Байки московского антиквара

                Апарцев М.А.

                БАЙКИ МОСКОВСКОГО АНТИКВАРА

                (Рассказы об антиквариате)
                Книга 3

               
   
                Посвящаю светлой памяти родителей своих

                Апарцевой Елены Александровны 
                Апарцева Александра Исаковича
               



                Оглавление

    Скажу сначала, что…                4
    Николо-Угрешский монастырь                5
    Можай - край земли русской                9
      Собор                10
      Короб со старьём                16
      Часовня Багратиона                17
      Разворованный музей                19
    Кёнигсбергские зарисовки                24
      Разгром особняка                24
      Дорвались...                25
      Штабной блиндаж                25
      Советское кладбище                26
      Куршская коса                28
    Учителя                30
      Алексей Иванович Кетов                30
      Александра Захаровна Каценеленбаум                35
    Хождение в народ                38
      Пушечка                38
      Клад                39
      Самовар с деньгами                43
      Под Вологдой                45
      Ритуальный топорик                50
    "Неопалимая Купина"                53
      Олень прискакал                53
      Пошехонцы                55
      Икона кисти Симона Ушакова                59
      Паровая машина                61
      Паникадило из Иваново                63
      Кружка Гитлера                65
      Серебро Валентины                66
      Театральный режиссёр                69
      Люба-чудесница                71
      Отец  Вениамин и отец Сергий                72
    И такое тогда бывало...                73
      Вернисаж                78
      Вернисажные постояльцы                83
      Забытая сумка                87
      Арбатский праздник                88
      Таганский толчок                94
    Вспоминаю, встречались                95
      Сергей Параджанов                95
      Евгений Петросян                96
      Катя Медведева                98
      Илья и Иван Глазуновы                98
      Австрийский антиквар                99
    Немного,  в качестве завершения                100


                Скажу сначала, что…

     Книжка, которую вы сейчас раскрыли, посвящена, прежде всего, людям, а уже через них, опосредованно – антикварным вещам: изделиям, картинам, мебели, монетам, книгам, созданным умелыми руками талантливых мастеров, ремесленников при помощи вдохно-вения, творческого порыва, острых чувств, пережитых впечатлений. Я расскажу вам, любознательный читатель, о моих друзьях, об известных стране и миру знаменитостях, о коллекционерах, в общем о всех, с кем мне приходилось работать и контактировать в процессе собирательской и антикварной деятельности. В ней вы прочитаете о посетителях и продавцах Вернисажа – московского художественного и антикварного рынка, кстати крупнейшего в России; бывшего староарбатского грандиозного художественного развала; филиалов моей маленькой фирмы, размещавшихся в разное время в семи городах Под-московья.
     Рассказал я о людях интересных, образованных, увлечённых искусством, стариной, эт-нографией, историей техники и религии. Вы поймёте, что к ним у меня глубокая симпатия, но прочтёте также и о мошенниках, лицемерах, к которым я отношусь резко отрицательно. Не нравятся мне люди, как "иваны, не помнящие родства", не ценящие семейные реликвии, традиции.
     Пусть эти маленькие истории не дают полного представления о жизни шумных, кра-сочных, когда-то комедийных, в иных ситуациях – опасных, художественных толкучек; не являются биографиями и не представляют подробных жизнеописаний. Зато они, на мой взгляд, как пробела на иконных образах, высвечивают штрихи характеров меня окружав-ших и встречавшихся мне на антикварном поприще, людей.
     Все истории правдивые, не выдуманные; может быть они не столь впечатляющие и за-хватывающие, но, в определённой степени, раскрывающие некоторые черты характеров известных людей и других, знакомых только узкому кругу профессионалов. Все рассказы в той или иной степени связаны с антиквариатом. Описанием антикварных предметов я постарался дать представление читателю о красоте, редкости, ценности антикварных из-делий. Уж как смог, не сетуйте...
     Для изложения материала выбрана форма коротких рассказов: это позволяет, на мой взгляд, не наскучить читателю. "Проглотив" один рассказик, можно отложить книгу на неопределённое время, чтобы потом прочитать следующий. Есть повествования об удач-ных моих приобретениях, сопутствовавших тому событиях, переживаниях; наряду с этим в сборник включены также воспоминания о неудавшихся, по тем или иным причинам, по-купках интересных антикварных вещей, и таких сюжетов немало, к сожалению...
     Прошлое перемежается с настоящим, переплетение это настолько сложное, что не упо-минать о прошедшем невозможно!
     И ещё: мне жутко стыдно, по прошествии, теперь уже многих лет за иные мои, скажу так – нехорошие поступки. Прошу, искренне, у людей за это прощения.
     Считаю, что книга сия будет интересна коллекционерам антиквариата, особенно на- чинающим, поможет им в решении частных вопросов, возникающих при собирательстве, коллекционировании. Заинтересует также тех людей, во всяком случае, я надеюсь на это, о которых я рассказываю или упоминаю по ходу изложения. Думаю, что захотят прочесть её и жители дорогого мне Можайска, Москвы, посещавшие и посещающие Вернисаж, а также городов, в которых находились мои антикварные отделы, где я работал.               

                Николо-Угрешский монастырь

     Моё детство и отроческие годы прошли в любимом Можайске. Любимом потому, что там были мама и папа, брат, друзья. Детство, вроде как беззаботное, но разве может быть у мальчишки детство без забот? Их даже больше, нежели у взрослых! Разве не так? Обра-щаюсь я ко всем взрослым, которые были детьми и ко всем нынешним детям. Там и тогда, несмотря на множество приключений, неприятностей, шалостей и наказаний за них, я был счастлив.
     Место моего рождения, однако, не Можайск, а, в то время, – посёлок Дзержинский, ко-торый расположен неподалёку от Люберец. В посёлке, выглядевшем, тогда как город, кир- пичные четырёх- и пятиэтажные дома, да и население не меньше, чем в Можае. Многие жители посёлка, а всё-таки, наверное, даже – большинство, трудились на оборонных предприятиях, на которых занимались, как я тогда слышал "какой-то химией". Только по-зже, в конце восьмидесятых годов я узнал, что там, на этих предприятиях разрабатывали и создавали элементы ракетной техники. Так вот, мой дедушка, Александр Леонидович Сы-соев в пятидесятых годах работал юрисконсультом на одном из этих предприятий. Помню высокий, никак не меньше трёх метров, забор с колючей проволокой наверху; надо было войти в калитку, немного пройти по мощёной тропинке, переступить порог мрачного се-рого здания, а тут и дедушкин кабинет. Несколько раз мы с бабушкой ходили к нему, как бы навещали... Умер дедушка от туберкулёза в 1959 году, когда мне не было и девяти...
     Откровенно, мне не нравилось бывать в посёлке, для меня это было нечто ссылки: я любил маму и папу, дом, Можай, как тогда называли городок, – там всё было своё, родное; а тут – коммунальная квартира, у бабушки была одна комната, в другой комнате жила семья соседей Королёвых. Шуметь нельзя, да и лишний раз не выходи в коридор, даже в туалет с сопровождением, на улице друзей не было, далеко от дома не отходи... Конечно ссылка, Ленину в Шушенском и то лучше жилось. Ну что я не прав? По приезде к бабушке и дедушке, помню, сразу начинал канючить: "Бабушка, а когда мама приедет?". А вот брат очень даже прижился там и с удовольствием гостил у старых Сысоевых.

- Иконку я приобрёл в моём раменском отделе, просто повезло мне. Сюжет уж бо- льно редкий: иллюстрирует он момент явления иконы Николая Мирликийского великому князю, дружине и притчу во время моления: на этом месте у Москва-реки и будет основан Угрешский монастырь.

     Место моего рождения мона- стырь, да не простой, а – Николо-Угрешский! Основан, по преда- нию, в соответствии с зароком Дми- трия Ивановича, данным им во вре- мя моления на сём месте, месте сбора русских полков, неподалёку от Москва-реки, когда его войска
двигались на встречу с ордой татарского темника Мамая в 1380 году. В случае победы, обещал великий князь московский и владимирский основать на этом месте монастырь в честь Николая Угодника, который, как считалось, покровительствовал русскому воинству, который угреша, то бишь пригрел его здесь. А потому, исполняя обет, Дмитрий Донской повелел построить монастырь и освятить его в честь Николы, в народе же ему дали назва-ние Николо-Угрешский. Так это название и прижилось. 

Старинный чертёж-схема Нико- ло-Угрешского монастыря. На за- днем плане три купола храмов, слева от храмов длинный корпус – келейный. -

     После Войны в двух- этажном монашеском кор- пусе, что рядом с мона- стырским со-бором, на вто- ром этаже размещался род- дом. Я и огласил его своим криком пятого авгу-ста 1950-го года. Может быть, тот монастырский дух повлиял на моё отношение к искус-ству, истории, истории религии, всяким древностям?...   
     Помню, въезжали мы в посёлок, слева долго тянулся забор секретного предприятия, затем справа в отдалении от дороги – местное кладбище, где похоронен мой дедушка, конечная станция железной дороги, тупик, совсем у входа на кладбище. Автобус переезжал железнодорожную линию и через минуту справа открывался вид на монастырь, а встречала нас, прежде всего изумительная по красоте и необычному виду стена. Она была относительно невысокая, не носила оборонительного характера, сложенная из красного кирпича, но сработанная так затейливо, будто древний русский город представал взору. Стена стилизована под древний русский град: башенки и шатры, воротца и оконца, крытые крылечки и воротная окованная решётка... Как же она радовала меня, ребёнка, удивляя своей сказочностью, а от того таинственностью, завораживала и привлекала. Я упрашивал бабушку ходить смотреть стену вновь и вновь, зная каждый её участок почти на память. Более я нигде и никогда не встречал подобной стены! Знать пришло сие на ум какому-то игумну, почитавшему красоту и неординарность. Перевидал то на своём веку множество десятков монастырских комплексов и все одиннадцать, сохранившихся на Руси, кремлёвских ансамблей!

- Современный вид участка стены монастыря.

На Вернисаже у знакомых филокартистов я приобрёл несколько старинных, ещё дореволюционных, открыток с видами Николо-Угрешского монастыря. На открытках видно, как всю площадь монастыря покрывают ветви деревьев, высится стройная шестичастная колокольня, красуется пятикупольный собор. Рассматриваю их, а самого обволакивает щемящее чувство тоски, скорби по близким... Начало двадцатого века! Ба-а-а! Да ведь в это самое время, как рассказывала бабушка, а она была тогда маленькой девочкой, родилась-то в 1898 году, она с мамой, то есть моей прабабушкой, пешком ходила от храма Христа Спасителя, жили они рядышком, в Николо-Угрешский монастырь. Такое своего рода паломничество... В праздники выходили до восхода солнца, а приходили к обеду: в монастырской трапезной кормили всех задаром. Ночевали в мона-стыре, а наутро, помолившись, отправлялись в обратный путь.
 
Одна из, купленных мною когда-то, старинных фотографий конца XIX века. Николо-Угрешский мона- стырь: красивые, нигде мною больше не виденные стены, создающие, особенно в детском воображении, впечатление загадочного древнего города, может быть того-самого Китежа или града царя Салтана...
   
     Когда в сорок четыре года я задумал креститься, это сейчас я атеист до мозга костей, а тогда в начале девяностых, я почему-то захотел постичь истину, как я думал тогда она есть и она в вере, а затем понял, осознал, что религия, любая – большая, а скорее всего самая набольшая, – ложь,... то приехал на место своего рождения в Николо-Угрешский мо-настырь, благо знакомый священник, отец Вениамин, служил в соборе монастыря. Можно сказать так: там, где появился на Свет, там и принял крещение. Что же, символично, но не более того. Благодать на меня снизошла, уверяю! Но не от какого-то бога, а от матери мо-ей, от отца и всех-всех моих предков! Воистину!

Восстановленный Нико- ло-Угрешский монас- тырь. Тот самый корпус, где после Войны разме- щался родильный дом. Фотография, 2005г. -

     По завершении церемонии, посвежевший от обмывания и несуетных процедур, я спро-сил отца Вениамина: "Батюшка, сколько я должен?" – Потупя взор, он ответил: "А сколько не жалко, Михаил". Я дал сколько-то денег, а сам так и не понял, остался ли поп уми-ротворённым, так же как и я?...

- Часовенка и справа
   Собор. 2005г.

     Приехать в Дзе- ржинск, получивший статус горо- да, довелось лишь спустя несколько     лет. Старая часть бывшего посёлка осталась практически неизменной, но на краю его, на месте карьера, где мы когда-то купались, разросся новый жилой район. Неимоверно пре-образился и мона- стырский комп- лекс: старые здания отреставрировали, а собор столь значителен, великолепен и величественен, что в буквальном смысле слова подавляет, ну уж очень грандиозен…
    
                Можай - край земли русской

     Повезло мне прожить первые годы жизни до шестнадцати лет в небольшом провинци-альном городке, носящем имя звучное – Можайск. По летописным источникам, первое упоминание о нём относится к 1231 году. Пограничный город, принадлежавший княже-ству московскому, оборонял рубежи от набегов литовцев со стороны смоленщины. Неко-торое время входил во владения князя можайского Андрея, сына Дмитрия Донского, по-лучившего земли можайские наряду с Вереёю и Калугою по завещанию великого князя, в бозе почившего в 1389 году. В то время город был центром самостоятельного княжества. Чеканилась своя монета "Копейка" – серебряная чешуйка, достать которую сейчас трудно из-за её редкости. Стоит не одну сотню долларов.

- Копейка-можайка (правление удельного князя Ивана Андреевича, 1432-1454г.г.), купленная мною за 200 долларов в одном из антикварных магазинов Старого Арбата в 2004 году. Эта монетка серебряная, потому и сохранилась столь хорошо, а вот медные стоят дороже, поскольку встречаются значительно реже: металл поддаётся коррозии.

     Интереснейшая судьба города, описанная во многих, ныне и ранее изданных, книгах, но я расскажу несколько своих историй, связанных с Можаем и его окрестностями.
     Даже представить трудно, что некогда в Можае было около сорока храмов, несколько монастырей окружали город, охраняя подступы к Москве, столице великого княжества. Сегодня только восемь церковных зданий украшают городской пейзаж.  Подлинных ста-рых строений гражданской архитектуры сохранилось и того меньше. А посему очень ин-тересны дореволюционные фотографии с видами старого города.

 - Тихий провинциальный городок, каких сотни было на Руси на рубеже XIX-XX веков. Однако судьба его, выдающаяся. Я не передаю летописную историю моего любимого городка: много книг написано, поведаю о некоторых частных событиях...

     Обратил я внимание и на такой факт, что родные мои места – Можайск и Николо-Угрешский монастырь соединены как бы жёсткой связью... Вот какой: их объединяет свя-той, особо любимый на Руси – Никола Угодник (Николай, епископ Мир Ликийских), а ещё роднит эти места история: основан монастырь Дмитрием Донским в конце четырнадцатого века, а чуток попозже Можай передан по наследству сыну Дмитрия Донского. Вот так святой и правитель породнили эти дорогие и памятные для меня места. На Вернисаже я приобрёл небольшую икону Никола Можайский, написанную на древесной дощечке темперными красками в девятнадцатом веке, скорее всего, деревенским иконописцем.  Заплатил совсем немного – 40 долларов. Письмо примитивное, но какое-то доброе, милое. Святитель Николай изображён в епископском одеянии с градом, олицетворяющим Можайск в левой руке и мечом, символизирующим покровительство, в правой.   
Собор
     Самое красивое из всех старинных зданий в округе – Можайский Никольский собор, так называемый – «Новый» (1814г.). Построен был в начале девятнадцатого века,   
предположительно по проекту, аж самого, Баженова! Архитектурный стиль – русское ба-рокко. Кое-кто из архитекторов считает, что Казаковым, да и в – псевдорусском стиле, од-нако мне больше импонирует всё же первая версия... Храм действительно красив! Хорошо знать имя автора проекта, но два великих российских зодчих называются его создателями: это само по себе примечательно, да и ещё более возвеличивает эту симфонию в камне! Право слово, не сочтите за патетику... А вы знаете, любознательный читатель, что можай-ский Ново-Никольский собор – наикрасивейшее здание, не только в округе, то есть в зри-тельно обозримом пространстве, но и в Подмосковье, из всех построенных с конца восем-надцатого столетия, да и по сию пору!? 
- Можайский Никольский собор. Прокудин-Горский С.М.,1911г.
     Много храмов больших и малых сохранилось под Москвой, да вот, к примеру, – цер-ковь в селе Подмоклово под Серпуховом. Необычен храм в форме ротонды со скульптурами апостолов по периметру карниза у купола. По-своему красив и, что важно, редкой архитектурной формы! Много и других, разнообразных по архитектурному решению. Ан лучше можайского нет! Можайский собор грандиознее и красивее всех: он предстаёт торжественным и величавым в любое время суток, в любое время года: так все прекрасные творения красивы в любом состоянии. Иногда кажется будто плывёт мощный корабль по спокойному морю, неторопливо, приспустив паруса. А если посмотреть снизу, от подножия соборной горы, то он представляется грозным галеоном, взметнувшимся на океанский штормовой вал и ... вот-вот, готовым сорваться вниз в пучину вод...

Вот и плывёт корабль на гребне волны. А дорога то – Старая Смоленская, по которой ходили и император французов Наполеон Бонапарт, и император всероссийский Александр Первый, и Кутузов, да и войска их... Общий вид Соборa с юго-запада на фотографии Прокудина-Горского С.М., 1911г. -

     Повторяю, что мне не нравится, когда Собор именуют псевдоготическим. Псевдо - ну не готика, но что-то, мол, похожее, вроде как до готики не дотягивает, так ведь? Да совсем не так! Смешение архитектурных стилей - эклектика, да! Эклектика, но не "псевдо". В данном случае архитектурная эклектика – смешение всего лучшего, наиболее характерного для каждого стиля, эпохи. Причём сложность такой технической задачи в том, чтобы удачно совместить явно несовместимое: один стиль приходит на смену другому, как бы отрицая предыдущий, а посему великое искусство – корректное соединение элементов архитектурных стилей разных эпох в одном строении. Я вижу, будто в Соборе общая архитектурная базиликальная композиция и купола от романского стиля; его стрельчатые окна, арки, полуколонны и пилястры, пирамидально нанизанные кубы колокольни-часозвони, устремленные ввысь все конструкционные и орнаментальные элементы, тонкие шпили – от готики; круглые беседки, ажурные белокаменные украшения на краснокирпичных плоскостях, многоугольные башенки, полукруглые и круглые окна – явно привнесены от русского барокко конца семнадцатого века; треугольные фронтоны – влияние классицизма. Только великому гению таких архитекторов, коими были Баженов и Казаков такая труднейшая задача возможно была "по силам"!

 - Акварельный этюд, написанный Алексеем Ивановичем Кетовым. Теперь уже давно, - в 1965 году, чуток времени ещё и сам он станет антикварной работой.
 Так доподлинно Собор выглядел в полной своей красе в начале двадцатого столетия. Целы башенки; невре-дим центральный купол, в Войну разбомбленный немцами; гордо красуются кресты, ещё не снесённые в послевоенное время по указанию мособлпрокурора; да и циферблаты часов на месте – во-о-о-н там, на са-мом махоньком кубике под шпилем; глухие оконные ниши ещё хранят фресковые росписи...

     Местные музейные сотрудники и краеведы любят повторять сохранившиеся свидетель-ства очевидцев, будто бы Наполеон, проезжая мимо храма в 1812 году (строительство с 1802 по 1814 гг.) настолько был восхищён им, что воскликнул: "Как жаль, что я не могу положить его в карман и увезти в Париж!". Верю, наверняка сказал так: император фран-цузов и великий полководец понимал толк в прекрасном!   
     Никольский собор за годы советской власти захирел, как древний старик, проживший яркую, но трудную жизнь, подорвавший здоровье, однако сохранивший былое величие. Фашистская бомба, разорвавшаяся в 1941 году, уничтожила главный купол храма. После войны зияющая дыра была заделана: вместо купола водрузили четырёхскатную крышу. Проезжавший однажды мимо собора высокий государственный чиновник – прокурор Московской области, отнюдь не любовавшийся архитектурной красотой, приказал зама-рать фрески в проемах глухих окон и снять кресты со шпиля и четырёх башенок.  Смотрю на старые фотографии, где наш можайский храм сияет во всём величии и сравниваю с фо-тографиями советского периода: господи, да разве можно так издеваться над красотой, над памятью народной, над его культурой?!...   
     Когда в соборе был склад, а такое служение народу было многолетним, продолжитель-ным, громадные железные двухстворчатые двери его закрывались на большие висячие замки. Бывали и такие моменты, правда кратковременные, когда дверные проёмы зияли чёрной пустотой при раскрытых настежь ржавых створках старинных дверей. Этакое его использование, а точнее неиспользование, происходило при передаче помещений от како-го-нибудь заводика складу, или от склада какой-нибудь фабричонке.
     В один из таких непродолжительных периодов в выходной летний день 1965 года, я и брат подговорили отца посмотреть Собор внутри. "Заводной" он был у нас и долго упра-шивать его не пришлось. Вошли внутрь. Разор и запустение: горы щебня, поломанные ступени лестницы, осыпавшаяся штукатурка. Какой-то особый запах соборного небреже-ния: во всех заброшенных храмах он одинаков... 
     Ощущение таинственности не покидало нас всё время. Ну, правда, а может быть вот эта небольшая, наполовину заваленная щебнем, дверь под аркой слева от лестницы вход в подземелье... Ведь существует местное предание, что такой ход был прорыт во время строительства Собора ещё в начале девятнадцатого столетия. И вёл этот подземный тон-нель к Лужецкому монастырю у Москвы-реки. По широкой лестнице мы поднялись в главный неф. В помещении невероятного объёма, наверное, в городе больше и не было, всё завораживало тайной... Громадные зарешеченные окна, высоченные своды. А ещё – эхо, такое г-у-у-у-л-к-о-е. Но говорить громко почему-то не хотелось, да и страшновато было, несмотря на папино присутствие.
     Обошли и осмотрели все помещения: светлые и тёмные, большие и малые и вот подо-шли к лестнице, ведшей на колокольню. Архитектура Собора такова, что колокольня яв-ляется частью всего храмового сооружения, возвышаясь над главным входом.
     Над кубом основания – мень- ший по объёму куб с четырьмя окнами по сторонам. Сюда мы по- днялись без особых препятствий. С этой высоты прекрасно обозре- вался весь город. Необычно выг- лядели, столь знакомые, дома и улочки.

- Звонница и часовой кубик над ней.

     Выше, на звонницу можно было взобраться лишь по приставной лестнице. Потихоньку мы под-нялись на этот ярус колокольни. Он очень походит на ажурную беседку. В плане – восьмигранник,  перекрыт куполом. Колоколов не было: когда и по чьему приказу они были сняты мы тогда не знали, не знаю и сейчас, скорее всего по распоряжению того же облпрокурора. С этой наивысшей точки обзора, панорама открывалась на десятки километров: в-о-о-н там и Можайское море видно...
     Вдоволь налюбовавшись горо- дом и окрестностями, мы стали уговаривать папу под-няться ещё выше, на самый верхний ярус, в тот наименьший кубик, который как бы врос в купол звонницы, являясь, в свою очередь, основанием для высокого соборного шпиля. – "Хватит, ребята. Смотрите, какая старая и ненадёжная лестница. Не дай бог сломается, упадём и вылетим запросто из звонницы: оконные проёмы большие..." – Но мы услышали нотки сомнений в папиной речи и почувствовали его желание всё-таки залезть и посмот-реть, что же там, выше... Упросили! – "Ладно. Только я полезу первым, потом Мишка, по-следним лезет Валерка. Да! Пока я не залезу, на лестницу не вставать". – И вот папа полез по этой, на самом деле, аварийной приставной лестнице

  С Никольского собора видны белокаменные строения Лужецкого монастыря

    Можайские дали

- Часовой механизм, представленный в музее-усадьбе Коло- менское. Тот, увиденный нами на башне Собо-ра, был похож обилием больших шестерёнок, но заключён как бы в прямоугольный корпус. 

