась по магазинам.
     Обойдя кондитерские, детские, книжные, канцтоварские, спортивные (какой-нибудь инвентарь можно выбрать даже для пассивного отдыха, показанного несчастным пациентам), посетив специализированный магазин для творчества, Марина поехала по адресу, указанному на сайте. Почему-то она даже не подумала озаботиться предварительной регистрацией. Ей показалось, что в такие двери, куда по своей воле мало кто пойдёт, вход открыт всегда. Только идите.
     По дороге она много смотрела по сторонам. Ей на глаза всё время попадались дети. Вихрастые мальчуганы, девочки с аккуратно заплетёнными косичками, остриженные под горшок «не пойми кто» – то ли пацанки, уже с подстолпешкомовского возраста имевшие право голоса и захотевшие «чёткие» причёски, то ли мальчики с нежными чертами лица. Все они выглядели вполне беззаботными и воспринимали это своё состояние как должное. Точнее никак не воспринимали – просто имели его. Имели беззаботное детство. А в хосписе сегодня готовят представление те и для тех, кто уже перешагнул рубеж настоящего детства. Кто, как дети из голодающих регионов, знает цену жизни, зарабатывая на неё своим трудом, и, как уже столкнувшиеся с потерями сироты, – знает её бесценность…
     «Что, что ещё могу я сделать для них?» – отчаянно думала Марина, и какая-то смутная вина за собственное бессилие закрадывалась к ней в душу. Ещё один порыв – и она, преодолев вертушку ТРЦ, пошла к одинокому банкомату, стоявшему, как волшебный камень в русских сказках, в самом центре, рядом со схемой здания. А от него в разные стороны разветвлялись пути к бутикам и кафешкам. Пожиратель пластиковых карточек зазывал, чтобы люди снимали деньги и тратили на еду, одежду, аксессуары, технику, развлечения. Марина же решительно направилась к нему совсем с иной целью. Она хотела не взять, а дать. Хоть что-то. Хоть сколько-то… На ум ей пришёл короткий номер, засевший в памяти после многочисленных реклам.
     Справившись с навязчивой рекламой, девушка отыскала на табло требуемую операцию. Дальновидный и заботливый банкомат обложил её средства множеством степеней защиты. Так просто рублём с нуждающимся не поделиться. Суровый страж затребовал верификации личности по телефону, к которому была привязана дебитная карта. Пришлось и с суровым стражем справляться минут пять. Телефон как будто бы был с ним в сговоре: долго не присылал код подтверждения. Наконец, добро победило зло, скупость и недоверие, и сумма в десять тысяч рублей с дублированием соответствующего уведомления отправительнице в чеке и смс поступила на счёт – отправительница надеялась, что так оно и было, – милой девочки, увиденной по телевизору. Трогательной такой. С огромными глазищами, казавшимися на худеньком личике и лысой после химиотерапии головке ещё больше. Ей срочно требовалась операция, дававшая высокие шансы на жизнь. Эта девочка запала в душу Марине столь же глубоко, что и та, другая, с сайта хосписа.
     Одну Марина облагодетельствовала, насколько могла. Теперь очередь второй. Вина перед ней чувствовалась ещё острее, так как, в отличие от первой, которую ещё можно было вылечить, эта вторая считалась безнадёжной и символизировала целый мир себе подобных.
     Снова по дороге из ТРЦ встречались и встречались дети. Они радовались лету, а лето давало им объективные основания для этого в виде правдивости утренней песенки. Денёк действительно был солнечный.
     Марина вспомнила ещё одну подходящую песенку: «Лето – это маленькая жизнь». «А жизнь начинается в детстве и с детства, – думала она. – Не дай Бог, когда там же, в этом нежном возрасте, жизнь и заканчивается». Хотя Марина как христианка, знакомая с Евангелием и Законом Божиим, знала, что в таком случае новопреставленный сразу оказывается в Божественном чертоге, минуя Страшные Суды и часто воспоследующие за ним круги ада. Но жизни здесь, в этом прекрасном мире, у человечка, обделённого взрослением, как таковой и нет. Марина шла к тем, у кого этой жизни может уже совсем скоро не стать. Вдруг добрым словом она кого-то здесь удержит? Не зря же говорят, что соматика тесно связана с психикой и даже частично (вот на какой процент – пока даже специалисты единогласно не определились) от неё зависит. Кто знает: вдруг у кого-то из детей настолько сильно поднимется настроение от одной её улыбки, что иммунитет начнёт бороться, организм подключит все резервы и победит. И у ребёнка будет не только завтра, но и послезавтра, и послепослезавтра, и много-много лет впереди. «Если можешь помочь – помоги…», – похоже услужливая память Марины решила провести сегодня ревизию любимого хозяйкиного репертуара. Эта песня Тамары Гвердцители могла бы стать гимном христианской любви в светском мире, полном других интересов, всё более затягивающемся толстой коркой эгоизма, как пруд зимой – льдом. Вот уже полынья альтруизма сделалась такой маленькой, что у души, как у Серой Шейки, почти не осталось шанса спастись от охотящейся за ней лисы. И скоро это хитрое, рыжее создание сожрёт её.
     «Если можешь помочь – помоги…», – рефреном проносилось в голове у Марины, когда её уха достигла совершенно другая музыка из встретившегося на пути автомобиля. Динамик, работавший на полную мощность, томно тянул из открытого окна: «Твои глаза-а-а-а-а». Исполнительница этого хита была сегодня, в первой четверит 21-го веке, так же популярна, как Мэрилин Монро в середине века минувшего. И тоже, как нынешняя именинница, она нынче считается секс-символом. Блондинки разных стилей, амплуа и габаритов (Монро бы в жизни до параметров этой современной певицы не дохуделась – конституция не та), но примерно одинаковой аудитории и творческого назначения. Они пришли в мир развлекать обывателей и радовать глаз своих поклонников. Но каким же пустым, мишурным казалось Марине подобное творчество. Ирочка вот слушала эту поп-диву. И к Мэрилин на фестиваль памяти сейчас спешила и, наверное, как всегда опаздывала. А Марине обе артистки были чужды. Возможно, она скучный синий чулок. Лохушка, которая не умеет жить и брать от жизни всё. Зануда, «ловле кайфа» предпочитающая «загрузиться и попереживать о судьбах мира». Но Гвердцители и поющие с ней в унисон нравились Марине гораздо больше.
     Она ещё раз вспомнила жалобные глаза девочки, увиденной на сайте Красногорского учреждения для безнадёжных детей, и пошла на их взгляд, как на путеводный маяк.