  Её высота никак не меньше пяти метров. Ступени скрипели, несколько раз раздавался треск. Наконец папа взобрался и взошёл в компактное помещение, но ничего нам не сказал. Наше нетерпение было безгранично! Ну что там? Полез я. Взобрался быстрее, ступеньки лишь немного поскрипывали. А вот и Валерка толкает меня уже в спину, чтобы я немного продвинулся и дал ему возможность войти: места действительно очень мало. А была здесь часозвоня! В центре стоял часовой механизм, он занимал бо’льшую часть не только площади, но и объёма крохотного помещения, ведь сторона этого механического чуда, так, "на глазок" – метр, не больше. Старинный механизм часов был изготовлен, судя по надписям на деталях, в Германии. Мы с интересом осматривали такие необычные детали. Все элементы ржавые, однако, судя по внешнему виду, он был в целости: может быть в то время была возможность восстановить часы... Правда циферблаты сняты давным-давно и мы, будучи детьми, не видели их никогда. Вместо метровых циферблатов, оконные проёмы заделаны круглыми чёрными щитами. Было интересно и страшновато одновременно, ведь мы находились на самом высоком месте на много десятков вёрст вокруг, а выглядывая в щели между щитами и стенами круглых окон, ощущали необычность ситуации: маленькое помещение на громадной высоте, под нами элементы архитектурных строений храма. Страшновато, аж дух захватывало! Долго мы не задерживались и стали потихоньку спускаться. На сём, та необычная, экскурсия за-кончилась, но воспоминания о ней сохранил на всю жизнь.   
     Интересно узнать у местных топографов, есть ли в округе точка, выше часозвони Ни-кольского собора. Вряд ли! А ещё у меня желание, оно совершенно невыполнимо, даже сказочно: посмотреть с этого собора на город и можайские дали в двадцатых годах девят-надцатого столетия...
     Полы Собора в период строительства, то есть в начале XIX века, были устланы метлах-скими плитками. Метлах – город в Германии, прославившийся на всю Европу великолеп-ными красочными изразцами. Каждое помещение украшено своими изразцами: различный рисунок, многоцветные яркие краски. Спустя 180 лет все полы были разбиты  – которые от немецкой бомбы, которые от социалистической эксплуатации. Не обошлось, по-моему, без разбора Собора на сувениры: пацаны или собиратели расковыряли также полы, вытаски-вая плитки.  Есть коллекционеры и собиратели, ценящие и любящие именно старинные керамические изделия. Красочные метлахские плитки – прекрасный коллекционный материал! На оборотной стороне плиток оттиснут фирменный заводской знак.      

- Одна из тех самых метлахских плиток, устилавших не- когда полы храма. Может быть эта единственная сохранившаяся, нет, всё же, – сохранённая?
 
    В 1995 году, да спустя ровно тридцать лет, я вновь приехал в свой любимый городок. Постоял у дома 18 по Клементьевской улице, где мы прожили до 1967 года. Походил по территории Лужецкого монастыря, решил посмотреть и Никольский храм на Соборной горке, том самом древнем месте "откуда пошёл Можай". Приехал я с приятелем, соседом Юрой Серокуровым. Увлёк я и его, как многих других, интересом к антиквариату, исто-рии. На сей раз, к нашему удовольствию, дверь собора была открыта. В храме трудилась бригада реставраторов. На нас никто не обратил внимание: подумали, наверное, что мы причастны к обустройству Собора. С Юрой мы поднялись на звонницу, выше к часам не было лестницы. Под нами на крыше работали строители. Панорама города изменилась: прошло, как-никак тридцать лет...   
     В главном нефе, при помощи инструментов, принесённых из машины, мы отслоили не-сколько плиток. Эти красивые метлахские плитки, разных размеров, форм и рисунков по-полнили керамическую часть моего собрания древностей. Не судите меня строго, от об-ширнейших, различно устланных метлахскими плитками, полов там остались считанные квадратные метры: настилались новые полы. Когда отслаивали плитки, то делали это с превеликим бережением, это, во-первых; а во-вторых, с превеликим трудом, потому что положены они были одна к другой с микроскопическим зазором плотно и прочно. Раствор крепкий: не воровали цемент. Поражает и восхищает качество метлахских плиток, а ведь изготовленных двести лет назад! Они многоцветные. Да вот одна из них у меня в руках – семь цветов, краски плотные, контуры геометрического рисунка чёткие, сами контурные линии одинаковой ширины, окрас элементов ровный без разводов. На боковых кромках видна укладка мелкодисперсной разноцветной массы, аккуратно положенной без каверн, пузырей, минеральных вкраплений и сгустков.
     И вот ещё что: плитки, взятые нами, могу сказать – спасённые нами от гибели, лежали в центре нефа, то есть какие ещё потоптали больше этих? Но ни одной глубокой цара-пины, скола, да что там, – риски! А посему дороги мне эти метлахские плитки, сделал я для них рамочки и висят они на стене, радуя взор мой и пробуждая воспоминания.   
Короб со старьём
     Запомнился навсегда яркий, во всяком случае, для меня, эпизод из "можайской" жизни, в определённой степени, и наряду с другими, побудивший меня к познанию таинств анти-кварного дела. Мне было тогда лет двенадцать, брату десять и нашей подруге Надьке – одиннадцать. Однажды, в гостях у Сапельниковых, дочерью которых и была Надя, она предложила нам посмотреть старинные вещи, сохранившиеся у старушки, жившей по со-седству.
     Отношения у соседей были хорошие: Надя запросто забегала к ней поиграть в любое время. Мы ринулись вслед за девочкой, перемахнули через невысокий заборчик и присели на заваленке. Надя крикнула в раскрытое окошко и старая женщина вышла к нам. Выслу-шав нашу просьбу, она вынесла из дома большой короб, доверху наполненный всякой всячиной, поставила его на лавку перед крылечком и присела рядышком. Мы доставали вещи и разглядывали их, а бабушка объясняла, что это такое или кто изображён на порт-рете. Я помню впервые испытанное прикосновение к истории, возбудившее во мне чув-ство чего-то необыкновенного, таинственного, далёкого и ...запретного. В коробке были старинные пряжки и кокарды, монеты и книги, финифтяные иконки и «царские» пуговицы, дореволюционные открытки и бисерное шитьё. Однако, самое большое впечатление, как помню, произвели на нас, свёрнутые в трубочку царские портреты: цветные хромоли-тографические плакаты императора Николая II и императрицы Александры Фёдоровны. Надо сказать, несмотря на наш юный возраст, мы вполне понимали, что “цари запрещены” (а по-взрослому: на "царскую тематику" существовал государственный запрет) и поэтому внимали рассказам женщины с удовольствием и чувством приобщения к таинству. Да, ещё, мы своими детскими умишками понимали "всё правильно" и жалели царскую се-
мью, историю которой рассказала нам старушка... Мы были также удивлены как же это "богатство" было сохранено!
     Только спустя пятьдесят лет, справился я у Надежды Чуйковой (Сапельниковой) об этой бабульке и вот что она мне поведала по электронной почте, передаю практически до-словно. “Забор разделял наш сад с участком соседки Анетки. Верующие называли её свя-тая Ольга. Говорили, будто святая Ольга была дочерью богатого аристократа. Дом её отца был одним из самых больших строений в Можайске, сложен из красного кирпича. Стоит он до сих пор в начале улицы Московской, прямо напротив Никольского Собора. Родилась Анетка в 1917 году, от большевиков спасла её няня. Всё, что она могла тогда вынести из дома, выносила по ночам, на деньги от проданного и вырастила девочку. В советское время Анетка жила по-нищенски, зимой ходила в галошах, перетянутых резин-кой. Всё оставшееся добро завещала церкви, а добра было немало: редкие старинные иконы, серебряная посуда, картины с семьёй Николая II. Когда она умерла, послушницы храма не подпустили близко милицию. Дом её охраняла злая собака.  А вот фамилию её я не помню”.
Часовня Багратиона
     Этот рассказ, одна из многих историй, поведанных мне А.И.Кетовым, заслуживает особого внимания.
     В один из дней, а происходило это в пятидесятые годы, Алексей Иванович писал натурные этюды в Можайске на горе у Старой Смоленской дороги. В проёме ворот – ал-лея, ведущая к красавцу Ново-Никольскому собору (1779-1814г.г.). Как всегда, рядышком топтались любопытные и как всегда давали советы, как писать; спрашивали, почему это написано так, а не эдак, это похоже, а это нет... Много слышал забавного, а иногда и инте-ресного художник во время своих пленэрных зарисовок. Вот и на сей раз словоохотливый мужчина, стоящий рядом уже полчаса: жизнь ведь в провинциальном городке течёт нето-ропливо, неспешно, пройдя разговорный лабиринт по темам Отечественной войны с французами, командованию русской армии, сталинским репрессиям, вышел к истории сноса памятника Петру Ивановичу Багратиону на Бородинском поле. Был мужчина ко-ренным можайцем, родившимся и всю жизнь прожившим в городе. В тридцатых годах работал в можайской конторе электросетей. А теперь его рассказ по воспоминаниям Алексея Ивановича.
     Вызывает его однажды начальник предприятия и говорит, что поступило распоряжение партийного руководства (возможно от тогдашнего первого секретаря райкома партии И.М.Скачкова, а может быть от его предшественника) о сносе памятника царскому гене-ралу Багратиону на поле Бородинском. – "Возьми лошадь с телегой, верёвки, лестницу, инструмент и езжай в Бородино. Посмотри памятник, что сможешь - разберёшь и сни-мешь, не получится убрать сейчас, позже пошлю бригаду рабочих, тогда и снесёте со-всем". В качестве пояснения надо сказать, что памятник генералу легендарному грузин-скому потомку царского рода Багратидов – талантливому российскому полководцу, был не простой стеллой или монументом, а сооружён в виде часовни с саркофагом, располо-женным рядом.
     Немного истории: как известно, Пётр Иванович Багратион был смертельно ранен 1 сентября 1812 года в сражении за Семёновские (Багратионовы) флеши. Через семнадцать дней герой скончался в имении сестры в селе Симы под Юрьевым-Польским Влади-мирской губернии. В 1839 году по инициативе Дениса Давыдова, адъютанта полководца, гроб с прахом генерала перевезли на поле Бородина и захоронили в саркофаге у построен-ной для этого часовни на батарее Раевского.
     Прошло сто лет... Скрипят колёса телеги, запряжённой медленно бредущей клячей. На телегу брошены деревянная лестница, канаты, лом, кувалда и топор. Мужик время от вре-мени прикладывается к бутылке с самогоном, состояние-то, по его же словам – аховое: никогда не громил часовен. Проехав десяток вёрст, прибыл на место. Перед богомерзкой "работой" ещё выпил для храбрости. Обошёл часовню, была она и высока и массивна. Дверь железная, окованная на замке, благо ключи выдали в сельсовете. Порученец отпер дверь и зашёл внутрь: пол устлан чугунными плитами. Не знает с чего начать... Порешил с креста. По лестнице, расположенной внутри памятника поднялся наверх, вылез наружу, долго промаявшись, обмотал основание креста у самого “яблока” верёвкой, спустился к лошадке (невинной  участнице коммунистических преступлений),  хлестанул её, испуган-ное животное дёрнуло от боли. Так в несколько приёмов сорвал с маковки крест, посбивал и посрывал таким же образом бронзовые, каменные украшения со стен. Может быть, со-хранились эти фрагменты и крест у местных жителей и валяются где-нибудь в сараях... Но маловероятно, скорее всего, погибли, побиты да закопаны; люди пуганые были, боялись  что-то подобрать в такой ситуации, всё же – царский генерал, опять-таки – приказ райкома...

Памятник на редуте Раевского. Фрагмент фотографии
С. М. Прокудина-Горского, нач. XX века -

Могила Багратиона у памятника на редуте Раевского.
Фотография начала XX века С. М. Прокудина-Горского.

      Больше мужик уничтожить в одиночку ничего не мог, да и хмель тяжело забродил, в  привычной к такому состоянию, голове. Однако, любопытство взяло верх: что же там внутри саркофага? Подумано - сделано. Обмотал крышку канатом, поддёрнул ломиком, лошадка  дёрнула  раз, другой, третий... Таким образом, сдвигая по чуть-чуть, отодвинул крышку на полметра. Со страхом заглянул внутрь – стоит гроб. С помощью фомки поднял крышку столетнего деревянного гроба и ... очумел (по его же словам). Как он рассказывал Кетову, в гробу лежал скелет в красивом генеральском мундире с орденами. У страха гла-за велики, воистину: "дёрнул" порученец в Можай, не закрыв ни гроб, ни саркофаг, ни ча-совню. Куда хмель пропал?... По прибытии, несостоявшийся разрушенец, доложил началь-нику о произошедшем. Тот отреагировал вполне "адекватно": приказал никому не говорить, иначе не сдобровать обоим.   
     Прошло месяца два, кто следил тогда за временем? По прошествии двадцати лет забыл к тому же. Куда-то подевался начальник, как шептали арестован. Мужика вызывают в Москву в областную прокуратуру, где его сводят на очной ставке с бывшим начальником, даёт показания. Приехав домой, "нажрался до чёртиков" от переполнившего страха. Затем, через несколько месяцев, ещё раз был вызван, но уже на судебное разбирательство в об-ластной суд, где давал показания как свидетель. Вопросы те же о сносе памятника-часовни.

Пётр Иванович Багратион с регалиями многочи-сленных наград: звезда и лента ордена "Св. Андрей
Первозванный"; знак  второй степени ордена "Св.
великомученик Георгий" и другие. -
                Так вот, Алексей Иванович преднамеренно спрашивал его, где размещаются эти юридические организации, так мужик точно помнил адреса! Значит действительно ездил туда, хотя в Москве до этого не бывал ни разу. А адреса, наверное, запали на память до самой смерти... Действительно не врал. Да и придумать такое... Достоевский, что ли? А начальник можайских электросетей так и сгинул в лубянских ли подвалах, в марийских ли тюрьмах, в колымских ли лагерях...
     Теперь некоторый анализ и собственное представление о рассказанном. Есть у меня две версии. Первая: начальник электросетей, после рассказа рабочего, просто-напросто обокрал покойного. Кто-то узнал про это и благонадёжно доложил "куда следовало". Вторая: мне представляется, что сам снос часовни был задуман высоким руководством с целью изъятия драгоценных наград генерала. Только вот выполнение как-то не было продумано. Это настораживает... А может быть и специально подставили начальника сетей? Так-то, вроде как, вернее...               
     А ценности были действительно весьма значительны: шитый золотом мундир; золотые эполеты; орден "Святой Георгий" второй степени (всего 124 награждения за всю историю его существования!); знак и звезда на голубой ленте ордена "Андрей Первозванный"; ор-ден "Святой Владимир" первой степени; орден "Александр Невский"; Мальтийский крест и многие другие награды. В гроб могла быть положена и золотая наградная сабля "За храбрость", полученная Петром Ивановичем за кампанию 1805-1807 годов. Кстати, награ-ды его не сохранились, лишь в Государственном Историческом музее в Москве хранится голубая муаровая лента ордена "Андрей Первозванный". Похитители видимо бросили её при грабеже: не представляла для них ценности... Это ещё одно доказательство правдиво-сти поведанной истории.
     Коллекционеры-фалеристы, да и не только они, любые, разбирающиеся в раритетах собиратели, которым я пересказывал эту необычную историю, испытывали болезненную зависть к тем, кто владеет сейчас этими драгоценными вещами, некогда принад-лежавшими столь замечательной и легендарной личности! Историческая ценность их огромна, велика и стоимость.
     В подтверждение сказанного мною, приведу цитату Прохорова С.А. (http://ps-spb2008.narod.ru/1812_borodino2_2_1_1.htm#monument) “А позже, в советское время произо-шла позорнейшая история. В 1932 г. памятник на батарее Раевского был взорван. Чугун, из которого он был сделан, пошел в металлолом на переплавку. Вероятно, такая же участь постигла и бронзовую доску на могиле Багратиона; сама могила была разграбле-на: исчезла (и до сих пор так и не найдена) золотая шпага, с которой он был похоронен. Мелкой, злобной, завистливой публике, дорвавшейся до власти над великой страной, были невыносимы свидетельства ее былой славы”.
     Прошло, почитай, без малого пятьдесят лет со времени встречи Алексея Ивановича Ке-това с мужиком, начавшим разорение часовни Багратиона и позже всё-таки взорванной. В одной из газет я прочитал статью о восстановлении памятной часовни. Да уж гроба его нет, нет его наград, нет того саркофага... среди мусора были обнаружены фрагменты ко-стей Багратиона, которые затем были перезахоронены. Помер и мужик-разоритель, пове-давший сию историю...
Разворованный музей
     Местное начальство решило организовать в районном центре – древнем Можае, музей то ли истории, то ли краеведения, то ли этнографии, уже и не припомню точно его про- ектного названия. В подклеть, естественно закрытого, небольшого храма Петра и Павла, что на Соборной горе, стали свозить, собранные в округе у людей и предоставленные му-зеями из своих фондов, старинные вещи: обмундирование и вооружение русских и фран-цузских солдат, принимавших участие в кампании 1812 года, картины, награды, книги и прочую интересную антикварную всячину. Позже, маме и папе работники исторического музея в селе Бородино, говорили, что были там действительно интересные и редкие экс-понаты, имевшие художественное, историческое и музейное значение.

- Церковь Петра и Павла, куда свозили исторические предметы, где впоследствии был-таки историко-художественный музей. Круглое оконце в фундаменте послужило лазом для воришек.
               
     Но мальчишкам, господи, интересно ведь посмотреть, а что же там в подвале? А может быть там сабли, мечи, мундиры? Любознательный читатель, вы знаете: пацаны в любую щель, как ртуть, проникнут. Вот и на сей раз: в высоком фундаменте, сложенном из белокаменных блоков, оставшихся ещё от старого, четырнадцатого века, Никольского собора, были круглые вентиляционные окошки, диаметром-то, сантиметров сорок, не больше. Чрез них и проник в собор авангард вездесущей мальчишеской братии... В городе стали появляться старинные предметы, ребята хвастались ими: то кавалерийский пистолет покажут, то саблю, в сарае припрятанную меж дров, продемонстрируют... Первопроходцы открывали проторённую тропу для своих приятелей. В конце концов, всё было растащено и разворовано. Полтора столетия спустя после знаменитой битвы, потомки кутузовских солдат и наполеоновских рейтар сражались на можайских улицах настоящими палашами и шашками, в кирасах, напяленных на всепогодные майки, в киверах и треуголках, надвинутых на давно не мытые чубы!  Наш сосед Виктор Копылов каким-то образом в этой суматохе раздобыл печать города Можайска, по-моему, она до сих пор у него. Наконец-то "проснувшаяся" милиция "взялась за дело", да куда там, удалось вернуть лишь малую толику растащенного... Так и не был тогда открыт исторический музеум в Можае. А жаль! Лишь по прошествии многих лет музей создали, но был он беден и скучен.
 
Фреска Собора Лужецкого монастыря
     В маленьком Можайске, когда-то было множество церквей, храмов, соборов, часовен, как приходских, так и монастырских. Когда-то, но не теперь! Большинство уничтожено, нет-нет, не фашистами, хотя конечно и они их взрывали и бомбили, – россиянами: комму-нистами и их пособниками. Варварство сие происходило в советское время. До и после Войны. И ведь не покаялись, окаянные!
     Слава Богу, не дошли они до уничтожения старого, шестнадцатого века постройки, Со-бора Рождества Богородицы Лужецкого Ферапонтова монастыря!
     И всё же немного истории, без упоминания исторических фактов не обойдусь в своём рассказе, так как жизнь монастыря теснейшим образом связана с судьбой Можая, с судь-бами других российских городов и монастырей. Я не могу не удивляться тому, как же всё переплетено в этой жизни!..
    Итак, любознательный читатель, монастырь был основан в далёком 1408 году препо-добным Ферапонтом. Носил он мирское название – Лужецкий, по тем лужкам, кои опоя-сывали его со всех сторон. Строились монастырские здания на средства сына великого князя московского Дмитрия Донского – Андрея Дмитриевича, в то время удельного князя можайского, да и белоозерского. За десять лет до этого, основал монах Ферапонт обитель в Белоозере и в местечке неподалёку, получившем название – Ферапонтово. Храмы в мо-настырях, им основанных, носят наименование – Рождественские Богородичные. Соору-жения, построенные во время Ферапонта и Андрея Дмитриевича, не сохранились, до нашего времени дожили строения более поздние – шестнадцатого и семнадцатого столе-тий. Самым древним из монастырских строений является храм Рождества Богородицы, воздвигнутый и освящённый в начале XVI столетия. Вскоре после постройки, стены храма были расписаны сыновьями великого изографа – Дионисия, — Владимиром и Феодосием. Тот, кто побывал в Ферапонтовом и Лужецком монастырях, пренепременно отметит явное сходство живописных приёмов, красочного колорита, манеры писания фресок. Да, так и есть: поскольку расписывали стены, и того и другого строений, Дионисий и сыновья его Владимир, да Феодосий. Только в дали от столицы, в Ферапонтово, фрески сохранились прекрасно, а на виду у гонителей веры, в Лужецком соборе, они сохранились лишь фрагментарно.
     С фресками этими, связано одно деяние моё, за которое каяться не перестаю до сих пор.
      А было так. Жили мы, в то время, в Мытищах и любимый Можайск я навещал редко. В один из таких приездов забрёл в монастырь. Храм, ранее закрытый, на сей раз был открыт. Двери распахнуты, как не зайти. Поднявшись по камням фундамента (ступени лестницы разрушены), я оказался внутри. Ба-а-а, что за вид открылся моему взору?! Окон не было никаких, летали голуби, везде толстыми слоями лежал голубиный помёт, пол устилали куски штукатурки… Фрески были сбиты, лишь кое-где оставались фрагменты новых, то есть девятнадцатого века, и четыре-пять фрагментов старых, шестнадцатого столетия.

На откосе окна находилась фреска “Святая Варвара”. 2005г. -
 - На стенке этого окна видна фреска “Трубящий Ангел”.

     В одном проёме высокого щелевидного окна была фреска – Трубящий Ангел. Помню, очень он меня восхитил! Слегка наклонённый вперёд, в одеждах, развивающихся и ниспа-дающих крупными складками, с трубой в руке, обращённой к человеку и ему вещающей… В окне соседней стены привлекла моё внимание фреска Святая Варвара. Её я и решил отколупнуть. Почему так решил? Так погибал, собор то: опустошённый, разорённый, за-гаженный! Попросту посчитал, что если я сниму эту фреску, то хотя бы её сохраню от уничтожения. Ненужно этому государству, не нужно этим людям, так нужно мне.
     Упрёки в содеянном, приму лишь от подвижников, от людей не равнодушных, от тех, кто может взять лопату, мотыгу, носилки и восстанавливать разрушенное, но только от них! Через пару недель я возвратился в загаженный собор, вернулся с инструментом. Ак-куратно, уж как мог, отслаивал фреску от стены и большими кусками укладывал её на нижнюю часть картонной коробки. Снятый со стены кусок фрески был размером 60 на 80 сантиметров. Тяжеленная коробка: толщина фрески от 3 до 5 сантиметров! После упаковки, поймал такси, пересел на электричку на железнодорожной станции Можайск, на метро от Белорусского вокзала доехал до Ярославского вокзала, там опять сел на электричку до Мытищ, а уж потом пересел на автобус и… вот только теперь оказался дома! Раскрыл коробку… уа-а-а-й?! Крупные куски превратились в мелкие. Не зная технологию реставрации, с трудом, откровенно – кое-как, соединил куски, вроде как скре-пил их…

Лужецкий монастырь. Собор Рождества Богородицы и Колокольня. Фотография, сер. XX в. В то время, пристройки к храму были снесены, а сам он как раз в таком состоянии, кое я описал -

     Несколько лет спустя, в Можай я приехал с другом, Юрием Серокуровым. Собор был в том же состоянии, любознательный читатель, читай – в запустении, однако позднейшие пристройки вокруг него снесены. Осмотрели, что осталось от былого внутри, а потом вышли и по доскам наклонного настила, спустились, практически ступив на какую-то древнюю плиту с вырезанными буквами. Эту плиту сейчас увидеть в монастыре нельзя, где она? Может в музее? Может кто-то прибрал её? Буковка “О” из надписи, была сколота и лежала отдельно на поверхности вырубленного текста. Я взял её. У Андрея Вознесенского есть повесть под названием “О”. Символичнее этой буквы нет других. “О”- это круг; это одна, из наиболее часто употребляемых, букв; это падающая капля (слеза); это оливка, висящая на древе; это вход в лоно Женщины… Я храню её, эту древнюю бу-ковку.
               

    Резная буковка ”О” (читаемая – “он”)  из текста плиты XVI столетия. -      

- Трапезная и Введенская церковь, восстановленные французскими волонтёрами в 1990-х годах.

- та самая плита XVI века.

     Постепенно монастырь начали восстанавливать. Вот и, слава Богу! Может я ошибаюсь, но среди первых, кто стал работать по восстановлению храмов ансамбля, были французы.
     Не потому ли, что, за разрушенное их предками в начале девятнадцатого столетия, в ответе ныне живущие. Смотрите, любознательный читатель, какая высокая степень пока-яния у современной молодёжи?! Боюсь, только лишь не у российской. Ну, не видел молодых россиян-восстановителей на работе в монастыре… не посчастливилось… Ау-у-у. Где вы, патриоты?
     Восстановлено сейчас и старинное кладбище. Давно-давно, в годы моего детства, мы приходили в монастырь: не знаю, что-то тянуло туда. Ходили по высокой, нам пацанам – по грудь, густой траве. Натыкались на древние камни захоронений, их было много и они вросли в землю за десятилетия и столетия своего бытования. Несколько камней повество-вали о захоронении, ну если не на месте обнаружения нами при спотыкании, то где-то ря-дом, представителей древнего боярского рода Савёловых. Род сей славен тем, что из него происходил патриарх Русской церкви, Иоаким, служивший в конце семнадцатого века, ставший последним главой перед двухсотлетним синодальным правлением. Много жерт-вовал Патриарх на монастырское строение.

- Один из старинных могильных памятников Савёловым.

     Побродив между кладбищенских захоронений, я увидел и новые могильные знаки. Какие же продажные попы бывают: ну почему на древнем монастырском, таком мемориальном, кладбище разрешают хоронить местных бандитов? О времена! О нравы!   
      Году, эдак, восемьдесят четвёртом, путаясь в высоких травяных зарослях, вольготно созревавших вокруг Собора, я увидел поверженный громадный крест. Крест сей был де-ревянный, обитый толстым слоем позолоченной меди. Но Крест шестнадцатого столетия! Он был целый, только деталь перекладины отломилась и покоилась отдельно, метрах в двух. Привёз её домой, помыл, почистил. Безусловно, это ценный артефакт! Как мне представляется, крест этот был центрально-купольным соборным. Дерево внутри медной позлащенной обивки подгнило, было почти трухлявым. Спустя десяток лет Крест водрузили слева от Собора. Перекладинки на нём не было… Но сейчас его нет и на том месте.
   
                Кёнигсбергские зарисовки

     Длинными зимними вечерами в тихом Можае, сидя с отцом на небольшой деревянной лесенке, опрокинутой на одну из её сторон, перед открытой дверцей жаркой печки, всмат-риваясь в огонь, лижущий, и охватывающий берёзовые поленья, слушая их неспешное по-трескивание..., мы с братом "с открытыми ртами" внимали рассказам отца, среди прочего, вспоминавшего и о фронтовых происшествиях, встречах, дорогах.
     Участвовал он в освобождении Восточной Пруссии и города Кёнигсберг с 1944 года. Тогда же и несколько позже – в 1945 году, разрушена старая территория столицы прус- ского королевства, кафедральный Собор, крепость тринадцатого века и форты, опоясы-вавшие город. В основном разрушения происходили от бомбардировок союзнической авиации и от артобстрелов советской артиллерии. Всё! Восстановить старинный город с такой интересной, может быть даже уникальной, нигде более не встречающейся системой оборонительных укреплений, невозможно. Говорил отец о тяжелейших боях, кровопро-литных сражениях. Демобилизовался папа лишь в 1947 году. Отца, как и других солдат, поразил резкий контраст между жизнью советских крестьян и прусских фермеров! Перей-дя границу, российские мужики увидели крыши, крытые не соломой, а черепицей; дороги не пыльные грунтовые, а мощёные камнем; да и не деревни, а хутора и фольварки. На чердаках усадебных домов висели копчёные окорока, домашние колбасы. Хорошо тогда покушали советские мальчишки, в пилотках со звёздочками …
     Вот и на сей раз папа рассказывал нам о Кёнигсберге, потом, в 1946 году ставшим Ка-лининградом, да, к сожалению, так и именуемым ныне. Вообще этот прусский город-крепость по впечатлению от его рассказов был каким-то далёким, совсем-совсем тевтон-ским и, как и подобает рыцарскому граду, таинственным.
     А рассказывал папа, среди прочего, вот о чём.

                Разгром особняка
     Советские войска, в составе которых был и отдельный батальон, в котором служил па-па, с огромными, теперь уже всем известными потерями, взяли город-крепость Кёниг-сберг.
     Солдаты разбрелись по городским особнякам, фольваркам. В один из таких особняков, а по грандиозности архитектурных форм, богатству внутреннего убранства – дворец, за-шёл с однополчанами и мой отец. Там бушевал грабёж, в буквальном смысле этого слова. По воспоминаниям папы: большой зал, в простенках между окон – громадные зеркала, высокие витринные шкафы с зеркальными задними стенками, а в них – серебряная посуда, фарфоровые изделия, бронзовые скульптуры, миниатюрные портретные изображения; отдельная витрина с крупными настольными медалями и серебряными монетами! И ещё много-много всяких дорогих и красивых вещей! Отец не разбирался в антиквариате, но понял тогда, что дом принадлежал богатому коллекционеру. В его памяти запечатлелось варварство: солдаты разбивали стёкла шкафов, витрины, зеркала с каким-то особенным ожесточением, видимо под "большой мухой" и с желанием украсть что-либо, не важно что, но украсть. Стоявшая в нише мраморная скульптура, была опрокинута на глазах отца: медленно падая, словно умирая, она, ударившись об пол, разлетелась на несколько кусков. Много фарфоровых и хрустальных предметов было разбито просто от небрежения, но много и специально "по злобе". Солдатню охватило безумство разрушения и грабежа, оно постепенно захватывало вновь входящих...
     По залу метался пожилой седовласый мужчина в расстёгнутой шинели с погонами полковника, без фуражки. Он не приказывал, а просил ничего не бить и не ломать: явно не был профессиональным военным... По мнению отца, это был искусствовед, член какой-нибудь комиссии по сохранению предметов искусства на оккупированной территории... Но все его призывы были тщетны: варвары есть варвары, на каком бы языке они не говорили и в какую бы форму не были облачены! Пьяная солдатня продолжала своё конфис-кационно-уничтожительное действо, вымещая ненависть к фашизму на беззащитных пре-красных творениях старых мастеров...
     Отец подошёл к одному из шкафов, основательно опустошённых. Разрозненные немно-гочисленные предметы уже не лежали и стояли, а  беспорядочно валялись. Его внимание привлекла небольшая плоская коробка, внутри обитая синим бархатом; в ней в двенадцати гнёздах лежали маленькие серебряные ложечки. Их лжицы были позолочены, ручки в виде витых виноградных лоз, с чернёными элементами. Он взял одну из них и зачарованный рассматривал её.

Ложечка кофейная. Серебро 800-й пробы, золочение, чернение; литьё, резьба. Европа, конец XIX века. -
     В этот момент подошёл капитан заместитель командира отдельного батальона, его непосредственный начальник и, похлопав по плечу, спросил: "Ну, что, Апарцев, ты тут увидел?"- Папа сжал в кулаке ложечку. Капитан увидел набор ложечек и взял коробку - "А где ещё одна?" - "Не знаю". Замполит ссыпал одиннадцать ложечек в глубокий карман своей шинели, попутно прихватив ещё несколько мелких вещичек... Так вот эта ложечка, да небольшая вазочка из богемского цветного хрусталя, взятая тогда же – все военные трофеи отца. Они сохранились до сей поры и очень дороги мне...
p.s. Значительно позже, в июне 2020 года, я узнал, что в апреле 1945 года в Кёнигсберге работала комиссия по сохранению и сбережению культурных, художественных и исторических ценностей, Возглавлял её ар-хеолог, доктор исторических наук, профессор Александр Яковлевич Брюсов (родной брат знаменитого поэта Валерия Яковлевича Брюсова). Так вероятнее всего, отец видел именно его Александра Яковлевича Брюсова.

                Дорвались...
     Из своей части отец был откомандирован, в соответствии с расписанием, в комендатуру Кёнигсберга, для патрулирования по улицам города.
     Смеркалось, патруль, в составе которого был и папа, проходил по небольшой мощёной улочке старого города. Впереди был слышен какой-то шум, крики, даже выстрелы, всё чаще стали попадаться пьяные солдаты, останавливать которых уже и смысла-то не имело: не справились бы попросту. Командир и солдаты ускорили шаг. Вскоре подошли к старинному дому, в подвальное помещение которого вела лестница, ступени которой устилала метлахская плитка; железная дверь открыта настежь, её замок и запоры изуродо-ваны выстрелами и разбиты.
     Возле дома валялись пьяные вусмерть солдатики Армии-освободительницы, на ступе-нях – тоже. В чёрном чреве громадного подвала, куда еле-еле пробрались патрульные, во-енных – "пруд пруди", всё кишело, бурлило и булькало, нет уж, не в переносном, а в бук-вальном, прямом смысле... Стояло несколько громадных металлических цистерн, из про-стреленных отверстий сочилась вожделенная влага – спирт! К этим дырочкам и присасы-вались солдаты, а насосавшись как пиявки, отпадали, кто посильнее – отходили шатаясь. Спиртовая вонь, воздух какой-то смердящий наполнял помещение. Да и люди, превра-тившиеся в зверей...
     Скорее отсюда на чистый воздух...
     У-у-х! Еле-еле выбрались, приходилось идти по щиколотку в спирте, перешагивать че-рез упавших, расталкивать, стремящихся быстрее припасть к заветной дырочке, а тут на подходе новые алчущие группки солдат. Кто знает, может быть были уже и мёртвые... Как это считать погиб на поле боя?
     Командир патруля сообщил в комендатуру, приехал комендантский взвод и... навёл по-рядок. А вот что было потом, отец не знал, потому, что после прибытия взвода, они про-должили патрулирование по городу.

                Штабной блиндаж
     Да, вот ещё один папин рассказ. Ворвавшись в командный фашистский полковой блиндаж, всё в тех же боях при взятии Кёнигсберга, отец увидел на большом столе немец-кую карту военных действий в Восточной Пруссии с множеством карандашных значков и линий.
     Сама карта, подробная с тысячами крупных и мелких населённых пунктов и просёлоч-ных дорог – произведение картографического мастерства, коим славились, надо отдать им должное, германские картографы! Помимо карты, в углу стоял небольшой сундучок, при-открыв крышку которого, отец увидел множество солдатских немецких "Железных Кре-стов". Не успели эти награды украсить мундиры фашистов... Один из этих крестов и, ко-нечно же – карта, также хранятся в моей коллекции.

- Железный Крест второго класса
Фрагмент той самой штабной карты (она сложена), к сожалению значительное
               уменьшение не позволяет досконально разглядеть её, но представление о мастерстве немецких картографов получить можно.
 
                Советское кладбище
     Произошло то, о чём я хочу рассказать, ещё в советское время. Восьмидесятые годы. Работая в научно-исследовательском институте, я много ездил по долгу службы в коман-дировки. Вот и тогда, собирая материал для очередной исследовательской работы, при-шлось поехать в Кёнигсберг (жутко не хочется называть город – Калининград). Поработав в областном центре, поехал на рейсовом автобусе в город Советск. Дороги Восточной Пруссии хорошие: либо мощёные, либо асфальтированные. По сторонам засеянные поля, пастбища; то тут, то там видны брошенные ещё со времён Войны и не заселённые хутора с постройками из кирпича, крытыми черепичными крышами. В моём обычае, перед при-ездом в незнакомый город, изучить его историю, архитектуру, музеи, улицы. Но в этот раз обычаю я изменил, почему – не помню. Завершив дела, причём поработав споро, решил совершить обзорную экскурсию, по этому небольшому городку, носящему, совершенно дурацкое название – Советск: видно у местного руководства ни фантазии, ни ума, ни зна-ний не было. В турбюро купил путёвку и тут же сел в автобус с группой туристов. Нам было рассказано много-много интересного об этом городе.
      Как оказалось, это вовсе и не Советск, а знаменитый – Тильзит. Именно здесь в 1807 году императоры Александр Первый и Наполеон Бонапарт встретились и заключили мир-ный договор. На реке Неман, посреди русла, соорудили плот и поставили на нём шатёр.

Встреча на Немане Александра I и Наполеона. Гравюра Ламо и Мисбаха, 1-я четв. XIX в. -

Вскоре от двух берегов одновременно подплыли лодки с императорами. Ступив на плот, доброжелательно поприветствовали друг друга и под сенью шатра подписали необходимые документы. Такая, вкратце, история.
     Не Советск, а – Тильзит, не Калининград, а – Кёнигсберг!
     После завершения экскурсии, экскурсовод – молодая женщина, видя необычную мою заинтересованность, посоветовала мне посетить кладбище российских военных, погибших и умерших от ран в Первую Мировую войну. Безусловно, я незамедлительно во- спользо-вался её советом. И вот брожу по старому кладбищу, среди могил под сенью высоких толстых деревьев. Памятники сохранены, ограды, дорожки – всё в полном порядке.

- Памятник на месте захоронения российских сол-
  дат.

               Памятник погребённым немецким солдатам -

     Меня поразило: фашисты не уничтожили надгробия и захоронения российских солдат?! А, впрочем, вспомните – ими не был уничтожен ни один памятник русским воинам на По-ле Бородина. Памятников свыше тридцати! Там проходило жуткое сражение, и ни по злобе, ни как иначе памятники не тронули… То же было и здесь. Российские солдаты, похороненные на этом кладбище, умерли от ран в немецком госпитале, который располагался на окраине Тильзита. Немцы их хоронили здесь же, расставляя над каждой могилой камень с фамилией воина и с датами рождения и смерти. Над могилами офицеров памятники были гранитными. Но вот как поступали советские солдаты, свидетельство очевидца: “Конечно же, все надписи делались тогда на латинице… В сорок пятом, когда наша армия заняла Тильзит, никто не обратил внимая или не понял, что это могилы рус-ских — Zaizseva, Volosina, Krasilnikova, ненависть к фашистам была так велика, что ру-шилось все, что попадало под горячую руку ...” Довершали разор кладбища и позже, осо-бенно пострадало оно в шестидесятые годы.
     Это и есть парадоксы истории, парадоксы человеческих отношений!

                Куршская коса
     Совершенно уникальное природное явление! Протянулась она на 98 километров, в по-перечнике от четырёхсот метров до, почти, четырёх километров. Эдакая длинная полоска песчаной суши, покрытая сосновым лесом, с высоченными, до шестидесяти метров высо-той дюнами. Справа – пресноводный залив, слева – море.
     Эту жуткую историю слышал я не от отца, а уже после его смерти, рассказал мне её его младший брат. Как-то отдыхали они в санатории, немного выпили, не спалось, и папа впервые поведал своему брату то, что не рассказывал мне, видимо боясь травмировать мою психику. Как вспоминал потом дядя, отец говорил и плакал…
     1945 год. Жуткие бои! Немцы отступают. Советские войска выбили их уже со всей территории, лишь Куршская коса, как западня, как мешок принимала отступавших, по-глощая их всё больше и больше. Десятки тысяч немцев заполонили песчаное побережье, ожидая, обещанные их командованием суда для эвакуации. Но никто не приходил к ним
на помощь: Германия истощила свои ресурсы. Их в плен то брать уже не имело смысла, да и не было никакой возможности! Тут и поступила команда – уничтожить! Советская авиация и артиллерия быстро-быстро выполнили приказ.

                Куршская коса. Снимок со спутника -

     Дальше надо было зачищать территорию. Вот и организовали энкавэдешники для этого спецкоманды. В одну из таких команд включили и отца, в то время двадцатиоднолетнего парня. Проинструктировали, выдали спецмешки. Предупредили, что присваивать нельзя ничего: после завершения операции будет досмотр, солдаты и офицеры подписались о неразглашении увиденного и услышанного, и высадили их на Куршскую косу. А там… там – АД! Любознательный читатель, десятки тысяч убитых! Это, в буквальном смысле, – горы тел. Это множество оторванных конечностей, разбитых голов, это – море крови. Песок был красный от крови. Нужно было собирать оружие, документы, нагрудные знаки, ордена и медали, личные жетоны, личные вещи.

- На знаках на каждой половинке была набита Надпись «Немецкие   Имперские Сухопутные Войска» (Deutsches Reichsheer), а над ней личный номер владельца в списках рейхсвера. Позже, при мобилизации вермахта, в сентябре 1939 г. на лицевой стороне жетона над надписью набивали сокращённое наименование  воинской  части  и  порядковый  номер знаков в списках их выдачи владельцам.
Представляете, надо было переворачивать и сдвигать трупы и части тел, залезать в карма-ны их мундиров, снимать с шеи и отстёгивать от гимнастёрок… И повторяю, делали эту жуткую работу молодые парни, как тут не надорвать психику... Собранное, солдаты сдали командирам, уж как сортировалось всё далее, куда что пошло отец, конечно же не знал. Наверное энкавэдешники половину личных вещей да наград растащили… Какой-то солдат спрятал в голенище сапога золотые карманные часы, снятые им с убитого офицера, так его тут же перед строем расстреляли за мародёрство.
    Узнав об этом, я стал смотреть материал о Куршской косе в интернете: нет, о сём эпи-зоде Войны не было ни слова. Я разговаривал с ветеранами – никто ничего не знал. Я спрашивал у историков – никто ничего не слышал…
     Теперь, по прошествии шестидесяти лет, немцы платят большие деньги, десятки тысяч долларов, за личные жетоны, погибших в боях родственников, дабы узнать о месте их ги-бели. А Куршская коса – объект закрытый.   

                Учителя

     Нет, не школьные учителя, хотя о некоторых я вспоминаю с большой теплотой, а учи-теля “по жизни”. “По ним” я мерил свои поступки, с ними я советовался, сначала, что называется наяву, а после их ухода – мысленно. Это добрые и честные люди. Ко всему прочему, они умны, любознательны. Это были высокообразованные и творческие люди.
 
                Алексей Иванович Кетов
     Мальчик родился в 1923 году. Родители нарекли его Алексеем. Место рождения и дет-ство – старинный русский город Александров.
     Летом две тысячи шестого года я пригласил Наташу – племянницу Алексея Ивановича Кетова съездить со мной в Александров, показать дом, в котором он родился. Да, я увидел домик, где родился и жил дядя Лёша, так я называл Алексея Ивановича, с самого что ни на есть раннего своего детства.

Домик в Александрове, в котором прошло детство Кетова -            

- Алексей Иванович Кетов у стены можайского собора. Фотография.
               1958г.

     В 1949 году, отец, получивший направление после окончания Московской юридической школы в Можайск, в городском народном суде познакомился с судьёй первого участка Кетовым Алексеем Ивановичем. Алексей Иванович – инвалид Войны, работал судьёй в Можайске всего год. Они подружились.
     Дядя Лёша Кетов был свидетелем моего "появления на свет", взросления. Он был ху-дожником "от бога"; да и то, – наследственное: его отец работал архитектором-строителем в таких старинных городах Подмосковья, как Сергиев Посад, Александров. Иван Кетов прекрасно рисовал, не помню уже, наверное, но, по словам Алексея Ивановича, был бли-зок к кругу Крамского, а может быть даже состоял в Товариществе передвижных выста-вок. Сохранились его прекрасные этюды, они буквально "перед глазами": Волга с доброт-ными могучими судами, берегами, поросшими лесом... Побывал я с дядей Лёшей на от-крытии многих персональных выставок, знаю, наверное, подавляющее большинство, а их несколько сотен, его работ. Но вернисаж в Загорском историко-художественном музее, приятно удивил меня: сохранились портреты боевых друзей, написанные лейтенантом-артиллеристом Алексеем Кетовым в перерывах между боями на передовой. Бумага по-желтела, карандаш поблёк, но чувства, переживания людей отображены прекрасно и со-хранены, теперь уже, надолго... 
     Алексей Иванович работал на разных ответственных должностях в Москве и занят на работе был, что называется "с утра до вечера и без выходных", поэтому его нечастые при-езды, в очень любимый им град Можай, стали настоящими праздниками для нас. В моей памяти Алексей Иванович не инструктор ЦК КПСС, не член Верховного суда РСФСР и не заместитель начальника Политуправления МВД СССР, а Художник! В эти дни Кетовы останавливались у нас дома. Сколько знаю Кетова, никогда никуда без этюдника не выез-жал: будь-то командировка, отпускная поездка или просто посещение друзей. Набросав эскиз этюда на пленэре, он всегда дорабатывал его дома. Для меня было интересно ходить с художником по окрестностям города, по его, мощёным камнем, улочкам; носить этот волшебный этюдник... Однажды, видя моё увлечение, дядя Лёша подарил мне маленький этюдник, несколько тюбиков краски, пару беличьих кисточек, кусочки картона. И я начал рисовать... На палитру выдавливал немного краски, брал свои кисточки и начиналось дей-ство: я творил!  Это впервые испытанное мною чувство – творчество! Оно сродни любви, по впечатлениям и эмоциям. Будучи у нас в гостях, Алексей Иванович с моими родителя-ми уходили вечерами к кому-то "на чашку чая" или просто погулять вечерком по старым, практически деревенским улочкам древнего Можая. В это время я, каюсь и прошу у Алек-сея Ивановича заочно прощения, открывал большой этюдник мастера и впитывал аромат масляных красок, лаков, растворителей... До сих пор я помню и люблю эти запахи. Этот этюдник был для меня вроде как сказочный волшебный ларец, открывая который, я словно погружался в другой малознакомый, но захватывающе таинственный мир. Этюдник был слегка испачкан краской, а под палитрой в набольшем отделении навалом лежали тюбики с краской, я помню их названия: сажа газовая, белила цинковые, да ещё белила свинцовые, умбра, сиена жжёная, ультрамарин, охра, киноварь, крапплак... Такие интересные названия, они были непонятны мне тогда, а потому и загадочны. Отвинтив крепко зажатую крышечку небольшого тюбика, я видел ярко-оранжевый блестящий зрачок, кото-рый словно смотрел на меня... Зачаровывал запах красок, на всю жизнь сохранившийся в моей памяти, но восхищал также чистый цвет красок в тюбиках и только что выдавленных на палитру. Чуть-чуть краски я выдавливал на свою маленькую палитру, ну разве что  са-мую малость. Рассматривал его этюды..., они размещались в крышке этюдника. Я знал наверное – их нельзя трогать, потому что краска не высохла и неосторожное движение могло нарушить созданное с таким трудом. В длинном отделении, вроде пинала, отдыхали от творческого труда десять-двенадцать больших и маленьких кистей. Перебирал колон-ковые, беличьи, барсучьи кисти... длинные и короткие, с широкой лопаточкой ворса и округлые с эдаким, залихватски закрученным, кончиком. А ещё в этюднике-ларце под ис-пачканными краской тряпочками покоились два плоских флакона, один с растворителем, другой с разбавителем. И их запах мне очень нравился. Этюдник дяди Лёши был для меня как походный иконостас для паломника. Щемяще-приятные воспоминания детства.
    На пленэрных этюдах Алексей Иванович садился на раскладной стульчик или вставал перед этюдником, будто архипастырь пред Престолом и священнодействовал. Кистью, легко касаясь картона или холста, нейтральной блеклой краской наносил абрис чего-то, что мне было совсем ещё не ясно... Пройдёт какое-то времечко, прежде чем я пойму за-думку художника и манеру воспроизведения или перевода натурного вида на основу. Ка-кие-то плавные линии превращаются в дальнюю кромку леса, русло реки, а другие резкие в стену дома, в деревья, короткие – в фигуру старушки, а чёрточки в летящих птиц... Я всегда с восхищением наблюдал, как он рисует: как тиснёный белый лист художественно-го картона, постепенно преобразуется. На нём появляется вначале что-то непонятное – цветовые пятна, затем они приобретают знакомые очертания зданий, деревьев, улиц, а в последствии как бы переносятся из реальной жизни на этот клочок картона, воплощаясь из видения в нечто реальное, которое можно потрогать и даже испачкаться, унести с собой, повесить на стенку. Помню, неоднократно появлявшийся у меня, внутренний протест: гос-поди, да зачем же он рисует эти линии, а здесь мазок этой краской совсем не к месту; ан нет, именно к месту и только такой мазок: замысел-то в голове у художника, поэтому пока не увидишь результат – эскиз, этюд, не понимаешь окончательной степени восприятия автором отображаемого.
     Писал Кетов в свободной манере: резкие, часто пастозные мазки. Подправлял большим пальцем и мастихином, вытирая испачканные руки о тряпочки, но и о полы клетчатой ру-башки. Час пролетел незаметно: на крышке этюдника, выполнявшего роль мольберта, как же, раскладывается, да ещё приподнимается на треноге, сияет первозданной свежестью пейзаж. Бывало и так: придя домой, дядя Лёша вынимал один из только что написанных этюдов, и дарил его мне, сей многоцветный кадрик, запечатлевший растянувшееся на час мгновение. Счастью моему мальчишескому не было тогда предела! Любимые его цвета? Нет, даже не могу припомнить и выделить: и коричневая гамма, и сине-голубая, и ярко-красные оттенки чистой киновари, и песочно-бежевая... Какой стиль? – Реализм. Жанр? – Пейзаж. Все эскизы, этюды писаны им на пленэре. Очень любил Можайск! Однако, не менее и Сергиев Посад, и Александров. Я жутко ревновал его к другим городам, мне по-чему-то хотелось, чтобы он рисовал только этот родной мой город, а Алексей Иванович писал Вильнюс, Калмыкию, Самарканд... Его почерк узнаваем, бывало так: вхожу в му-зейный зал Подмосковного города, вижу картины, одна из них особо привлекает внима-ние, я говорю спутнице – это Кетов. Подходим ближе, читаем этикетку, точно он!
    А сколько статей опубликовал он в местной можайской газете, посвящённых истории города, всегда сопровождая текст своими рисунками. Право слово: он воспел этот малень-кий, незаслуженно забытый, древний, когда-то пограничный городок, некогда центр удельного княжества. Любимая тема – Никольский собор! Кетов писал Никольский собор во все времена года, во все времена суток, в любую погоду, со всех ракурсов.
     Алексей Иванович получил официальное признание художественной общественности: ему присвоено звание "Заслуженный деятель искусств Калмыкии". Почему этой респуб-лики? Воевал он там, получил там же ранение. Впоследствии приезжал в Калмыкию, пи-сал этюды и организовывал выставки. Я вспоминаю, он гордился присвоенным ему звани-ем, а почему нет? У Алексея Ивановича есть прекрасная серия из пяти этюдов, отобража-ющих степную жизнь калмыков. Жёлтые пески, голубое небо, белые саманные домики, верблюды... Очень нравятся мне эти окошки в незнакомую мне жизнь незнакомых мне людей. Кстати, по колориту этюды очень похожи на пейзажи Верещагина В.В.
     В московской квартире художника побывали многие тогдашние знаменитости, среди них известные карикатуристы Абрамов, Куприянов, Крылов, Соколов; художник Радимов, скульптор Вучетич. По словам самого хозяина квартиры, он не преследовал такой цели – собрать произведения известных художников, однако подаренные ими этюды, хранил и вывешивал на самые видные участки стен.
     Кетов обладал острым чувством юмора, а талант рассказчика, делал беседы с ним необычайно интересными. Уж очень необычна история приобретения Алексеем Иванови-чем пейзажа академика живописи И.Э.Грабаря. Однажды гостил Кетов у вдовы Грабаря (как он говорил – молочницы из Хотькова), не просто гулял по окрестностям, а писал этюды – работал, он не мог сидеть на лавке без дела. Для него отдых, это занятие люби-мым делом.  В одном из подсобных помещений деревенского дома, дядя Лёша обратил внимание на ведро с огурцами, стоявшее на каком-то, потемневшем от времени, пейзаже... Снял ведро, вгляделся... Ба-а-а, да это же, Грабарь...!  – "Матрёна, дай мне этот пейзаж!" – "Бери, только подставочку-то мне сделай другую"... Вот так и появился этот прекрасный зимний пейзаж известного художника, академика, искусствоведа в квартире Алексея Ива-новича.
     Всё, чем увлекался Алексей Иванович, он делал основательно, отдавая без остатка и силы и свободное время, творческую энергию, неиссякаемую фантазию. Начал снимать кинофильмы: так не просто мотал плёнку, а "делал настоящее кино". Монтаж, мультипли-кация, вставки-иллюстрации, поясняющие тексты и прочее и прочее. Вдруг, да нет, на са-мом деле, конечно не вдруг, Кетов "загорелся" писать книгу о Можайске. Как тот монах при свете свечи, написал каждую буковку, чёрную простую и киноварную заглавную, нарисовал заставки, иллюстрации и всё это в древнерусском стиле, да ещё настоящим уставом! Год корпел над этим, истинно – произведением искусства.
     Мне, как антиквару, запомнился один из рассказов Кетова, поведанный им году в девя-носто четвёртом - девяносто пятом... Сидим мы в мастерской художника, предоставленной можайским горсоветом, чаёк попиваем. Разговоры ведём об искусстве. Среди прочих ис-торий, он и поведал мне такую... Уже и не припомню, каким-таким образом оказался Алексей Иванович в лесной глухомани в полузаброженном старинном сельце, что далеко-вато и от Можая. Стояла в селе небольшая восемнадцатого века рубленая церквушка. В этой позабытой всеми святыми церкви стояли прислонённые к стене шесть храмовых скульптур. Высота их была им определена, что называется "на глаз" – метр двадцать - метр сорок сантиметров. Они вырезаны из дерева, покрыты левкасом и раскрашены. Алексей Иванович изумился, поскольку явление настолько редкое и неожиданное: такие скульпту-ры среди дебрей... С другой стороны, я думаю, что только среди дебрей и могли сохраниться резные скульптуры, поелику православная церковь не приветствует скульп-турные изображения святых. Почему не вывез тогда он сии скульптуры я, откровенно го-воря, не помню. – "Дядя Лёша, поехали, выкупим, каждому по три, поделим?!" – "Туда не проехать сейчас, дороги "раскисли"" – "А когда подсохнет?" – "Разве что в сухую погоду, да и то, нанять надо подводу с лошадью". На том в тот раз и порешили. Я вспоминал об этом, но было всё как-то не досуг... Жутко жалею, что не съездили тогда мы в сельцо за скульптурами... 
    Много общался мой наставник, таковым я его считаю, с людьми в различных ситуациях: в командировках, на этюдах и собрал в своих тетрадях большое количество своеобычных историй, доверительно рассказанных ему знакомыми и случайно-встреченными людьми. Сесть бы, да и поработать с этими записями, опубликовать... Трагически оборвалась жизнь художника Кетова Алексея Ивановича в ноябре 1998 года.
   
        Кетов А.И. Абрамцево. Васнецовская избушка, картон, масло. 1988г.
   
     Этот небольшой этюд мне подарили дочери и внук моего любимого дяди Лёши. За что я им очень признателен.
     Рассказ о художнике всегда должен сопровождаться показом его картин. Я их и пред-ставляю на ваш суд, любознательный читатель.

Кетов А.И., Вечерний Можайск. Холст, масло, 1980.

Кетов А.И., Можайск. Лужецкий монастырь, XVI-XVIII в.в.. Холст, масло,
 
Кетов А.И., Можайское море, картон, масло

                Александра Захаровна Каценеленбаум
     Несколько первых лет после окончания лесотехнического института в 1972 году, я ра-ботал младшим научным сотрудником в одном из отраслевых институтов экономики. По-сле очередной общеинститутской структурной реорганизации, в наш отдел – ведущий и самый многочисленный, с должности заведующего отделом пришла работать старшим научным сотрудником кандидат экономических наук Александра Захаровна Каценелен-баум. Благородная внешность, высокое образование, ясный ум, широчайшая культура и эрудиция, но важнее всего – доброта и сострадание, дают мне, по прошествии многих лет, право причислить эту женщину к немногочисленному сонму истинно интеллигентных людей. Нет-нет, не к той пресловутой "прослойке", обозванной так и яро уничтожавшейся, по ленинскому, а потом и по сталинскому "ату", коммунистами, а именно к немногочис-ленной плеяде почитаемых и уважаемых честными людьми. Возьму на себя смелость, а, впрочем, почему смелость, – это моё мнение, и назову некоторые имена из этой уважаемой когорты: Андрей Сахаров, Зиновий Гердт, Дмитрий Лихачёв, Анна Ахматова, Мстислав Ростропович, Алексей Баталов, Марина Цветаева, Вячеслав Тихонов... Об Анне Ах-матовой я знаю исключительно по стихам и воспоминаниям её современников, по опуб-ликованным фотографиям и живописным портретам, но мне представляется, что Алек-сандра Захаровна внешне очень похожа на великую поэтессу статью, гордостью, а также независимостью и благородством.
     Впоследствии, когда я работал над диссертацией, Александра Захаровна, будучи уже на пенсии, по моей просьбе помогала мне как неофициальный рецензент. Помощь её была необыкновенно значительной и действенной, советы и рекомендации очень полезными. Говорю без ложного пафоса: благодарю судьбу за то, что она познакомила меня с этой удивительной женщиной. Её отец – знаменитый в России финансист-экономист, в раннее советское время входивший в Правление Госбанка страны (так называемое "ленинское" Правление во главе с Пятаковым), профессор – Захар Соломонович Каценеленбаум. Под-пись профессора стоит на бумажных червонцах и рублях – государственных банковских билетах двадцатых годов, рядом с факсимиле Пятакова, Шера, Шейнмана, Хрущова, Ма-нуилова. Подпись красивая и запоминающаяся: дочь переняла отцовскую каллиграфию и её подпись я сразу воспроизвожу в памяти, как только разглядываю красивые денежные знаки тех лет, подписанные уважаемым профессором. Несколько купюр я храню в своей коллекции.

- В нижней части, среди подписей чле- нов Правления Госбанка РСФСР, под- пись профессора Захария Со-ломоновича Каценеленбаума    

    По учебникам профессора Каце- неленбаума З.С. до сих пор учатся студенты эконо-мических, фина- нсовых, кредитных специальностей университетов. Несколько десятков книг написано этим талантливым экономистом! Наиболее известные – "Золото", "Финансы", "Учение о деньгах и кредите". Кстати, с началом российской перестройки в западных странах, в частности в Англии, стали переиздавать его произведения. Это несо-мненно говорит об актуальности его трудов сегодня. Дочь учёного показывала мне книги, изданные в Кембридже! Ничего себе? И только позже его работы стали переиздавать в России. 
     Частенько за чашечкой чая, Александра Захаровна рассказывала мне о своей семье, больше об отце, которого она помнит, безмерно любит и уважает. История, по своему, трагична: отца, конечно же арестовали, настал-таки момент, который был всегда ожидаем, но застигал врасплох. Отсидел знаменитый профессор что называется "от звонка до звонка", десять долгих лет...

Александра Захаровна Каценеленбаум. Фотографию я сделал на праздновании её девяностодвухлетия -

     Семья была, по тем временам, состоятельная и у Александры Захаровны сохранились семейные, теперь уже антикварные вещи: каретные часы с мелодичным боем; полное со-брание (87 томов) энциклопедического словаря "Брокгауз и Ефрон", шикарные альбомы – старинные издания; столовое серебро; хрустальные с серебром графины; серебряные шка-тулки, кошелёчки с разноцветными эмалями; бронзовые подсвечники и скульптуры. Со-хранились также золотые советские червонцы, чеканка которых производилась при уча-стии профессора Каценеленбаума. Мне не изменяет память: она показывала крайне редкий червонец 1925 года!
     К сожалению, пожилая уже женщина, болеет, нужны лекарства. На скудную пенсию их не купишь, вот и обращалась она ко мне с просьбой продать кое-что из старины. Несколь-ко раз я помогал ей в этом, реализовав на Вернисаже и знакомым коллекционерам в ос-новном столовое серебро.   
     Как хочется посидеть опять с ней за столом, с пренепременным чаем и поболтать о жизни... Звоню ежегодно в день её рождения и в Новый год, поздравляю, справляюсь о здоровье, как-никак – годы... в ответ слышу такой знакомый хрипловатый голос, оптимизм и женское кокетство, присущие этой милой женщине не исчезли с годами, нет. Это радует. ……
     Умерла Александра Захаровна Каценеленбаум летом 2008 года.

                Хождение в народ

     Так называл я свои выезды и походы с рюкзачком за старыми вещами, за антиквариа-том. Поначалу ездил на перекладных, позже на своём автомобиле. Было это в свободное от работы время: по выходным, в период отпусков, в командировках, во время сельхозработ в Подмосковье. А ведь долго длился этот период походов за антиквариатом – чуть меньше двадцати лет! Наиболее запомнившиеся и примечательные эпизоды.

                Пушечка
     Произошло это памятное для меня событие, году эдак... в семьдесят четвёртом, а то в семьдесят пятом. Командировка от научно-исследовательского института экономики в Эстонию была плодотворной: материал собран в необходимом объёме, переговоры прове-дены, соглашение достигнуто, докладная записка и отчёт о командировке составлены. Можно отдохнуть: я всегда оставлял время для знакомства с городом, музеями. Вечерами я прогуливался по историческим местам Ванна Таллинна, осматривал архитектурные до-стопримечательности, слушал концерты органной музыки. Знал те городские старинные закоулки, которые не были известны даже старожилам. Ну не интересовались многие из них историей, не увлекались искусством, в конце концов по-настоящему не любили свой прекрасный уникальный город. А я любил Таллинн и буду любить, как люблю Москву, Можайск, Питер, Вильнюс, Ригу, Львов, Киев, Суздаль, Ростов-Великий, Ярославль, Нижний Новгород, Новгород Великий, Краков, Прагу, Варшаву, Иерусалим, Лондон, Ве-нецию, Сиену, Тель-Авив, Флоренцию и многие-многие города в которых побывал и ко-торые обошёл пешком. Эти города мои, назависимо от того, в каком государстве они находятся.
     Гуляя однажды вечером по таллиннскому Вышгороду, я любовался старинными, с ост-роконечными черепичными крышами, пятнадцатого-семнадцатого веков, домами, фасады которых выходят на узкие, мощёные камнем, улочки. Любознательный взор выхватывал малейшие интересные для меня детали: надпись на здании; год постройки, обычно рель-ефно выделяющийся на фронтоне под крышей; скульптурные детали и архитектурные украшения; табличку, рассказывающую одиноким экскурсантам об истории данного со-оружения; резной деревянный крест, помещённый в нише над городскими воротами; ста-ринные часы на городской ратуше...
     Небольшие ворота, ведшие во двор одного из жилых домов были открыты настежь. Дворик, местами поросший чахлой травой, местами вытоптанный – с земляными пропле-шинами, и везде усеянный куриным помётом; мотоцикл стоял  с  разобранным  мотором,   детали его разложены   на расстеленной  рядом   тряпочке. В центре дворика валялась пу-шечка... Да так это было обыденно, ровно ведро стояло на краю колодца, или топор лежал на лавке... Пушечка   выделялась среди дворового хлама. Да, почему я называю это огне-стрель- ное   оружие   "пушечкой", а не"пушкой"? Маленькая она была: всего-то метр в длину, а наибольший диаметр в казённой части не превышал двадцати сантиметров.   
     Я вошёл в ворота, присел рядом с пушечкой, стал внимательно её разглядывать: брон-зовая, покрыта тёмной плотной патиной, лишь по краям выступающих деталей патина стёрта и тускло блестит желтоватая бронза. Семнадцатый век! Прекрасное литьё: ручки-упоры украшены рельефными изображениями зверей, переплетающихся растений. На ту-лове, у казённой части, горельефно исполненные львиные головы, украшен также ствол. Легенда, опоясывающая по всей окружности в три строки ствол, написана, видимо, на шведском языке, а может быть на каком-то другом из скандинавских. На пушечке были вмятины, процарапанные риски, но в целом сохранность хорошая. Хозяин так любил и хранил эту драгоценную раритетную пушечку, что большие гвозди распрямлял только на ней! Кучка ожидающих своей участи кривых ржавых гвоздей лежала на щербатой пло-щадке, выбитой от этого на тулове. Я приподнял бронзовое чудо за край ствола… килог-
раммов пятьдесят, вряд ли больше.   

Возможно во дворе этого дома я увидел Пушечку -

     Огладил тулово, смахнул грязь и протёр, валявшейся рядом тря- пкой, – теперь предстала она предо мною во всей своей красе! Вот и мысли появились разные: представлять начал, фантазировать, пытаясь  реконструировать историю её жизни...  Родилась пушечка, то бишь была отлита, возможно, в каком-то германском герцогстве, а может быть в одной из скандинавских стран, но, что несомненно, – мастером высокого класса! Вполне возможно, что пушечка то – местная, отлитая на ревельском пушечном дворе, ежели таковой уже был здесь в семнадцатом столетии.
- Ревель, Пушечный двор.
  Старое фото, около 1900 г.
 
А потом началась её служба... Не стреляла ли она по российским войскам в 1709 году под Полтавой? Немного ранее, стремительно выплёвывая огненную картечь, внесла свою лепту в разгром русских войск под Нарвой? Ну, действительно, не украшала ведь она постоянно герцогские покои и дворцовый мощёный двор? Не исключаю также вариант дарения этой красавицы немецким герцогом – польскому королю, шведским королём – российскому царю. А может быть пленил её российский генерал, разбив шведский аван-гард...?
     Право, была бы тогда возможность унести и увезти её домой, унёс бы и вывез. Да не считал бы это кражей, а только изъятием с целью сохранения. "Рачительному" хозяину взамен принёс бы что-то каменное или металлическое для работы с гвоздями. Ну не было у меня тогда возможности освободить прекрасную бронзовую пушечку из вражеского плена!... 

                Клад
     Как-то просматривал я набор открыток по истории и архитектуре города Мытищи, купленный мною накануне. Село Тайнинское (ранее носившее название – Тонинское) древнее, упоминавшееся ещё с середины XV века. В селе располагался второй на пути из Москвы в Троице-Сергиеву Лавру, царский загородный путевой дворец. Дворец был де-ревянный, сгорел в середине XIX столетия. А вот и знаменитый, удивительный по красоте храм Благовещения в селе Тайнинское, построенный во второй половине семнадцатого века в стиле московского барокко. По утверждению специалистов, да у меня и у самого есть глаза и понимание, двухвсходное с косящатыми арками храмовое крыльцо – самое великолепное из церковных лестниц. На верхней площадке крыльца, справа под аркой ви-сят небольшие колокола.
- Старинное фото храма в селе Тайнинское, середина XIX века. Справа под
  шатёрчиком в арочке видны старинные колокола.

     Это был период моего увлечения бронзой и в том числе колоколами. Я буквально сорвался с места... По Новомытищинскому проспекту, мимо нашего дома, пролегал маршрут  автобуса "2", который  идёт в село, там была его конечная остановка у продовольственно-промтоварного сельмага. А вот теперь, не торопясь к… Храму. К нему же нельзя подбежать, к нему надо неторопливо и степенно подойти… Обхожу его с юга, поворачиваю направо, крыльцо…Гм-м-м, а где колокола? В этот день я обошёл не менее десятка домов, везде расспрашивал о колоколах, но тщетно – никто ничего о них не знал. Старики помнят только то, что однажды утром, приехала бригада мужиков и, без лишних слов и разговоров с местными, они сняли колокола и увезли... Всё! Было это ещё до Войны, да кому они тогда были нужны? Выжить бы самим-то...
     Зашёл я в один из домов на широкой улице села, невдалеке от речки Яуза. На крылечке сидела старуха лет восьмидесяти, а может и поболе... Однако разговорчивая, словоохот-ливая, не растерявшая за долгие годы жизни ни чувства юмора, ни пытливости ума и со-хранившая память. Разговорились, вначале казалось, что выясню про колокола, да на том и завершу беседу с бабулькой. Ан нет, затянулся разговор... Видно нравилось ей разгова-ривать и рассказывать о былом: благо слушал я с необыкновенным и пристальным внима-нием. Мне действительно было жутко интересно! Так вот что она мне рассказала в тот раз. 
     Пятидесятые годы... Это сейчас Яуза – грязнейшая из малых рек России, а в то время в ней полоскали бельё жительницы села. Было такое излюбленное местечко и у моей новой знакомой: мосток – не мосток, так удобный деревянный настил, на пядь возвышавшийся в бережке над водой. Он был всегда, во всяком случае, не только она, но и мать женщины полоскали бельё, вставая на него. То лето было  необыкновенно жаркое и речка обмелела. Яуза, когда-то в этом месте судоходная (XIV-XVв.в.), превратилась в мелкий ручей. Бельё полоскать стало неудобно: уровень воды понизился сантиметров на двадцать. Встав на колени и наклонившись, женщина увидела бронзовую ручку, ранее скрывавшуюся в земле берегового пригорка. Тётка, углядев её, попыталась потянуть за ручку: не тут-то было. Как в той сказке про репку, побежала за мужем. Работал сей сельчанин путейцем на местном участке Ярославской железной дороги. Здоровым он не был, но крепкий, привыкший к физическому труду. Однако и ему оказалось не под силу выдернуть ручку, как выяснилось, принадлежавшую сундуку. Сгоняла тётка за ломом. Провозившись не менее получаса, вытянули сундук из плотного ила. Тяжеленный... Окован просечным, когда-то воронёным, железом, но к тому времени значительно проржавевшим. Доски дубовые, за столетия ставшие морёными.
     Всё это рассмотрели потом, но в тот момент нужно было подумать, как доставить сие нежданное обретение домой... Старались как потише, но вот и бабки сельские на пригорке над речкой встали, да шепчутся; детишки соседские – те побойчее,  спустились с бережка, да совсем близёхонько подошли. Благо сумерки наступили... Привезли тележку, в которой в двух бидонах возили воду с колодца, на неё и взвалили сундук. С неимоверными усили-ями, по словам рассказчицы, втянули тележку на возвышавшийся берег и повезли, даро-ванное случаем, к  д-о-м-у. Быстрее, быстрее...
     Вкатив тележку с сундуком во двор, защёлкнули щеколду и обмыли грязный сундук. С последними силами втащили его в дом. За всё это время не проронили ни слова, в доме почему-то разговаривали шёпотом, хотя никто их слышать, конечно же, не мог. Да и руки у обоих дрожали: помог лишь стаканчик самогонки. Согрел и успокоил... По воспомина-ниям бабки, сундук был небольшим: сантиметров восемьдесят в длину, а в высоту и в ши-рину одинаков – примерно полметра. Вот незадача – его крышка была закрыта на внут-ренний замок, а ключа, естественно не было: не позаботился тот, кто зарыл его в земле. С трудом, провозившись никак не менее получаса с замком: жалко было уродовать сундук, сбивая крышку; мужик, отчаявшись, всё-таки сбил замок и открыл крышку сундука.
     Внутри он был обит, тёмно-красной тиснёной с золотом, кожей. Внизу лежали туеса из плотно пригнанных полосок бересты. В светло-серую холстину что-то завёрнуто... По-спешно начали осмотр. Муж схватил лежавший сверху большой свёрток, но холст рас-крылся и из него посыпались на пол старинные грамоты. Всего их было девять: бумага желтоватая, плотная; на некоторых свитках красные сургучные большие печати, на других вислые свинцовые. Развернув одну из них, преодолевая упругую твёрдость старинного пергамента, супруги увидели красивейший текст. Рассказывая об этом, бабушка отмечала красоту витиеватых букв, а особенно запомнились ей необыкновенно большие, написан-ные киноварью заглавные буквы! Прочесть текст шестнадцатого века, а может быть и бо-лее ранних столетий, естественно, ни женщина, ни её муж не смогли, узнали лишь не-сколько букв. Другие свитки они даже не раскатывали: уж очень хотелось посмотреть что там в туесах.
     В берестяной коробке, той, что побольше, лежали крупные серебряные монеты. Ба-бушка помнит – талеры. Всего их было 58. В другом туеске множество золотых колец, перстней с камнями, несколько разного размера золотых медалей с дырочками, два-три золотых нательных крестика с эмалями и алмазами.

- Золотая наградная офицерская медаль XVII столетия.

Серебряные: Йоахимсталлер 1525 года и  Австрийский  талер  эрцгерцога  Ле- опольда 1632 года. -

Наверное, те монеты и медали были аналогичны представленным.

     Расспрашивая женщину, приходилось буквально "вытягивать из неё" подробности: ей казалось что-либо несущественным, а мне это было наиболее важно. Что-то она не пом-нила и я задавал наводящие вопросы, предлагал сравнение с чем-либо хорошо ей знако-мым... Так и велась долгая беседа.
     Ещё в сундуке была большая книга. "Насколько большая?" – спросил я. "Ну как сиденье табуретки" – указала хозяйка на табурет, сколоченный её мужем. Обложки книги из чеканного серебра, к тому же позолоченного и с камнями. Камни не были огранены, а как сказала бабушка – как булыжнички, но полированные, красивые, разного цвета и размера. Книга очень тяжёлая. Уже позже, на другой и в последующие дни обладания кладом, хо-зяева рассматривали её, и довольно подробно. Это было интереснее, чем лицезрение гра-мот: в книге было множество цветных, прекрасно выполненных иллюстраций. Текст чи-тать они не могли, но "картинки" разглядывали подолгу и с удовольствием. –"А что же за книга? Какое название?" – "Да не помню я, и читать-то мы не могли старую азбуку. Кар-тинки военные: какие-то сражения...". В холстинную тряпицу был завёрнут изумительный по красоте кинжал. В золотых ножнах, с золотой рукояткой. Женщина восторгалась его красотой и говорила, что он весь был усыпан драгоценными каменьями, особенно много было камней светло-голубого цвета (бирюза?). Долго не могли они вытащить клинок из ножен; исчертыхался хозяин, но, вдруг, случайно нажал на какую-то кнопочку, что-то щёлкнуло и клинок плавно вышел из ножен. Лезвие было чистое и "в синеву отдавало", глубокая канавка  по всей длине. "Маленькие шарики и кручёная проволочка" (зернь и скань) придавали красоту гладкому золотому основанию.

Восточный кинжал и ножны - парадное холодное оружие. Восток, XVII век. Булатная сталь, золото, серебро, эмаль, драгоценные камни. Тот кинжал выглядел, по-видимому, также.

     В другой тряпице был большой пистолет, длиной примерно полметра. Рукоять под не-большим углом к стволовой части, а на её конце большой шар. Ложе из дерева тёмно-коричневого цвета. Золотые гравированные пластины занимали большую часть площади пистолета. Как и кинжал, пистолет был украшен зернью и сканью. Несколько вставок из резной слоновой кости.
     Судя по описаниям женщины, кинжал и пистолет изготовлены в конце шестнадцатого столетия. Кинжал мог быть сделан в Персии – это наиболее вероятный вариант, но не ис-ключаю и Россию, Турцию. Пистолет, скорее всего, изготовлен в Германии.
     В отдельную тряпицу была завёрнута пороховница, обтянутая тиснёной кожей. Крышка и низ пороховницы из серебра с чеканными изображениями животных. То, что этот предмет – пороховница, супруги узнали лишь два месяца позже, предполагая ранее, что это фляжка.
     Что делать с найденным? Не знали, понимая, однако, что найденный клад нужно сдать государству, а потому притихли, затаились и лишь иногда по вечерам, задёрнув занавески на окнах, заперев на все запоры все двери, рассматривали дарованное случаем богатство. Очищали от плесени, ржавчины; высушивали и проветривали.  Как ни старались, не полу-чилось: сельчане, встречая их, постоянно спрашивали – "Говорят чего-то нашли вы? Чего нашли? Покажи". Вначале отнекивались, ну а затем просто перестали разговаривать, мол-ча проходили мимо. Надо сказать, что на этом столь знаменитом историческом месте, ра-нее находили много монет, старинных предметов, обнаруживали захоронения утопленных в болотных трясинах, по приказаниям Ивана Грозного и его приспешников, людей. Нахо-дили и клады: вот до Войны нашли кувшин с мелкими серебряными монетками (чешуй-ками)... Убоявшись возможного изъятия клада "органами", муж с женой, так на случай, спрятали сорок таллеров, два золотых крестика, да две золотые медали – одну, диаметром сантиметра два, а вторую в два раза поболее.
     Принятые меры, как оказалось, не были напрасны: однажды под вечер в  дверь калитки постучали. Муж открыл, в комнату прошли двое и показали удостоверения. Конечно же не рассмотрели они ни имён, ни фамилий, ни званий. Когда руки-ноги дрожат, когда головы не соображают, хочется чтобы побыстрее исчезли эти серьёзные, столь немилосердные люди. Одна мысль всё же была: лучше отдать самим, чем при обыске изымут клад, спря-танную его часть, да и посадят на длительный срок. Из подпола мужик, с помощью при-езжих, достал сундук, поставили его на стол. Хозяйка вспоминает, что вид у него был та-кой обречённый... Ну а пришельцы стали описывать содержимое сундука. Длилось это в течение двух часов, поскольку считали, измеряли, записывали, вели неспешный допрос. Неоднократно возвращались к вопросу о том, всё ли предъявили для осмотра и передачи "государству"...
     Слово государство я взял в кавычки, поскольку считаю, что шёл настоящий грабёж и мошенничество одновременно! При изъятии не было представителя финорганов, понятых. После описи не оставили ни одной бумаги с рассчётами-подсчётами, не дали расписку. При расставании было сказано только одно: "Позвоните по телефону (дали номер), вам скажут когда и куда следует явиться для дачи дальнейших показаний". Однажды они по-звонили, но никто не ответил. Тогда муж сказал: "Всё, нас обманули. Лучше молчать".
     Так и промолчали тридцать лет. Сестра мужа, работавшая в Москве по лимиту уже во-семь лет, нашла покупателя на утаённую часть клада. На вырученные деньги капитально отремонтировали старый, ещё дедом хозяйки построенный, дом.
     Спрашивал я у старой женщины, не осталось ли, случайно, чего? – "Н-е-е-т, что Ты, ми-лок"...
     Правдивость рассказанной истории не вызывала у меня сомнений. Вполне возможно сохранение достаточной сухости внутри сундука и целостности, заложенных в него, предметов при добротном его изготовлении: плотно пригнанных досках, внутренней ко-жаной обивке, а также некотором разбухании от влаги деревянных элементов конструк-ции. Но самое главное в том, что закладывался сундук не в воду реки, а в сухое место не-далеко от берега и благополучно пролежал под землёй десятилетия, пока вода изменивше-гося русла не подмыла место схрона и не обнажила заветную бронзовую ручку...
    Есть много вариантов, относительно владельцев схороненного клада. Это, во-первых, мог быть Лжедмитрий I (Григорий Отрепьев), по чьему распоряжению его спрятали; не исключено, что Лжедмитрий II (Тушинский вор), который позднее также стоял здесь ста-ном: слишком дорогие предметы, а особенно, видимо, ценные и необходимые грамоты, были в сундуке... Возможно, владельцем был кто-то из их ближайшего окружения: родо-витый боярин, переметнувшийся к польским ставленникам, польский пан из свиты ново-явленного царя, войсковой казначей...
    Надеюсь что все предметы этого, редкого по своей стоимости и исторической значимо-сти клада, сохранены; покоятся в различных частных коллекциях. Ну что сказать ещё? – Завидую их нынешним обладателям!

                Самовар с деньгами
     Село мне показалось благополучным.  Может быть потому, что солнышко светило, настроение было хорошее: перед заходом в это село, в соседних деревеньках приобрёл ин-тересные для меня, тогда, старинные вещи... Дом, к которому я подошёл, достаточно крепкий, высокое крыльцо, перед которым стояли кирзовые сапоги, валялись какие-то тряпки... На мой стук в дверь, вышла пожилая женщина. Процедура общения отработана мною за годы до мелочей: представление, краткое оглашение моих интересов, высказыва-ние просьб и предложений. Следует приглашение в дом.
     В избу, правда, бабуля не пригласила. Терраса была светлая и просторная, видимо здесь и протекала её летняя жизнь. На стене под стеклом висели старые послевоенные фо-тографии молодой женщины и молодого мужчины, хозяйки дома и её супруга. Мужчина, как и многие в то время, – во френче без погон, на груди награды: два ордена “Слава” вто-рой и третьей степени, орден "Отечественная война" второй степени, орден "Красная Звезда" и медали. В неспешном разговоре выяснилось, что да, действительно, на фотогра-фиях она и её муж, Василий. – "Хороший был человек, умер год назад" – “Кем же он был на Войне?” – “Старшина, разведчик” – "Бабушка, а награды сохранились?" – "Да, вот в коробочке". Из обшарпанного письменного стола, стоявшего у застеклённой стены веран-ды, она вынула деревянную коробочку, бережно положила на стол, открыла и достала ор-дена и медали. Разложила на столе. В коробочке были также удостоверения на награды. Осмотрел внимательно, – номера военного периода. – "Если хотите, я могу их купить..." Я назвал небольшую, но вполне объективную сумму. – "А чего ж не продать? Бери. Кому они теперь нужны?" Так в той же коробочке с удостоверениями я и забрал награды: это было первое моё приобретение старых наград, поэтому рад был несказанно.
     "А может быть у Вас есть ещё что-нибудь на продажу, из старенького?" – "Да что Ты хочешь-то, сынок, я и не знаю?". Я перечислил старушке что меня интересует, что я купил бы. – "Так есть! Самовар старый, но очень хороший. Щас, достану. Ты мне токмо под-могни чуток! Пойдём". И она подвела меня к чулану, который размещался в торце терра-сы. Помещение небольшое, тёмное, с широкими полками на противоположной, от входа, стене. На самой верхней полке – самовар,  как всегда гордый, пузатый с торчащим кран-тиком. Я снял его с полки и поставил на стол. Бабушка протёрла тряпочкой своего "Бата-шёва"  и дала старую простыню, чтобы его завернуть. Кра-са-вец! "Гранёная ваза", меда-лей не было, лишь фирменное клеймо – самовар был изготовлен по заказу. Так оно и было: хозяйка рассказала откуда у неё  это нагревательное чудо. – "Поместье рядышком, хозяева куда-то подевались, вот и разобрали сельчане их добро". Так-то!...
     Прежде чем завернуть самовар в  простыню, я снял крышку и заглянул внутрь: нет ли дыр? Нет, дыр не было. Но было нечто другое – свёрток! Я сразу понял что тут завёрнуто... "Бабушка! Я клад нашёл!" – "Ой, сынок, спасибо, те! А я, старая дура, запамятовала куда сховала. Искала, дак и не нашла, а ведь на похороны копила..."  Женщина развернула свёрток – небольшая пачка замусоленных советских купюр...
     Завернул самовар в простыню, запихал его в свой большой рюкзак и... на станцию, пять километров пёхом. Набитый доверху рюкзак тёрся и бился о спину, ударяя самоварными ручками, носиком; позвякивали медные кресты и лампадки; приятно давила на спину вы-пуклыми углами и шпонками старая икона...    

                Чёрные ложки                Мои походы за, не могу назвать, "антиквариатом", старьём только-только начались, вот и не было ни опыта общения с крестьянами ни денег для покупки у них дорогих старин-ных предметов.
     Бабье лето.
     Самая обычная среднерусская подмосковная деревенька, неподалёку от Серпухова. По-года слякотная, прохладно, временами моросит дождик... Деревенька по-настоящему "не-красовская": грязь непролазная, покосившиеся со сломанными жердинами редкие заборы, дорога через деревню грунтовая с глубокими колеями и лужами в углублениях, дома давно не ремонтированные с крышами, крытыми дранкой или ржавым железом, редко – ши-фером. Люди хмурые, уставшие, одеты все в чёрные телогрейки и кирзовые сапоги. Му-жиков от баб можно отличить лишь по штанам и юбкам, ан нет – на мужиках кепки, на женщинах платки.
     Дом, к которому я подошёл, а точнее пробрался через непролазную грязь, – покосив-шийся, тёмно-серый, старый, вроде как даже не жилой. Однако, на мой стук в двустворча-тую дверь небольшой веранды, вышла старушка. После короткого объяснения кто я и что мне нужно, женщина пригласила в дом. Внутри было также грязно и неуютно, как и сна-ружи. – "Ну что же я Тебе продам, сынок? У меня и нет ничего интересного" – "Бабушка, может прялка есть, картина, посуда старая, а может быть икона?" – "Что Ты, иконы нешто продают? Картин отродясь не было в доме. Посуда?... А-а, ложки старые, ещё моей ба-бушки, я Тебе покажу". Из ящичка кухонного стола она скрюченными пальцами достала целую горсть различного размера ложек. Из всего рассыпанного на столе, я отобрал  кра-сивые, правда, тёмно-серые, видимо давно-давно не мытые, вроде как медные чайные ложки. Всего двенадцать. Кривые столовые и стёртые десертные я не взял.
     В тот день по дешёвке я приобрёл ещё кое-какие вещицы и со всем скарбом уставший, поздно вечером добрался домой. Поел, помылся и спать завалился.
     К разбору, экспертизе и чистке, собранного накануне, приступил утром следующего дня. Дошла очередь до ложечек. На удивление грязь и короста, покрывавшие их, сошли легко после промывки тёплой водой с содой. Специальной пастой дочистил первую ло-жечку... Тут-то я и узрел  – Ба! Чекухи! Прошу прощение за грубый специфический тер-мин, – клейма. Их было несколько: проба "84", год – 1887, да и фирма солидная – "Болин"! Лжице позолоченное, а на ручке резной растительный орнамент. Сохранность отличная! Видно ими практически не пользовались, доставая лишь по праздникам. 
     Откуда эти дивные столовые предметы в нищем доме? Может раскулаченная семья, да не всё реквизировали большевички? А может быть наоборот: батяня хозяйки раскулачи-вал, вот и прибирал что-то, как бы случайно прилипавшее, к рукам? Возвращать ложки я не поехал.

                Под Вологдой
     Часть летнего отпуска 1974 года я решил провести на Севере страны: подспудно ос-новным мотивом этого выбора был поиск и приобретение старинных вещей у жителей сёл и деревень Вологодчины. Вологду выбрал также не случайно: не менее важно для меня – любителя истории и искусства, было ознакомление с достопримечательностями и музеями этого старинного града, претендовавшего, одно время, на роль столицы Руси. По учебни-кам истории и историческим романам мне были известны, также, Ферапонтово, Белоозеро, Кириллов..., вот и по их улочкам побродить захотелось.
   Поработал с картой, купленной в магазине "Глобус" на Кузнецком мосту, проложил маршрут предстоящего путешествия: где на поезде, где на автобусе, где пёхом, но и на теплоходе по каналам – это уж пренепременно...
    За самый ранний срок возможного приобретения билетов, если не ошибаюсь, в то время – 45 суток, я не смог заказать себе оный до Вологды: как-никак – время летних отпусков, а в Советском Союзе это вокзально-сумасшедший период. Однако, кое-как всё же достал плацкартный. На боковой верхней полке, я, возлежа аки алжирский бей,  доехал до Волог-ды. За час до подъезда к вокзалу, собрал вещи в рюкзак и сел у окна, коротая времечко до прибытия в город. За окном красивый северный пейзаж: ярко-зелёные поля, леса; деревни и сёла, в основном по берегам рек; большие дома на высоких подклетах, не обшитые тё-сом и не окрашенные, а потому тёмно-серые.
     Полдня проискал свободное место в городских гостиницах – тщетно! Под вечер, в од-ной из них, нашёл-таки. Как только разместился в двухместном номере, сразу же в город. Обычно, я считаю, что ознакомился с городом и "побывал" в нём, если обозрел достопри-мечательности на эскурсии, если походил по городским закоулкам и окраинам пешком, ежели побывал в музеях – этих провинциальных хранилищах российской культуры, по-болтал с местными жителями... Вологда красивый северный провинциальный город: по сути сельские улицы старых центральных районов, много старинных домов, ещё прошлого (XIX), а то и позапрошлого (XVIII), веков. Дома деревянные, высокие, с высокими  же резными наличниками, обрамляющими большие окна, на каменных подклетах. Старинные храмы с их тишиной, таинственностью, мрачностью... На знакомство со старинной Волог-дой мною было отведено лишь три денёчка, по истечении коих, я на междугороднем авто-бусе трясся, по так называемому шоссе, к Кириллову. Место в гостинице нашлось сразу, да ещё в одноместном номере: ан не областной центр, а всего-то – районный. А смотреть здесь было что! Громадные, неприступные в буквальном смысле слова, стены Кирилло-Белозёрского монастыря. На самом деле, эта твердыня не была взята неприятельскими войсками ни разу приступом, многажды осаждавшими её  за столетия. Когда бродил по монастырскому подворью, сидел на травке, разглядывал живописные башни и стены, зда-ния и храмы, масса мыслей проносилась в голове, множество представлений и фантазий обуревало... Возникали видения шумных сражений насельников и горожан, защищавших монастырь: дым, крики, копоть, стоны, звон оружия, взрывы, приказы начальных людей, пожары...  Но вот бой затих. Это видение сменяется другим. Прошли десятилетия: монахи, спешащие по своим делам, стук топоров, говор строителей, звон колоколов на соборной звоннице, скрип тележных колёс... Будто сказочный фильм, реальным участником событий которого я являлся, разворачивался в моём воображении. В определённые моменты казалось, что мощные башни как бы плыли в тёмных водах Белоозера... Походил по ти-хим, прохладным залам монастырского городского музея.
     Свела судьба меня с Кирилло-Белозёрским монастырём ещё раз. Было это на антиквар-ном живописном аукционе в Салоне на Смоленской набережной. На продажу, среди про-чих картин и скульптур, был выставлен этюд Бялыницкого-Бируля "Северный город-крепость": мощные, высокие и толстые стены из крупных блоков белого камня; толстые башни... Да! Это Кирилло-Белозёрский монастырь. Я купил, написанный в 1948 году мас-лом на картоне, пейзаж. Пастозный, резкий, широкий мазок – столь характерный для этого мастера, академика живописи.

 - Небольшой пейзаж “Северный город-крепость”. Бялыницкий-Бируля
  В.К., 1948г. Фотография сделана лет 25-30 тому  назад  фотоаппара-
  тиком Смена

     А в тот раз, вдоволь налюбовавшись древностью и красотами старого монастыря, при-родой Белоозера, раненько поутру я катил в запылённом "ПАЗике" в другое знаменитое селение, в котором сохранились известные на весь мир старинные творения архитекторов и изографов – Ферапонтов монастырь. Основал монастырь подвижник Ферапонт, а распи-сывал главный храм во имя Рождества Богородицы в начале шестнадцатого столетия знаменитый Дионисий с сыновьями Владимиром и Феодосием. Строения монастыря, вросшие в землю, как бы закрываются от скупого северного солнышка ветвями деревьев. Здесь у меня не возникло такое видение как штурм, оборона, война... Нет! Наоборот! Тишина и покой располагали лишь к  картинам спокойной монастырской жизни: пасека, рукоделия, иконопись, починка строений, службы, песнопения, паломники... В это время в монастыре работали реставраторы, восстанавливавшие стеновую роспись и я наблюдал их работу.

- Ферапонтов монастырь.

Фресковая живопись скоротечна и сложна, а потому мастерское её исполнение и починка древней росписи, незабываемое зрелище. В селе, за стенами обители, домишки, построен-ные если не в шестнадцатом-семнадцатом столетиях, то не позже девятнадцатого, это уж точно! Дома утопали в садовой зелени, их окружали большие огороды, везде бегали кошки и собаки, кудахтали куры, мычали коровы... Ох, идиллия! Если бы не нищета...
     Ну что же, дальше, в путь? Куда? А Бог знает! А почему бы не пойти, например, вот по этой грунтовой дороге? Я по ней и пошёл, удаляясь всё дальше и дальше от понравивше-гося мне Ферапонтова. Уже его храмы, стены, колокольня выглядят прелестной игрушкой на фоне ярко-зелёной растительности. Подлинно пасторальный пейзаж на картине Буше! Нет, нам всё-таки ближе Венецианов, – так на картине Венецианова или его ученика Гри-гория Сороки. Пусть будет так. Дорога проходит через небольшие деревеньки, располо-женные через два, три, а иные через пять километров, одна от другой. На расстоянии де-сятка вёрст, Ферапонтово уже яркое белое пятнышко. Но вот и оно исчезает... Дорога тя-нется по холмам, через лес, через поле. Даль необозримая, поражает необычайно сочная, яркая палитра Севера! Господи, красота-то какая! Р-а-й! Птицы поют, не знойное сол-нышко, на душе полный комфорт: ни забот, ни тягот... Честное слово, любознательный читатель, шёл и во всё горло орал песни, видимо хотелось раскрепоститься от городских условностей. Вот это полноценный отдых для души,... но не для тела. Усталость от прой-денных километров даёт себя знать, да и перекусить уже охото. Выбрал красивую полянку, расстелил покрывало, разложил съестное. Время передохнуть и заняться трапезой. Не тут-то было! Комарьё налетело тысячным роем. В который раз убеждаюсь: плотское довлеет на духовным. Комары кусают, устал, есть хочется – какие уж тут красоты, теперь их и не замечаешь. Кое-как перекусил и вперёд: при ходьбе комары не кусают. Вхожу в деревню староверов, из тридцати-сорока домов, лишь в трёх живут одинокие старики. А ведь я искал приключений, так вот интересно бы погутарить со староверами. Стучусь в один из заселённых домов, на крыльцо выходит старик с седой бородой в серо-коричневом пиджаке и кирзовых сапогах. Я, вроде как радостно, поздоровался, он сухо ответил. Всё же впустил в дом, но не дальше веранды. На вопрос внешне невозмутивого хозяина "Что надо?", я попросил попить. Мужик-старовер взял с подоконника одну из стоявших там стеклянных баночек, дунул в неё, выдувая пыль и паутинки, зачерпнул ковшом из ведра тёплую воду, перелил её в банку и подал мне... Пришлось, давясь пить, хотя пить-то и не хотел, а так – в качестве затравки для начала разговора, но после этого "гостеприимного", явно нарочитого, жеста, желание общения пропало. Я вышел и больше не заходил в дома староверов.
     Примечательно, что местные жители, естественно, исключая раскольников, очень при-ветливые и гостеприимные. Идёшь по деревне, навстречу пожилая женщина, улыбаясь – "Здравствуйте". Попросишь попить, незамедлительно пригласят в избу, усадят за стол, на котором попыхивает самовар. Возле него на тарелках пироги: с рыбой, с мясом, с картош-кой, с грибами, с яблоками, с капустой – на выбор, кушай какие хочешь. Меня это здорово удивило, особенно горячий самовар "под парами", всегдашний символ гостеприимства. Разговаривали о житье-бытье: старикам ведь больше не с кем поделиться, они охотно без уговоров рассказывали о своей нищенской, жутко тяжёлой жизни, лишениях и потерях, принесённых советской властью в эти северные, некогда богатые, состоятельные районы России.
     Обезлюдели вологодские деревни, сёла. Живут в них только старики, молодые их по-томки редко приезжают даже в отпуск и на каникулы: скучно, навещают родителей, ба-бушек и дедушек лишь тогда, когда кончаются запасы грибов, да ягод.
     В тот день, прошагав километров тридцать от деревни к деревне, жутко устав, я решил переночевать в большом селе. Грунтовая дорога здесь заканчивалась: за селом проходила межрайонная граница, а как я понял, дорожной связи с соседним районом в округе не бы-ло. По пути я насобирал старые, интересные, для меня тогда,  предметы быта: два домо-тканых, сотканных на кроснах из цветастых тряпочек, коврика;  льночесальный гребень; железный кованый в семнадцатом веке светец; две прялки, одна из которых, – детская и ещё кое-что... За детской резной, расписной прялкой с витиевато-вырезанной датой – 1911 год, удивительной красоты, я прошагал и пробегал, аж 6 километров! А было это так: за-шёл я в один из домов некогда большой деревни, попивая чаёк и вкушая пирожки, спросил хозяйку, нет ли чего-нибудь старенького на продажу. Бабушка сказала что здесь, в доме её родителей, всё старое. Пришлось перечислить, что же я имею ввиду под "стареньким". На столе были выложены: кузнецовские чашка с блюдцем, лампадка из просечной латуни с ярко-синим стеклянным вкладышем-стаканчиком, сильно потёртый латунный крест, трёхстворчатый складенёк. Из чулана хозяйка принесла две прялки, но они мне не понравились: несколько сколов и отщепов, краски потускнели, да и вообще они слишком простые и без изысков. Расплатился и распрощался с женщиной, пошагал дальше. Через три километра деревенька. Какая-то вымершая, тишина, лишь в четырёх, много в пяти, домах проживали старики. В один дом я и заглянул. По моей просьбе хозяйка вынесла мне лишь небольшую детскую прялку. Резная, расписная из цельного корня сработанная, пре-красно сохранившаяся, а в верхней части дата – 1911 год. Попросил продать, нет, не хочет: "А я на чём буду прясть? Да и память...Бабушка меня учила прясть на ней. С детства её помню" – " А если я принесу взамен другую, продадите?" – "Да что ты, сынок, продавать не буду, принесёшь, поменяю" – "Хорошо, бабуль, сгоняю в соседнюю деревню, возьму там прялку. Точно поменяете?" – "Ну что с Тобой делать? Отдам". "Ноги в руки" и бегом обратно, в недавно покинутую деревню. Прибежал к женщине у которой были не понравившиеся мне прялки и за две банки рыбных консервов купил одну из них, ту, что посимпатичнее. С прялкой обратно. Шесть километров туда - обратно – час с небольшим. Подустал, но с надеждой на приобретение вошёл в дом. – "Вот, бабуль, прялка Вам" – "Да я что-то раздумала..." – "Бабушка, да я шесть километров скакал... Мы же договорились... Вы обещали..." –"Да моя красивая, а эта вон какая... Ну да ладно, бери коль обещала". Рад я был несказанно!
     Теперь у меня было две коллекционных прялки, в этом же доме я купил бронзовую, отлитую в 1846 году ступку с пестиком. Всё приобретённое уместил в своём рюкзаке – тя-желенный, да и донца прялок свешивались из рюкзака.
     Так я и вошёл в последнее селение на этой дороге из Ферапонтова.
     Здесь было оживлённее, даже дети катались на велосипедах, на лавочках перед пали-садниками сидели сельчане. Во дворах и перед домами стояли несколько автомобилей. Посреди села, на обширной, поросшей густой травой площади, стояла большая, рубленая в восемнадцатом веке, деревянная церковь. Обшит тёсом храм никак не менее сотни лет назад  – обшивка тёмно-серая, потрескавшаяся. Представил, как выглядел этот храм ранее: крупные брёвна, живописен, как и большинство храмов русского Севера. Однако и в со-временном состоянии он был величественен. Я обратил внимание на храмовые окна, сте-кол в них не было, а забиты они были старыми большими иконами. Иконы были, скорее всего, местные, так как писались обычно образа для обустраивавшегося храма, а может быть перенесены в церковь из более древнего сельского храма, значит – восемнадцатый, семнадцатый, а возможно и шестнадцатый век. Поди, теперь, узнай... Тогда, то ли поле-нился, то ли сильно устал и волновался где бы разместиться на ночёвку, но я не приложил усилий для осмотра икон, о чём сейчас и сожалею.

- За долгие годы я забыл название того села. Долго бродил по сайтам Интернета в поиске наименования того села и, только, совместив карту топографическую со спутниковой, я нашёл это село с шатровой деревянной церковью. На топографической карте это конец дороги с синим кружком - село носит название Клеменево.

     Смеркалось. В одном из домов, недалеко от деревянной шатровой церкви, женщина согласилась предоставить ночлег. Кровать, на которой мне предстояло переспать эту ночь, стояла в сенях; полог из марли прикрывал койку: чтобы комарики не кусали. Бельё по-следний раз менялось месяца, эдак, два тому назад... Но я был рад этому случайному ноч-ному пристанищу. – "Чай проголодались? Щас сготовлю чо-нибудь покушать". Долго ждать не пришлось. Кухонный стол застелен потёртой клеёнкой, а на ней большая миска с тюрей. Что это такое? Отстой молока с накрошенными овощами и ещё чёрте с чем... Хле-бали ложками из общей миски: непривычно, но с голодухи проглотил и, вроде как, наелся. Баночки  мясных консервов, предложенные ранее мною, хозяйка захотела отнести в со-седнюю деревню, где на следующий день должна была состояться свадьба её сына. Ну, такой деликатес к свадебному столу!... – "Я завтра рано уйду, а Вы спите себе, сколько хотите. Когда будете уходить, поставьте палку поперёк двери – это принято у нас, значит дома никого нет". Вот так: ни замков, ни запоров, таковы были нравы и обычаи на то-гдашнем Севере... Как сейчас не знаю, но могу предположить, что вряд ли также.
     Проснулся я часов в десять: спал беспробудно, слишком устал накануне. Позавтракал, положил рубль на кухонный стол, закрыл за собой дверь, поставил палку по диагонали дверного проёма и пошёл дальше путешествовать. Корю себя нещадно: вот почему я как заводной – вперёд-вперёд, не посмотрел иконы в храме, даже не попросил ответственного в селе за храм, чтобы он открыл мне его. Наверняка ведь договорился бы о покупке заин-тересовавших меня старинных предметов... А устремился я в село Богородское, располо-женное километрах в восьми в соседнем районе. Село это славилось ещё исстари круже-воплетением. Хозяйка последнего пристанища дюже хвалебно отзывалась о кружевах, сработанных мастерицами Богородского и рассказала, как добраться до этого села. – "Мы не ходим туда: дорога плохая: лесом, да по болотцам. Меня ещё до Войны девочкой дед возил. Не заблудись, смотри".
     На окраине села у двоих жителей спросил, с целью уточнения, где же всё-таки мне нужно войти в лес на нужную дорогу. Вы думаете, кто-то ответил точно? Нет, рукой мах-нут "Там" и всё! Кое-как отыскал, вроде как, нужную мне стезю. Но не могу сказать с уве-ренностью, что именно эта дорога вела к Богородскому. Дорога была двухколейная, по-росшая травой. Прошёл километра два вглубь леса, травка на дороге стала пореже, колея обнажилась, вот и приоткрылась лесная жизнь. На мягкой почве колеи чётко отпечатались два следа размером с тарелку, вдавленный оттиск громадных когтей – медведь!  Зверюга здесь переходил дорогу, может быть совсем недавно. Холодок пробежал по спине... Из рюкзака вытащил топорик, пошёл дальше. Через двести-триста метров, под углом к дороге ещё одна цепочка следов. Эти уже поменьше – размером с блюдце: рысьи! А вот теперь совсем стало страшно! Главная опасность в том, что мне теперь предстояло опасаться возможного нападения хищников, в арсенале которых различные методы атаки. Медведь нападает из-за кустов, деревьев, подкараулив потенциальную жертву. Встаёт на задние лапы, значительно превышая человека в росте и подминает под себя, сдирая скальп и уро-дуя когтями-кинжалами тело. Рысь действует иначе: забегает вперёд жертвы по ходу дви-жения, забирается на ближайшее дерево, поджидает и сверху бросается на загривок, раз-рывая шею. Страшна в ярости маленькая кошка, а пятидесятикилограммовая рысь?! Видел следы копытных животных, это немножко успокаивало: может я им не вкусен? Вдруг...из под ног что-то взметнулось и ... заяц дал стрекача... Фу ты, господи, серый, напугал.
     Земля, тем временем, всё более увлажнялась, вот и лужицы появились. Стал их обхо-дить. Сначала они были маленькие, затем поболее, а потом обширные  – прямо-таки озер-ца. Приходилось их обходить, удаляясь от дороги на несколько десятков метров. Когда не стало видно конца воде, стал прыгать с кочки на кочку, благо на каждой кочке росло де-ревце и было за что ухватиться. Стало действительно опасно углубляться далее в лес. Я же не знал, насколько далеко простиралось это болото. Начертыхавшись, изрядно вспотев, поднабрав за шиворот древесной трухи с деревьев, я решил возвращаться. Как оказалось правильно сделал: прошёл менее половины пути, а такого нагладелся и столько пережил... Повернул, да и по тем же кочкам попрыгал в сторону села по проторённому пути.
     В селе у колодца помылся, почистил одежду. Оставил рюкзак на лавочке и пошёл узна-вать не будет какой-либо оказии в город. Договорился-таки с мужичком-трактористом, что довезёт он меня до райцентра за пятёрку на тракторе "Беларусь". Я согласился, но не представлял себе в полной мере, что это будет за поездка... В кабине этого трактора всего одно сиденье и он не приспособлен для перевозки пассажиров, поэтому сидеть мне при-шлось по сути дела на крыле большого колеса. Таковое экзотическое путешествие про-должалось п-я-т-ь часов. Вибрация, шум, пыль и неудобство сидения в скрюченной позе доконали меня окончательно. Д-а-а-а, денёк: медведь, рысь, чёртов заяц, болото, трясу-щийся трактор... Проехали мы всего-то пятьдесят километров. На следующий день, взяв билет на теплоход, отплыл из благословенного Кириллова в Вологду. Этот водный путь пролегает по системе каналов, водохранилищ, рек и озёр; проходит через систему шлюзов. Красота неописуемая, скажу лишь, что на отлогих зелёных холмах сказочно красиво смотрелись, будто театральные декорации, белокаменные храмы в купе дерев, монастырь, яко страж предварявший вход из реки в озеро; деревенские домики, живописно разбро-санные вокруг храмов многоцветным узорочьем. Ночь и часть следующего дня продолжа-лось плавание на старом теплоходике. Вечером того же дня сел в поезд, отправлявшийся из Вологды в Москву. Домой прибыл жутко уставший, зато приобретший старинные вещи и, ... новую ангину. Да! Конечно ещё и массу впечатлений! Кстати, любознательный чита-тель, не о всех приключениях я написал...

                Ритуальный топорик
     В 1973 году мой брат, будучи студентом и работая на уборке овощей, как тогда было повсеместно распространено (слушай песню Владимира Высоцкого), привёз из села Лю-бичи первые иконы, положившие начало моему иконному собранию. Несколько икон ему пришлось оставить в селе, поскольку последовал высочайший запрет руководителя сель-хозработ Кооперативного института на вывоз религиозной атрибутики в столицу Совет-ского Союза. Несколько раз я порывался съездить в Любичи за оставленными иконами, но: то брат не хотел ехать, то я не мог по каким-то причинам...

- Село Любичи, храм Воскресения Христова, выстроенный на сред-
  ства купца из местных крестьян П.Д.Ларина.

     Добрался я до Любичей лишь через двенадцать лет. Бродя как-то от деревни к деревне, по подмосковным берегам Оки, я забрёл и в это старинное село. В первом же доме, в ко-торый я зашёл, расположенном на сельском перекрёстке при въезде, я купил изумительную по насыщенности красок, обжигающих взор,  мастерству художника-эмальера – финифтяную иконку.
     Зайдя в дом напротив, познакомился с гостеприимной хозяйкой, очень доброй и милой женщиной. Накрыла на стол, приготовила чай, поставила пироги. Застольная беседа, разговор о жизни сблизил меня с хозяйкой, её немногословным мужем, сыном, после аварии, ставшим практически инвалидом. Наши интересы, как оказалось, совпали: я хотел купить старинные вещи, а женщина вознамерилась их продать. А продать было что... В течение нескольких моих приездов, я приобрёл у этой семьи штук пятнадцать самоваров, среди которых были и "Вазы" и "Шары", и дорожные малютки, но в основном "Банки" и "Рюмки"; какие хорошей сохранности, какие требовавшие реставрации и подбора утра-ченных деталей. Самовары были разных фирм, всевозможных размеров, форм, времени изготовления. Ещё я купил прекрасный, большого размера старинный кружевной воротник к платью, купленный бабушкой нынешней хозяйки в начале двадцатого века в Рязани в одном из магазинов. По воспоминаниям – стоил он неимоверно много по тогдашним ценам... Изумителен рисунок воротника и его персиковый цвет! Да сохранность хорошая: одевали женщины его лишь по праздникам, а передавали от матери к дочери. Воротник не был произведён в России, скорее всего он был сплетён в Бельгии или точнее во Фландрии. Приобрёл ещё одно кружевное изделие – многоцветную скатерть, купленную одновременно с воротником, когда-то по торжествам, покрывавшую двенадцатиместный раздвижной стол. Я, такой красоты скатерть, более никогда не встречал! Купил также великолепно сохранившиеся мужские яловые сапоги, подбитые деревянными гвоздочками, изготовленные по заказу деда хозяйки в конце девятнадцатого века. Пользовались этими сапогами многие жители села: выдавались они всем женихам при венчании в местном храме. А ещё я купил, ну на самом деле – просто сказочный женский кокошник. Шитый золотом, с мелким нанизанным речным северорусским жемчугом. Кокошник был в семье с незапамятных пор: даже бабушка пожилой нынешней его владелицы не помнила, чей он! Принадлежал ли он её прабабушке, прапрабабушке... Вообщем сделан кокошник был не позже середины девятнадцатого века! Одно из самых значительных и интересных приобретений – графин шарообразной формы с узким высоким цилиндрическим горлом. По всей плоскости графина были напаяны спирально опоясывавшие, поднимавшиеся снизу вверх, круглые в срезе, стеклянные ленты. Гутное толстое бледно-зелёного цвета стекло! Восемнадцатый век! Без единого скола и трещины! По-вез-ло! Однажды, заказав грузовую машину, я заехал, уже в последний раз, в этот дом за громадным дубовым двенадцатиместным столом, раздвигающимся и прозванным в барских домах "сороконожкой" за обилие вспомогательных ножек, служащих опорами столешницы только в раздвинутом состоянии. Точёные резные ножки с крупными баля-синами на колёсиках. Широкая боковая поверхность столешницы сплошь покрыта резь-бой. В тот раз забрал также большой, окованный просечным железом, с музыкальным замком старинный дубовый сундук; высокое – за три метра, пристенное зеркало с подзер-кальным столиком, изготовленное из древесины ореха в стиле модерн в начале прошлого столетия. Перечислил самое существенное, что купил у этой семьи... Предполагаю: ранее люди были очень состоятельные и зажиточные.
     Обошёл много домов, опросил множество людей, но никто ничего мне не поведал об оставленных Валеркой иконах: не удивительно – как-никак двенадцать лет пролетело! Покупал только незначительные старинные вещицы: фарфоровые лампадки, чайник из красной меди, бронзовые подсвечники, продав которые окупил затраты по приобретению интересовавших меня уникальных изделий, да расходы на поездку.   
     Однако пора вернуться к основной теме. Разговорился как-то с женщинами, сидевшими на лавочке, на широкой центральной улице села. Слово за слово, одна из селянок и го-ворит, есть-де у них дома, внучёк принёс – старый камень с рисунками. Может он и сго-дится? Попросил я принести "старый камень", да и сколько-то денег пообещал. Женщина, как мне показалось, с сомнением и весьма неохотно пошла в избу, пробурчав, что, дескать, как бы парнишка не ругал её потом... Я не совсем представлял, скажу откровенно, о чём шла речь: камень, ну камень; с рисунком, ну с рисунком: баловались пацаны, да и начертили что-нибудь на нём... В отсутствие бабы Насти, как её называли соседки, они не-много пояснили: драга, работающая неподалёку от села, углубляет и расчищает русло Оки, при этом песок, вымываемый со дна, выбрасывается на берег. В нём ребятишки находят старинные монетки, предметы непонятного назначения, вот и "камень с рисунками" там же найден. Ковыляя, старая женщина что-то небольшое несёт в руке. Подошла и, протянув руку, передала ... Так вот, что это за "камень"! В длину сантиметров двенадцать, шириной порядка семи, при наибольшей толщине, не превышающей четырёх сантиметров. Необычайно лёгкий для камня материал. Да к тому же ровного по всей площади тёмно-коричневого цвета. Да это старая-престарая кость, временем идеально отполированная и от времени же приобретшая каменный цвет! Вдоль по ширине просверлено идеально круглое отверстие, а другая сторона гладко полого сточена – топорик! Но дальше... на "щёчках" с одной стороны линейно вырезан стилизованный олень и ель, а с другой – бе-гущие человечки. Ритуальный топорик! Долго уговаривал я бабулю продать топорик: ви-димо по мне определила, что вещица интересная и просить надо больше за неё... Потом всё-таки уговорил, продала.
     Знакомые ребята, специалисты по археологии, постоянные посетители Вернисажа, по-смотрев топорик, сказали, что изготовлен он много тысяч лет тому назад, а позже и посо-ветовали обратиться в Государственный Исторический музей в отдел археологии: если не купят, то может быть поменяют на что-нибудь. А сосед по вернисажному киоску нумизмат Николай Аркадьевич, присутствовавший в тот раз при разговоре, сказал, что могут поменять на рубль "Гангут". Серебряный рубль отчеканен в небольшом количестве, а по-тому дорогой: аукционная стоимость не менее тысячи долларов. Якобы несколько рублё-вых монет в нумизматическом отделе музея специально хранятся для подобных обменов. Кто-то этим уже пользовался... Вот я и обратился в ГИМ в отдел археологии с предложе-нием купить или поменять топорик на монету. Увлечён был я тогда монетами, ну что по-делать?.. Сотрудник археологического отдела предложил оставить топорик и заехать за ответом через пару дней. Топорика своего я больше так и не увидел, потому что, зайдя в назначенное время, я получил искомое, а именно – юбилейный серебряный рубль "Гангут" в хорошем состоянии. Мол – радуйся, чудак! Вышедший в фойе археолог, сказал, что теперь уже не мой, топорик будет выставлен в постоянной экспозиции, поскольку пред-ставляет несомненную музейную ценность: состояние отличное, да и лет ему тысяч трид-цать! Музей в то время был закрыт на многолетний ремонт, а посему я не знаю, экспони-руется ли "мой" топорик сейчас... Кстати, цена его аналогов на аукционах Европы дости-гает трёх-пяти тысяч долларов!..   
               
                "Неопалимая Купина"

     После многих лет экспедиций по подмосковным деревням, небольшим городкам, во время которых я выискивал и приобретал интересовавшие меня иконы и антиквариат, мною принято было решение об открытии частной фирмы. Ну, надоело таскаться с тяже-ленным рюкзаком, подвергаясь постоянной опасности и грабежа, и задержания милици-ей..., ходил-то с деньгами. Подал прошение об увольнении с должности доцента кафедры экономики и организации Московского лесотехнического института.  Фирму я открыл в 1991 году и назвал её "Неопалимая Купина", придав, конечно же, определённый смысл наименованию, поскольку Неопалимая Купина – по библейской версии означает "несго-раемый куст". Такая частная антикварная фирма была создана впервые в Подмосковье, а потому, я так думаю, и в России. До того я знал лишь одну московскую, магазин и приём-ный пункт которой был на Старом Арбате и назывался "Раритет". Но здесь ситуация осо-бая: покровители высокопоставленные, а потому и "зелёный свет" на всех путях и закоул-ках был дан людям, её организовавшим...
     За шесть лет работы фирмы было открыто мною семь филиалов в городах: Мытищи, Рязань, Раменское, Александров, Киржач, Кольчугино и Юрьев-Польский. Города эти древние с многовековой историей. А потому я и предчувствовал, что в домах, в семьях сохранилось ещё очень много старинных икон, картин, фарфоровых изделий, бронзы, и это независимо от того, что прокатилось уже несколько иконособирательских кампаний. Надежда теплилась потому, что до этого скупка была нелегальной, а я приобретал у сель-чан иконы и антиквариат на легальной основе, следовательно, доверия ко мне было боль-ше: что не отдали неизвестному, зашедшему в дом, отдадут в магазин, где я арендовал площадь для антикварного отдела, да ещё и сами принесут туда. Критерии выбора насе-лённых пунктов были такими: относительная близость от дома, не далее ста, максимум ста пятидесяти километров, как-никак ездить приходилось в отдел, на приём комитентов и на выдачу денег за проданные вещи, два раза в неделю; древность города, богатая собы-тиями история; город должен быть районным центром либо значительным по величине.
     Мне было гораздо сложнее, чем молодым предпринимателям из "Раритета", но, тем не менее, иконы и старинные вещи мне понесли... Не оставлял я также и выезды в деревни и сёла, но теперь уже на собственном авто, как же – заработал. Для продажи, собранного за неделю, то бишь купленного и сданного "на комиссию", я арендовал киоск в знаменитом "Серебряном ряду" Вернисажа. Привезённое реализовывал в субботние и воскресные дни. Немного позже стал торговать и на Арбате.
     Какие прекрасные вещи я покупал и продавал! с какими интересными людьми при-шлось познакомиться! сколько незабываемых событий произошло за время работы фир-мы! О многих я расскажу вам, любознательный читатель. 

                Олень прискакал
     После Октябрьского переворота особняки московской дворянской и купеческой знати были либо сначала национализированы со всем скарбом, а потом потихоньку разворованы; либо разграблены, а уже потом опустевшие покои и голые стены дворцов, вилл наци-онализированы. Во многих из этих особняков размещались государственные и обще-ственные советские учреждения. Так в одном особняке девятнадцатого века поселилось некое республиканское министерство. К счастью не всё было потеряно и украдено в то смутное революционное время, да и после него, многие произведения искусства оказались сохранёнными в этом дворянском гнезде.
     Одно время мне помогал антикварничать в моём рязанском отделе восемнадцатилетний паренёк. Высокий и светловолосый, добрый и отзывчивый, звали его Саша. Правда компания друзей у него была, что называется – "отвязанных". Помощь заключалась в том, что он частенько подвозил меня на семейной "Ниве" в рязанский филиал моей фирмы, размещавшийся в местном старом универмаге, выполнял кое-какие несложные мои пору-чения. Как-то Александр рассказал, что, будучи учеником кулинарного училища, проходил практику в столовой одного министерства, где обратил внимание на старинный громадный буфет. Парень поведал мне сие, а я и загорелся немедля, что называется "по горячим сле-дам"  посмотреть.
     Приехали. В здание прошли беспрепятственно, сказав охраннику, будто идём к началь-нику хозяйственного отдела. На самом деле перво-наперво спустились по лестнице в под-вальное помещение, где обычно в московских особняках и размещались учрежденческие столовки. И вот, в конце тёмного коридора у торцевой стены стоит высокий красивый бу-фет; право слово, будто древний сказочный город вырос пред нами!... Резной из массивно-го дуба, с множеством дверок, ящичков, полок, колонок, украшенных маскаронами, баля-синами, картушами, узорами. Стёкла толстые хрустальные с глубоким фасетом. Стоял прекрасный город-буфет сиротливо, одиноко, забытый и пустой... Разговор с заведующей столовой ни к чему хорошему не привёл: отказала в продаже... Я предлагал "большие деньги", относительно, конечно, большие, но плата должна была воспоследовать незамед-лительно наличными. Однако – краткое "нет" было её последним словом.
     Ну, что же, тогда к начальнику АХО. В приёмной комнате, напротив двери его кабине-та, возвышался большой массивный двухдверный несгораемый шкаф, немецкий, да ещё с сохранившейся фашистской символикой. Как сохранилась символика в сталинские време-на, удивительно!? На немецких кортиках, пистолетах, орденах и прочих изделиях спили-вали свастику, а тут?!.. Хорош военный трофей!
     Познакомились, беседа была долгой и, в отличие от предыдущей – результативной: хо-зяйственный чиновник был склонен продать, столь мною вожделенный, буфет. Было ого-ворено условие: представить товары, которыми торговала фирма, спонсировавшая мою антикварную деятельность. Во время разговора я обозревал интерьер кабинета начальника АХО. И вот что я разглядел: на столе стояли предметы старинного письменного прибора, изготовленного из мрамора и бронзы; большая мраморная скульптура разместилась в углу на консоли из красного дерева; две старого письма картины в шикарных рамах висели на противоположных стенах сравнительно небольшого кабинета; к стене притулился старый книжный шкаф из карельской берёзы... Договорились с министерским работником о сле-дующей встрече, на сём и расстались.
     Старинные вещи в кабинете навеяли мне такую мысль: ежели в кабинете чиновника такое, то что же в других помещениях министерства? Мы с Александром пошли по кори-дорам здания. В кабинеты не заходили, рассматривали только то, что висело и стояло в коридорах. А в коридорах на стенах висели полотна известных мастеров живописи, мно-гие просто громадных размеров, хорошей сохранности и требующие некоторой реставра-ции. Картины писаны маслом на холстах, в дорогих старинных золочёных рамах. По жи-вописному полю – кракелюр, потемневший лак навевал некую таинственность, загадоч-ность и древность. Висели в основном пейзажи французских, немецких мастеров восем-надцатого-девятнадцатого столетий, натюрморты голландцев и фламандцев древнее предыдущих. На междуэтажной площадке лестницы, когда-то парадной, ведшей на второй этаж, в углах стояли две громадные, никак не менее метра пятидесяти сантиметров высотой, фарфоровые вазы. Золотая отделка, цировка, накладной лепной орнамент; на большом, не менее полуметра в диаметре, тулове – живописные батальные сцены. Скорее всего Севр, первая половина XIX века! Однако не исключено, что и Императорский фар-форовый завод...  Идём дальше... У входа в зал заседаний, на красивой резной из красного дерева старинной консоли, в виде дорической колонны с канелюрами, стояло бронзовое чудо – большой, высота и длина сантиметров, эдак, под восемьдесят, олень с ветвистыми рогами! На подставке подпись французского скульптора Жана Карре (1855-1894), и номер авторской отливки – 41. Вся скульптура в серо-зелёной благородной патине. Шерсть кло-ками на мощной шее и над копытами; ветвистые рога; мускулы рельефно выделяются на стройных ногах и крупе; бешеный взгляд сильного животного пугает... Я изумлённый остановился как "вкопанный" пред этим шедевром. На Сашин вопрос о стоимости, я небрежно бросил – "тысячи три, долларов". Цену занизил раз в десять, да зачем ему нужно было знать настоящую цену?.. Однако и названное ошеломило его.
     Удивлённый увиденным, никак не ожидавший, что в пропахших пылью министерских коридорах и кабинетах может сохраниться т-а-к-о-е..., я покинул здание. Поехал по другим антикварным делам, весьма прозаичным и не столь впечатляющим, теперь уж и не припомню конкретно по каким... Да сие уже и не столь важно.
     Возвратившись вечером домой и войдя в комнату, я, в который уже раз за день, был несказанно поражён – олень стоял на полу у дивана!?... Не буду подробно описывать со-бытия, последовавшие после моего отъезда из министерства, скажу только, что Саша со своими дружками буквально с боем  вытащили  скульптуру через служебный вход и по-грузили в подогнанную к "чёрному входу" "Ниву". По сути, настоящий грабёж: средь бела дня "вырубили" оперкотом, вышедшего из каптёрки у входа, начальника охраны. Не найдя лучшего решения, привезли бронзовое животное ко мне домой. Вечером позвонил Саша и справился о том, увидел ли я что-то новенькое дома? Не забыл спросить и о пятистах гри-нах за "подарок". В одиннадцать вечера звонок: мать грабителя плачет и просит отдать владельцам лесного красавца до утра, иначе парня посадят и очень крепко... Пришлось бежать в гараж, заводить машину, грузить раритет и гнать к министерству ночью. Захва-тил с собой и Сашу. А теперь, любознательный читатель, прошу вас представить, что было бы, ежели б меня остановили гаишники и спросили, откуда олень? Оперативка об ограблении была ведь разослана по всем постам: меня бы взяли, что называется "с полич-ным", попробуй оправдайся..  Не отвертеться... Но подъехали к министерству благополуч-но, вынесли из авто скульптуру и поставили её на крыльцо у центрального входа. Нажал Саша кнопку звонка и отошёл в сторону. Издали мы увидели, как открылась входная дверь, вышла пожилая женщина и с трудом втащила волоком оленя в вестибюль здания.
     Уголовное дело против ребят не открывали, а вот моё соглашение с начальником АХО, к сожалению, необдуманными и преступными действиями пацанов, прервано...   

                Пошехонцы
     Знакомство с ними произошло как-то днём после обеденного перерыва в антикварном отделе мытищинского "Салона для новобрачных". Помню было это так: заходят в отдел двое мужчин и начинают осторожно и тихо вести междусобойчиковую беседу об иконах, внимательно разглядывая расставленные на полках образа. Их внешний вид не вызвал, откровенно говоря, у меня к ним доверия и я насторожился. Были тому существенные ос-нования, так как работа с антиквариатом значительно криминализирована, а я не только слышал об этом, но и сам уже испытал некоторые давления со стороны бандитов. Два-три раза они обращались ко мне за пояснениями, а затем последовало и вовсе, показавшееся мне странным, предложение пройти к машине и посмотреть их иконы. Тот, кто занимался скупкой-продажей, коллекционированием икон и антиквариата, меня поймёт: редко кто откажется от заманчивого предложения посмотреть что-то новое. Ну что же, я рискнул и пошёл. Ни тогда, ни впоследствии о сделанном шаге я не пожалел. А в тот раз, как только я присел в авто – таксистскую "Волгу", познакомились и молодые люди представились: Михаил и Николай, третий – за рулём, я забыл его имя, потому что видел-то его не более трёх раз. Сразу же из-под ковриков, из "бардачка", из сумок, из-под сидений и из багаж-ника, да и ещё не углядел откуда, пошехонцы извлекали всё новые и новые, удивительные по исполнению и сохранности, иконы. Парочку я у них тотчас купил. Остальные ребята куда-то увезли, скорее всего, у них до меня уже были покупатели; но с этого дня наши встречи стали постоянными: им значительно удобнее было продать мне, нежели везти в Москву: могли остановить машину гаишники – номера ярославские, досмотреть и задер-жать для выяснения или изъять иконы. Вообще говоря, был запрет местных областных властей на вывоз предметов антиквариата из пределов ярославщины, однако ребята ухит-рялись как-то провозить иконы, хотя..., припоминаю, были некоторые сбои в регулярности их приездов, связанные с арестами, изъятиями икон, допросами: сами потом и расска-зывали. Как им удавалось провозить иконы через посты ГАИ и омоновские кордоны, я только предполагаю...
     Михаил и Николай регулярно поставляли в Москву прекрасные антикварные вещи, в основном отличной сохранности иконы. Как я понял позже, молодые люди не были ни антикварами, ни собирателями, ну и тем более коллекционерами; в старинных вещах раз-бирались поверхностно, занимаясь в основном скупкой и перепродажей. Сказать, что они были со мной предельно откровенны, я не могу, но ребята весьма общительные и много чего мне порассказали о своём иконном промысле. Проживали все в одном из районных центров Ярославской области, официально работали таксистами. Каким образом они до-ставали антикварные вещи, я не знаю, откровенно и не хочу даже сейчас знать, по проше-ствии полутора десятков лет. Есть, правда, определённые сомнения в беспорочности и за-конности приобретения ими старинных вещей, но они так и останутся лишь догадками, да домыслами... Регулярно, не реже двух-трёх раз в месяц, ярославцы приезжали в Москву и предлагали мне разнообразные иконы: большие и малые; на золоте и по левкасу; масляные и темперные; храмовые и домовые; "школьные" и "академические"; без окладов и в ла-тунных, серебряных окладах; дорогие и дешёвые. Все по умеренным ценам с зазором для перепродажи. На "комиссию" вначале не оставляли иконы вовсе: хочешь купить по-нравившуюся вещь – плати сразу, но позже, после двух лет совместной работы, стали оставлять кое-какие иконы и антикварные предметы к продаже на комиссионной основе.
     За несколько лет я приобрёл у предприимчивых Николая и Михаила много коллекци-онных икон, некоторые оставил в своей коллекции, остальные продал. Как-то под вечер ярославцы завезли ко мне домой большой серебряный запрестольный крест. Видимо ре-бята продали в этот день вещи, привезённые утром, но крест так и не смогли продать, ре-шив оставить его мне для комиссионной реализации. Основа его была деревянная, сплошь облицованная толстым серебряным прочеканенным листом, покрытым к тому же резьбой и гравировкой, медальоны и картушы позолочены. Высота креста, по памяти, – сантимет-ров 110-120, размах горизонтальной перекладины  –70-80 сантиметров. Чеканка, резьба и гравировка выполнены искусно! В целом крест был очень красивый, впечатлял своими размерами. Множество крупных клейм: именников, годовиков, городовиков, проб разме-щено по всей площади лицевой, оборотной и боковых сторон. Одет сей крест в серебря-ную «рубашку» восемьдесят четвёртой пробы в 1883 году. По клейму города – медведь с секирой на плече, я определил – Ярославль. В справочнике нашёл и мастера, изготовив-шего его, им оказался серебряного дела мастер и ювелир Дружинин Николай Иванович. Я продал этот красивый крест пожилой цыганке на Вернисаже в ближайший субботний день за 2800 долларов, по договору ребятам отдал восемьсот.
     Чаще всего ярославцы-пошехонцы привозили иконы знаменитого сюжета "Праздники", почитаемого любителями иконописи в России и за рубежом. Какие только я у них не по-купал! Большие храмовые; аналойные с ковчегом и без оного; с двенадцатью, восемна-дцатью, двадцатью четырьмя праздничными клеймами; писанные маслом и темперой; на золоте сусальном; с краями, покрытыми разноцветными эмалевыми красками по золочё-ному резному левкасу; детски наивные, радостные и светлые деревенского письма; мона-стырского аскетического письма, покрытые янтарной олифой; северной, ярославской школ... Запомнилась икона на толстой липовой доске (60 на 80 сантиметров) "Нечаянная радость", писанная темперой в тёплых пастельных тонах по золоту в академической мане-ре, с ковчегом и геометрическим орнаментом, исполненным "холодными" эмалями на по-лях и тонким растительным орнаментом по лузге. Много также привозили они икон "Ни-колай Чудотворец" различных изводов. Тут и "Никола Можайский" в рост с мечом и гра-дом, "Никола Зарайский" с книгой, "Никола поясной", а ещё "Никола оплечный", "Нико-лай Чудотворец Мирликийский с житием". Были и ярославские иконы с местночтимыми святыми, как то – "Адриан Пошехонский" и много-много интересных и редких икон, раз-личных стилей, школ, периодов.   
     Через год после нашего знакомства, как-то с Михаилом и Николаем приехал ещё один мужчина, высокого роста с окладистой бородой. Представился Владимиром. При разгово-ре нетрудно было понять, что Владимир умный и эрудированный человек, скорее всего старший в этой группе. Он собирал уникальные изделия и был выше сотоварищей по зна-ниям и интеллекту. Ко всему прочему Владимир был весьма состоятельный человек. Как всегда, так и в его истории, быстрому обогащению способствовал "его величество слу-чай". По рассказу самого Владимира, сидели как-то у меня за рюмкой чая, произошло па-мятное для него событие во второй половине шестидесятых годов, в период массового "закрытия" церквей. К ним частенько приезжал из Москвы некий мужчина, собиравший иконы. Приезжий общался в основном с Володей, которому было в то время 16-17 лет. Мальчишки приобретали для него иконы, скорее всего, конечно воровали, но возможно и покупали, а может быть, кто-то им попросту отдавал. Мужчина, как казалось тогда Воло-де, платил за антиквариат “большие деньги”. Но главное состояло в том, что пацаны у него учились атрибутировать старинные предметы, а больше иконы.
     В пятидесятые – шестидесятые годы закрывались многие храмы Центральной России. Как часто бывало в такой ситуации, а это я знаю не понаслышке, а наверное, храм на са-мом деле редко закрывался на замок. Из него, представители финансовых органов, в соот-ветствии с должностными инструкциями, вывозили всё ценное на их взгляд: серебро, зо-лото, да драгоценные камни, оставляя иконы в тяблах иконостаса и на стенах; священни-ческое облачение, книги, ритуальные предметы в шкафах; паникадило на цепи под потол-ком. Наряд милиции обеспечивал при этом "порядок". Всё отобранное финорганами уво-зилось в районный банк. Местным жителям дозволялось забирать из "закрытого" храма всё, что осталось после экспроприации. Я не попусту применил это слово, поскольку гос-ударство, имея силу, забирало не принадлежавшее ему; это была коллективная собствен-ность жителей, прихожан, дарителей, их дедов и прадедов, а также церковная собствен-ность, постоянно или временно пребывавшая в данном храме. Так как религия была в со-ветское время под запретом, то не всегда жители, напуганные за годы произвола и деспо-тизма (местного и столичного), отваживались сочувственно забирать по домам для сохра-нения и последующего (мол когда-нибудь всё вернётся на круги своя) возврата в церковь иконы и другие храмовые вещи.
     На такой осиротелый храм где-то под Ярославлем и набрёл однажды Владимир. У сте-ны стояла длинная, по его словам метра два, и высотой примерно метр, сюжетная икона. Изображение скрыто под большущим тёмным окладом. Лишь в прорези проглядывали лики святых, да некоторые детали изображения. Молодой да не опытный был тогда ещё наш собиратель: вот и не обратил внимания на саму икону, а жаль, ведь была она, навер-ное, заказной, возможно написанной именно для этого храма, построенного в конце во-семнадцатого века. Вполне вероятно она перенесена была из старинного, да сгоревшего храма в новопостроенную церковь...? А может быть, это было императорское или митро-поличье дарение, а то – вклад знаменитого россиянина (Потёмкина, Шувалова, Юсупо-ва...?) Только потом, набравшись опыта работы с антиквариатом, он горько сожалел об этом, справедливо предполагая, что вероятнее всего местные жители порубили эту боль-шую, к тому же сухую, доску на дрова. А в тот раз у Владимира хватило соображения оглядеть иконный оклад повнимательнее. И он был в буквальном смысле вознаграждён: оклад был серебряный!!! О чём  к р и ч а л и  крупные клейма, во множестве расставлен-ные на большой окладной плоскости. Почему она не была вывезена? Остаётся только га-дать: скорее всего, районная комиссия ещё не побывала в этом храме; а может быть пати-нированное серебро с загрязнёнными чекухами "не глянулось" ни членам комиссии, ни жителям села... подумали, что это жестяной оклад: да на самом деле, представьте только – разве может быть такой громадный оклад сделан из серебра?... Вес этого иконного убран-ства превышал двадцать килограммов! Самое незамысловатое, что юноша мог тогда при-думать, это сдать оклад в ломбард по цене серебряного лома (50 копеек за грамм). Ариф-метический подсчёт прост, доход превысил десять тысяч рублей! Только лишь для справки напоминаю, что автомобиль "Волга" в то время стоил 5600 рублей. Таким образом, Владимир резко "поднялся". Но юноша "имел голову на плечах": не пропил, не разбазарил по мелочам: все деньги и силы направил на приобретение антиквариата, а затем на его ре-ализацию, увеличив, "свалившийся на него капитал" в несколько раз в течение малого времени.
     В Москве, по договорённости, я находил для Владимира покупателей, когда он приво-зил для продажи много замечательных вещей. Ну, например, среди запомнившихся рари-тетов: великолепная, золотая с сапфировым камушком-кабошоном, пудреница, на синей гильошированной крышке которой изображена мордочка красивого пушистого котёнка, изготовленная мастерами фирмы Фаберже;  золотые портсигары фирм К.Гана, Ф.Кехли, И.Маршака, 3-ей артели и других, не запомнившихся; большая хрустальная в серебряной оправе ваза для фруктов фирмы Сазикова; несколько старинных ювелирных вещиц с до-вольно-таки крупными бриллиантами; большое количество старинных золотых и серебря-ных карманных, каретных, ковёрных часов восемнадцатого-двадцатого веков. По расска-зам Володи в его собрании находились просто уникальные предметы, так что то, что я по-могал ему продавать – сущие антикварные безделушки перед истинно высочайшими тво-рениями ювелиров.
     Однажды "судьба занесла" его в дом, в котором проживала одинокая старая женщина, как выяснилось позже из разговоров, наследница богатого ярославского купца первой гильдии. В деревянном сельском большом и ещё крепком доме было много интересных для антиквара старинных вещей. Незваный гость обошёл комнату, разглядел все, заинте-ресовавшие его предметы, подошёл к порогу небольшой узкой и удлинённой спальной комнаты, остановился... намётанный глаз бравого собирателя в матово-жёлтом иконном окладе разглядел... да-да, тот, самый привлекательный драгоценный металл! Позолоченное серебро, даже при амальгамном золочении, блестит, отсвечивает, отражает свет иначе, нежели само золото. И специалист распознаёт это отличие даже визуально, возможно и с некоторого расстояния. После долгих уговоров, бабуля сняла иконку  Смоленской Бого-матери с полочки Красного угла спальни и передала посмотреть Володе. Немногочислен-ные сомнения рассеялись мгновенно: золото, каждая деталь оклада проклеймена. "56" – так маркировали до Революции бытовые изделия из золота. Икона была немного меньше аналойного размера, примерно 25 на 20 сантиметров, при весе около пятисот граммов. На нижней боковой кромке рядом с городовиком, пробой, стояло клеймо годовое - "1856". Изумительная, тончайшая ювелирная работа. В касте на венце Богоматери – огранённый, насыщенного синего цвета, изумруд, на "глазок" – карат шесть-семь, уголки и накладка с наименованием иконы, украшены перегородчатой эмалью шести цветов.  Икона писана  палехским мастером. В тот раз Владимир купил у бабушки много чего, совершенно не торгуясь. Выложил на стол все свои запасы колбас и консервов, но икону не стал просить, оставив это на следующий "благотворительный" приезд. Почему? Да побоялся, что хозяй-ка испугается, вот и не продаст, но зато следующего его приезда теперь будет ожидать... И только в третье его посещение старая женщина согласилась поменять иконку на "более красивую" икону того же извода, писанную маслом в конце девятнадцатого столетия. 
    А вот ещё, принадлежащая Владимиру, интересная вещица; крайне уникальная в своём роде, изготовленная по заказу, аж самой матушки императрицы Екатерины II. Каким об-разом она к нему попала, нынешний владелец уникума не распространяется... По словам Володи, таких в мире только две: одна, теперь вы уже знаете – у него; ну а вторая, где же ей быть, как не – в Эрмитаже?! Описание изделия привожу с его слов, поскольку самому увидеть мне не пришлось. Изготовлено это настольное ювелирное украшение из единого куска прекрасного бесцветного идеально прозрачного горного хрусталя, без внутренних минеральных включений, трещин и сколов. Цельный кристалл, диаметром сантиметров пятнадцать, был распилен вдоль пласти пополам, отшлифован и огранён. Скреплён пе-тельками и замочком таким образом, что мог быть раскрыт по необходимости. Петельки, замочек и окантовка с кастами – из платины. В пятидесяти трёх кастах, размещённых по периметру круговой окантовки, помещены двухкаратные бриллианты "чистой воды" без дефектов и окраски (к Володе вещь попала с сорока двумя камнями, одиннадцать кастов были пустыми). Внутри на хрустальной пласти вырезан и эмалевыми красками расписан образ Георгия Победоносца, поражающего Змия. Каким-то неизвестным приёмом мастер добился того, что на какую бы из двух пластей створок  вы не посмотрели –  Георгий на белом коне скачет вправо. Как так может быть, не понимаю, возможно талантливым юве-лиром (а не Позье ли, сработал этот шедевр?) использован какой-то оптический эффект...
     Володе, опять же по его словам, в восьмидесятых ещё годах, один американский анти-квар предлагал за это украшение 900.000 долларов! Другой потенциальный покупатель из Германии предлагал виллу под Кёльном, новейшей модели "мерседес", да плюс 400.000 дойчмарок! Прав ли был Владимир, не продав эту дорогую, уникальную и – опасную для хранения, вещицу, судить ему и времени... Однако ещё в 1995 году он был жив, это я до-подлинно знаю...

                Икона кисти Симона Ушакова
     В России семнадцатого столетия живопись не была столь высоко развита, сколь в Ев-ропе. Её заменяла сложная, пропитанная символизмом иконопись. Многие мастера-иконописцы прославились на Руси благодаря своему творчеству. Возглавляет плеяду изо-графов семнадцатого века Симон Ушаков (Пимен Фёдорович), руководитель иконописной мастерской Оружейной палаты.
     На антикварных аукционах Sotheby's и Christie's время от времени "всплывают": то офортная доска Рембрандта, то живописное полотно Рубенса, даже рисунки Леонардо, Микеланджело, Рафаэля. Но, пролистав аукционники "русских распродаж" за последние пятнадцать лет, я не обнаружил ни одной работы Карпа Золотарёва, Истомы Савина, а уж тем более Симона Ушакова!
     Но вот ...
     Рязань. К прилавку отдела подходит Сергей, которого я не видел несколько недель: за-пой, как сказали местные антиквары. По внешнему виду парня определить весьма не-сложно, что ему "нездоровится". Серёга как всегда "не с пустыми руками", что-то принёс. Вот и недавно я купил у него прекрасную иконку "Иоасаф" в серебряном густо позлащен-ном окладе с камушками. На сей раз торговались недолго, приобрёл я несколько мелких серебряных вещичек, да тонкие золотые двухкрышечные карманные часы. Но Сергею нужны были "очень большие", как он сказал, деньги. Как я понял из бессвязной его речи, он задолжал какому-то барыге, срок возврата истёк, а тот настойчиво требовал с него, привлекая бандитов. Я сказал ему, что деньги дать не могу, а вот купить что-то дорогое и интересное для меня, смог бы. – "Да вот, к примеру, ты говорил, что есть икона Симона Ушакова. Её с удовольствием куплю и деньги дам сразу, баксовые наличные". – Гляжу, замялся, бурчит чего-то. – "Ну, так как? Продашь?" – "Она не у меня". Из разговора выяс-нилось, что несколько месяцев тому назад Серёгу, за какую-то провинность притащили в отделение милиции, его родное, где он проживал. А начальник того районного отделения кое-что понимал в антиквариате, имел некоторое представление о стоимости икон. И при допросе парень "раскололся", проболтался об иконе Симона Ушакова. А надо сказать, что инкриминировали Сергею незаконное ношение оружия и "светило" ему несколько лет от-сидки, да при его-то "хорошем" поведении... Как он сказал – "перетрухал", бывает, пони-маю... – "Серёг! А почему она у него оказалась?" – "Говорю же, испугался, вот и отдал на хранение, денег купить-то, у него таких нет. Так и не трогает меня пока икона у него в сейфе" – "А если ты захочешь её продать, он разрешит на неё посмотреть?" – "Обещал, да ведь я и расписку с него взял". – Ничего себе!? А потом я подумал: а почему бы нет? Мент пошёл на всё, только чтобы заполучить икону: "замял дело" и дал расписку "...принял на хранение..." в надежде, что потом всё образуется, лишь бы икона была в его, как там ска-зал Железный Феликс - "чистых", руках. – "Так сколько ты за неё хочешь, да и поглядеть бы не мешало" – "О деньгах будем говорить тогда, когда посмотришь. Давай сегодня. Только я ему позвоню". – "Хорошо, после работы заходи: поедем в ментовку". Сергея аж передёрнуло при этом.
     За время ожидания парня, я передумал все возможные варианты изъятия иконы у мен-та, по сути фактического владельца, а затем и у Сергея, её номинального обладателя. Ре-зультаты анализа ситуации были малоутешительными для меня. Хотя..., надежда не была убита окончательно. Майор может пойти на обострение ситуации, сказав, что иконы у него нет: Сергей её забрал и вообще он ничего не знает. А может сказать, будто её не видел вовсе. Но он должен прекрасно понимать, что Серёга парень не управляемый и на руках у него расписка, что у него есть свидетели, видевшие икону, знавшие о его отношениях с милиционером... Да и менту, в конце концов, не нужна икона и склоки, связанные с ней: под самим начальническое кресло пошатывалось, а нужны деньги. Ему так и так должно продать раритет.
     Откровенно говоря, я и не особенно надеялся, что Сергей придёт к концу рабочего дня. Да и вообще мало верилось в правдивость рассказанного алкашом... Однако мои опасения не оправдались: пришёл-таки. Сели в мою машину и поехали. Час пик в Рязани не то, что в Москве или Тель-Авиве, поэтому в городской район, где жил он и стояла ментовка, до-брались быстро.
- Икона "Тайная вечеря". Симон Ушаков, 1685. Помещалась над Царскими вратами в  иконостасе Ус- пен-ского собора Троице-Сергиева монастыря

     На удивление приём в ментовском кабинете был доброжелательным, артист из товарища майора вы- шел бы лучше, чем состоялся мент. До сих пор не могу понять, что это хозяин мрачного, провонявшего бумагами, мышиными экскрементами и потными ментами  кабинета, был так радушен и обходителен. Скорее всего, он хотел ещё раз убедиться в подлинности иконы и правильности личной атрибуции, если таковую он и мог произвести... А я, столичный антиквар, был, бесспорно, для провинциального мента авторитетом. Обращаться к музейным сотрудникам он до поры до времени видимо всё же не хотел, во всяком случае, наверное, до тех пор, пока симоноушаковский шедевр не будет в полной его власти...
     Но, вот из верхнего ящика стола извлечена связка позвякивающих ключей и мент от-крывает дверцу шкафа-сейфа. Кладёт на стол большую икону, завёрнутую в белую про-стыню. Края откинуты и... передо мной шедевр! Только тогда я понял, как могут дрожать руки при виде чего-то необычного, страшно-прекрасного. Приблизительный размер был сантиметров 80 на 60. Оборотная сторона трёхчастной липовой доски тёмная, без надпи-сей. Сама доска тяжёлая, толщиной никак не меньше пяти сантиметров. Шпонки односто-ронние врезные сквозные. Икона писана темперными яичными красками, в небольшие трещинки проглядывали паволока и левкас, но ковчег отсутствовал.
    Сюжет  "Воскресение - Сошествие во ад". В цветовой палитре преобладают оливковые и охряные тона. Вносят оживление белый и, разных оттенков и яркости, красный цвета. Золото под потемневшей олифой не сияет и не блестит, а тускло и загадочно мерцает. Трактовка оголённых участков тел светотеневая, создающая впечатление объёмности. Фон иконного изображения светло-оливковый, поля тёмно-оливковые. На лицевой стороне внизу белилами мелко выведено "Сий стый образ совершися по обещанию Василья Богдановича Волконскаго писал изограф государския полаты Симон Ушаков в лето (бук-вами)" (1671). Такой иконы я в руках ещё не держал! А потому не мог скрыть восхище-ния... Записал, что мог на газетном клочке, жалко – не было фотоаппарата. Мент всё это оценил сразу, не потребовались мои пояснения: икона вновь завёрнута в простыню и погребена в чрево сейфа. Всё? Всё! С майором больше никакого разговора не было, лишь на прощанье он сказал Сергею, чтобы зашёл завтра. Заходил ли Серёга к нему не знаю, потому что запил и запил крепко, как никогда до того. А рассказали мне об этом постоянные мои клиенты. Найти его я не мог, а потому вопрос с иконой Ушакова "повис" на долгое время: к майору-то не обратишься... Затем мне пришлось спешно закрыть отдел в Рязани.

- Дом Симона Ушакова в Москве в Ипатьевском пе-
  реулке.

     А ведь у кого-то в домашнем собрании сия икона ведущего изографа Оружейной пала-ты середины XVII века Симона Ушакова. Ну, право слово, не в сейфе же прокисает...
     Написав эту статью, несколькими днями позже, я “бродил” по Интернету … естествен-но, по антикварным сайтам и увидел то, что необычно удивило: предлагалась к продаже икона Симона Ушакова! Владелец – фирма Ортодокс Антик обозначила цену в 250 тысяч долларов США. Верить сему, не верить… в руках бы подержать. Судя по фотографии, по-хоже на правду.

                Паровая машина 
     Приехав рано поутру на рейсовом междугородном автобусе в Рязань, я первым делом заглянул, а это вошло уже в обычай: благо автобус прибывает к вокзалу "Рязань-2", к местным ребятам, торговавшим антиквариатом в универмаге, расположенном на привок-зальной площади. Как всегда – на прилавках дешёвая мелочёвка, её много; на полу – са-мостоятельно и небрежно отреставрированная мебель; на полках рядками стоят иконы. Этикетки с ценами и описанием на многих предметах не соответствовали действительно-сти: то цена завышена, то время изготовления определено неправильно, то не точно сфор-мулировано наименование сюжета, а то и материал, из которого изготовлено изделие, не тот. Малоопытные ребята, однако, у них частенько бывали очень и очень хорошие ста-ринные вещи: редкие ордена, интересные иконы, великолепные картины, дорогая ювелир-ка, да много ещё чего... У Валерия и Игоря передо мной было преимущество – они роди-лись и всю жизнь прожили в Рязани, а потому масса знакомств, связей; знали всех коми-тентов и работников различных служб: город всё же небольшой, хотя и областной центр; а я, ну что я – пришлый, "варяг".
     И, всё же, продолжу рассказ. В упоминаемый мною летний день, осматривая беглым взором витрины и стеллажи, взгляд буквально застопорился на предмете, выставленном на нижней полке. А предмет сей был не что иное, как – модель паровой машины. Такие модели изготавливали в Германии в конце XIX столетия; модели делали разнообразные, и, что особенно важно и интересно коллекционерам, – действующие. Я попросил продавщи-цу – молодую девицу, показать мне эту модель, на что она предложила пройти за прилавок и посмотреть на месте, поскольку подъём модели затруднителен, во всяком случае, для неё. Правильно: самому нужно было догадаться... В мгновение ока я был тут как тут и вперился взглядом, изучая механизм.
     Прикреплённая на боковой грани аккуратная табличка, повествовала о том, что дей-ствительно, модель паровой машины изготовлена в Германии в 1887 году, имелся ката-ложный номер и наименование завода. На массивной плите размещены: паровая машина и несколько разрозненных аппаратов и механизмов, приводившихся в действие оной маши-ной. Все они соединены трубочками, крошечными передаточными ремнями и цепями. Мельчайшие бронзовые, стальные, латунные детальки, как то: шестерёнки, валы, шкивы, колёса, рычаги, тяги, цилиндры, поршни, кожухи, винты и болты размером с часовые. Да-а-а, модель должна действовать, а работа ю-в-е-л-и-р-н-а-я! В качестве топлива служит спирт. Представьте, всё это должно двигаться, пыхтеть, шуметь – чудо! Одно "но" – тре-буется реставрация, подбор некоторых деталей, наладка, да и почистить и отполировать не мешало бы. Я видел подобные, да не одну, но в этой модели было большее количество аппаратов и механизмов, устройство было более сложное.   
     Спрашиваю: "Давно ли принесли модель на продажу и сколько стоит?" – "Сдали вчера, ближе к вечеру, выставили сегодня перед открытием магазина, а стоит пятьдесят долла-ров" – ??? – А вслух: "Хорошо, я куплю её, придержите, пожалуйста, до вечера, после ра-боты поеду домой, заберу её". Приехал-то без машины, на автобусе, а таскать тяжёлую мо-дель по троллейбусам не хотелось, э-э-х, если бы знать... И "чёрт меня дёрнул" зайти в кабинет к этим "антикварам"... За своими столами Валерий и Игорь. Поздоровались, так я под впечатлением увиденного раритета, сразу и выпалил, что возьму модель вечером по-сле окончания работы в своём отделе. Наверное, блеск в моих глазах выдал меня, но я по-чувствовал, что "эксперты" насторожились, промямлили что-то про других коллекционеров, желающих купить модель...

Любознательный читатель, это не та машина, но очень на ту похожая. Действующая модель паровой маши-ны, стоявшей на учебном заводе Императорского московского технического училища в начале XX века -

     Отработав день на приёме в своём антикварном отделе, я возвратился на привокзаль-ную площадь и зашёл в магазин за паровой машиной. Взглянув на прежнее место, я не увидел, как скороспело посчитал, “мою” машину. Та же девица, отводя взгляд, пробурчала: "Взял к себе Валера". Я буквально влетел в его кабинет: "Где машина?" – "Михаил, мы решили не продавать её сейчас, отреставрируем, тогда установим цену, да вообще подумаем, что с ней делать..."
     Вот черти...
     В течение месяца модель восстанавливал лучший реставратор Рязанской области Вита-лий Арзамасцев. Привёл-таки в действующее и экспозиционное состояние, изготовив не-сколько утерянных деталей и элементов; наладил работу. Я не видел модель, говорю лишь по рассказам мастера, вскоре ребята продали модель за тысячу долларов.
   Я, в который уже раз, видимо – судьба такая, невозможно работать без ошибок, казню себя за то, что не забрал модель, заплатив девице полсотни "баксов", да не оповещая о сём Валерия. Аукционная стоимость подобных  старинных моделей, была тогда, в 1995 году от двух до пяти тысяч долларов. Спустя пятнадцать лет возросла до 30-50 тысяч долларов. Так-то!

                Паникадило из Иваново
     Вернисаж. Зима 1995-1996 годов. Мороз, снег поскрипывает. У киосков так намело за ночь, что невозможно подойти к прилавку: горка утрамбованного снега, на которую при-ходится взбираться, скользкая, а потому, приблизившийся к киоску, скатывается назад. Попытки повторяются. Зацепился за стойку киоска, можешь рассмотреть выкладку, нет – скатываешься. Иной посетитель, а вернее потенциальный покупатель к таким киоскам да-же не подходит. Вот и приходится вынимать из багажника машины, припаркованной внизу на платной стоянке, сапёрную лопату и очищать подход к киоску. Я только закончил очистку прилегающей к киоску территории, отошёл и рассматриваю что-то на одном из прилавков Серебряного ряда. Подходит, по виду чем-то озабоченный, Игорь "Ивановский" и предлагает купить бронзовую позолоченную храмовую люстру. За участие, а выражается оно в возможности реализации – половинная доля от прибыли. Всё как полагается по негласным законам...
     За храмовой люстрой, называемой – паникадило, нужно ехать в город Иваново, об-ластной центр, расположенный от столицы километрах в трёхстах, ежели не более того. Продают люстру молодые парни знакомые Игоря, местные собиратели антиквариата. Предварительно договорились!
     Вечером звоню знакомому священнику – отцу Сергию и предлагаю купить паникадило. Пересказываю, со слов Игоря, как выглядит люстра. Представляете, каким точным выхо-дит описание сего старинного предмета? Настоятель храма, однако, соглашается: именно в это время он реставрирует и обустраивает храм, но предварительно ему необходимо ис-просить деньги у спонсоров. Да эдакое новёхонькое словцо вошло в обиход и особ свя-щеннического сана... К тому же своё благословение данной затее должен дать благочин-ный. Полчаса проходят в томительном ожидании, звоню повторно. Батюшка бодрым го-лосом сообщает, что, мол, благословение получил, да и деньги "выбил". Договариваемся, что завтра ввечеру, покамест ещё не приобретённое и недоставленное в Москву,  паника-дило будет в доме отца Сергия. В этот день доложил Игорю о состоянии дела. После всех звонков и согласований, договорился с одним владельцем машины, так как своё после- днее авто "Вольво-343" продал ещё в сентябре, а потому был, что называется, без колёс. Запросил  владелец "Жигуля", всего-то – сотню "гринов". Ну что же: дело за малым – ку-пить, вывезти за пределы Ивановской области и привезти ко мне домой, в Мытищи.

- Паникадило в одном из храмов Ростова Великого.

     На следующий день ранним морозным утром, когда ещё темно, встречаемся. Сначала я с автовладельцем, поскольку он живёт также в Мытищах, а спустя несколько минут на пешеходном железнодорожном мосту и с Игорем, вышедшим из, подошедшей с Ярославского вокзала, электрички. Да-а-а, путешествие обещает быть интересным, ко всему прочему шины у жигулёнка, что называется "лысые"...
     Не буду рассказывать, как нас в течение шести часов мотало по дорогам, но на место мы прибыли к обеду. Сначала Игорёк забежал в квартиру, ну а потом и нас пригласил. В квартире продавцов, молодых ребят, я увидел... любознательный читатель, паникадил я видывал на своём веку немало, но в подвешенном под сводами храмов, состоянии, а тут... разобранную громадную люстру, да ещё в "хрущёвке": полкомнаты занимали сотни дета-лей. На полу лежали, стояли прислонённые к стенам: железный, свыше двух метров, осе-вой стержень; большое золочёное "яблоко"; десятки кронштейнов для трёх уровней под-свечников; сами разнокалиберные подсвечники; крепёж; накладные эмалированные дета-ли; цепи... Все элементы сделаны из бронзы и позолочены. Многие детали изготовлены методом литья, другие – чеканки, третьи – штамповки. Применялись технические приёмы резьбы, эмалирования, золочения. Я мог только представить, как смотрится, эдакое пани-кадило в храме, сияющее золотом, украшенное эмалевыми накладками...
     Я не сфотографировал то паникадило, но, любознательный читатель, посмотрите на другие храмовые люстры, и вы будете иметь о них представление. 

-  Рождественский собор в Суздале. Паникадило храма.   

Эту сценку я увидел и запечатлел в одном из тихих уголков Троице-Сергиевой Лавры. Дву- хъярусное паникадило чистят к празднику -

      Рассмотрели предлагаемый товар, хорошо пообедали, спасибо матери одного из пар-ней, после чего упаковали в шесть больших мешков все детали паникадила и, как можно плотнее, разместили мешки в машине. Осевой стержень поместили в кузове "пятёрки" по диагонали, так, что он провисал у меня над левым ухом. Три тысячи баксов перекочевали в карман продавца, машина тронулась в обратный путь. На всё про всё мы затратили два часа светового времени. Обратно ехать труднее: как-никак – гружёные, да и вечерело уже. Успешно проехали все кордоны милиции. Часов в десять вечера наш необычный круиз завершился благополучным прибытием в Мытищи. Выгрузил мешки  и перенёс в квартиру, тут же заполнив меньшую комнату. Позвонил отцу Сергию и договорился о привозе старинного изделия к нему домой. На следующий день, "поймав левака", отвёз шесть мешков в священническую коммуналку; батюшка получил вожделенное па-никадило, а я свои девять тысяч "зелёных". Интересный момент: комната у попа одна, по-этому он попросил соседа разрешить складировать на время мешки на балконе.
    Операция "Паникадило", с момента сообщения Игоря до получения денег, заняла ровно двое суток. Довольны все: ребята из Иваново, Игорь, водитель, священник, спонсоры, ну а я – больше всех!
     Вы, любознательный читатель, наверное, считаете, что так гладко проходят все анти-кварные сделки? Если думаете так, то очень здорово ошибаетесь. Я телеграфно, без объ-яснений перечислю те моменты, которые могли бы привести к срыву всей операции: Игорь мог, на более приемлемых для себя условиях, найти другого подельника; священник  сразу же отказался покупать, мол не нужна люстра ему, висит уже одна в храме; бла-гочинное начальство не благословило бы сделку; спонсоры могли не выделить деньги на покупку по разным обстоятельствам; сами ребята нашли покупателей, желающих приоб-рести раритет по более высокой цене; машина разбилась на скользкой дороге, господи, как подумаю об этом...; на милицейском посту люстру изъяли, проверяя, не сворована ли она (а, кстати, я не знаю, действительно, откуда она у ребят?); в последний момент батюшка отказался от сделки; московская милиция заинтересовалась содержимым мешков... Да мало ли ещё что... Я привёл настоящий перечень возможных срывов лишь с той целью, дабы показать читателю, возможно начинающему коллекционеру, малоопытному анти-квару хрупкость ситуаций на антикварном рынке, их зависимость от множества обстоя-тельств, и необходимости учёта всех-всех значительных и малозначительных факторов.
     Что ещё интересно, это уже в качестве постскриптума, старинная люстра стоит дешев-ле, нежели заказанная по заявке за год на заводе Патриархии в Софрино. Цена аналогич-ного нашему, нового паникадила примерно тысяч пятнадцать долларов. Значит, батюшка ещё и сэкономил...   

                Кружка Гитлера
     Забавные ситуации возникают часто при работе с антиквариатом.
     Город Александров - районный центр во Владимирской губернии. После того, как мне пришлось закрыть отдел в Рязани, я начал подыскивать места в других городах близ Москвы. Довольно быстро мой выбор пал на Александров. За определённую месячную плату в пятьдесят долларов мне был "сдан угол" – несколько квадратных метров площади зала в местном городском универмаге "Женские товары", что на привокзальной площади. И магазин подходящий, посещаемый, ещё бы – товары для женщин, да и место удачное – привокзальная площадь, народ валом валит: автобусы прибывают из сёл и деревень, на электричках прибывают люди из отдалённых мест. Поначалу дело шло неплохо...
     Приёмный день - пятница. У прилавка толпятся городские зеваки, шустрые мальчишки, рассматривающие выложенные в витрине монеты. Рядом в очереди несколько человек, желающих продать или показать мне что-то старенькое. Дождавшись своей очереди, ко мне обращается мужчина лет пятидесяти и из рюкзака достаёт большую кипу журналов "Нива", "Стрекоза" и других, среди которых старинные юмористические издания; про-спект моды 1906 года; книги дореволюционного издания. На стол, тем временем, он бе-режно поставил сумку с чем-то завёрнутым в чистую тряпку или скатерть. Пока разговор идёт лишь о печатных изданиях, которые я всё же не покупаю, а принимаю "на комис-сию". Но это всё, как оказалось, было только "на закуску". Настала очередь "горячему блюду": мужчина извлекает из сумки завёрнутую в тряпку высокую пивную керамическую кружку. Изготовлена она в Германии в первой половине двадцатого столетия, то есть до Войны. Крышка из светлого металла, видимо олово,  с "кувырочком", подёрнута патиной. Так называемый, "кувырочек" очень удобен: когда пьющий держит кружку правой рукой за ручку, то открывать её, при помощи столь нехитрого приспособления, весьма легко большим пальцем, а как же нужно посмотреть, сколько пивка плещется ещё внутри, да и подлить не помешает. На тулове деколь (технология деколи аналогична переводным картинкам: отпечатавшийся рисунок покрывается глазурью, затем изделие обжигается вторично) – большое здание с колоннами, на фоне которого на военном плацу пушки с длинными стволами, солдатики, бравые прусские офицеры. Пространная запись широкой колонкой на немецком языке и дата 193. - какой-то год, точно не помню. Надпись повест-вовала об истории открытия артиллерийского училища в немецком городе ....., а вот в ка-ком, опять же не помню. В то время не пытался запомнить. Кружка большая, красивая, сохранность великолепная! "Красивая кружка, сколько за неё хотите?" – Спрашиваю я, наивно полагая купить её долларов за тридцать, да и то по максимуму. –  “То, что она кра-сивая, несомненно, но из неё пил Гитлер" – !!!???
     Тут я сделаю небольшое отступление.
     Дело в том, что малообразованные сельские и городские провинциальные жители, ал-коголики приносили мне часто, практически каждый божий день, иконы Андрея Рублёва, нательные крестики российских императоров, подсвечники "из дворцов". Но на поверку, естественно, это были самые недорогие вещицы, обычные и заурядные, не представляв-щие для меня никакого интереса. Обыватели, не видевшие в своей жизни ничего истинно красивого, принимали их за произведения искусства, наивно полагая, что это ценные и редкие предметы... Всё бы ничего, но они думали, будто обладают несметным богатством, а потому запрашивали неимоверно высокую цену. Иногда бывало просто смешно, а ино-гда, когда вещица представляла для меня некий интерес, я долго убеждал владельца про-дать за нормальную цену, в результате потраченного времени и сил, цена падала с тыся-чедолларовой высоты до приемлемого уровня в пять, десять, двадцать долларов...
     Мне показалось, что и этот мужчина из той же когорты комитентов, а потому я усмех-нулся и спросил, откуда он это знает. Далее последовала история, поведанная им.
     1945 год. Части советских войск взяли город (название его я как раз и не помню, хотя узнать, возможно...). Солдаты ворвались в местный музей, много чего пограбили и про-должили свои освободительные действия далее. Через некоторое время в опустошённое здание музея вошёл, по делам службы, советский военный штабной переводчик – отец стоящего предо мной, комитента. К тому времени ни картин, ни фарфора, ни других инте-ресных экспонатов, ни на стенах, ни на стеллажах, ни в витринах почти не осталось. В од-ной из витрин стояла большая белая керамическая, с рисунком и картинкой, пивная круж-ка. Возле неё лежала групповая фотография курсантов и офицеров училища, в центре группы стоял Адольф Гитлер. Рядом с фотографией и кружкой лежала музейная табличка, текст которой и прочитал переводчик. Музей доводил до сведения экскурсантов, что в та-ком-то году фашистский вождь посетил город, артиллерийское училище, где ему именно в этой кружке преподнесли пиво местного производства. Каково, а?! Пиво выпито, Гитлер уехал. Так теперь место оной кружке, ставшей за минуту раритетом, в местном музее. Так тому и быть!
     Достаточно правдивый рассказ. Не мог, однако, Адольф тогда предположить, как его кружка окажется в городке Александров, что в ста десяти километрах под Москвою...
     Кружку я купил, несмотря на довольно высокую цену, запрошенную комитентом.
     Были мысли написать в тот город, переслать фотографии кружки в музей и узнать так ли всё было на самом деле. А затем, после подтверждения факта облизывания керамиче-ского изделия самим фюрером, продать подороже либо в Германию, в тот же музей, либо русским фашистам, коих в Москве развелось видимо-невидимо, во всяком случае и искать-то не надо. Но лень было писать, посылать, потом ждать ответ, а более всего, хотя и очень красивая была эта кружка, неприятно было держать её в своей квартире. Ничтоже сумняшеся я продал "кружку Гитлера" в воскресный день на Вернисаже одному из много-численных вернисажных фашистов без музейного подтверждения легенды...   
     Жалею ли об этом сейчас? Скорее злюсь на себя за то, что не сфотографировал кружку тогда…Впрочем, как и множество других раритетов, прошедших чрез мои руки… Оправ-дать меня может лишь тот бурлящий водоворот событий девяностых…

                Серебро Валентины
     На второй, а может - третий день работы моего, вновь организованного, теперь уже в Киржаче, отдела, как помню ближе к вечеру ко мне подошла стеснительная женщина, по виду лет, эдак, сорока-сорока пяти с круглым, слегка румяным лицом, очень просто оде-тая. Чуть сутулясь, явно смущаясь, Валентина, так она представилась, протянула мне, ни много ни мало – двенадцать серебряных столовых предметов. Это были шесть крупных столовых ложек и столько же вилок; все они были явно из одного набора, изготовленного, судя по клеймам,  до 1908 года в Москве. Прежде всего, скажу о том, что эти предметы имели красивые очертания форм, прекрасную глубокую резьбу на ручках в виде расти-тельного орнамента, картушей и волют.  Ложки и вилки были отличной сохранности, их покрывала плотная чёрная патина, что указывало на многолетнюю, если не многодесяти-летнюю, невостребованность; лежали себе в ящике стола, либо в сундуке: а тут я, своим объявлением в местной газете, взбаламутил тихую и спокойную жизнь их хозяйки...
     "Сколько Вы хотите за них?" – Валентина почему-то не назвала желаемой ею суммы. Кстати ни в этот раз, ни в какое другое из многочисленных, впоследствии, посещений ею моего отдела, она не предлагала сама цену, как это часто происходит с другими клиента-ми. Я наверное не открою секрет, что услышав комитентскую оценку вещи, покупателю, в данном случае мне, понятнее каким образом дальше вести торг, то бишь с кем имеешь де-ло: разбирается человек в оценке или цену  называет, как говорят – "с потолка". Это равно относится к обеим сторонам: каждый хочет первым услышать оценку стоимости анти-кварного предмета. А потому и идёт некая словесная баталия. Но, довольно об этом.
     Вся инициатива по оценке её предметов в дальнейшем всегда исходила от меня. Вот и в тот первый раз я назвал некую сумму. В ответ "А можно больше?" – "Нет". Вопрос-ответ повторялся в неизменном виде несколько раз, женщина ещё, по крайней мере, полчаса, переминаясь с ноги на ногу, вытягивала: "А давайте больше?" Я прибавил, совсем немно-го, но больше и не мог: 20-25 %% комиссионных я должен был получить, потому снижать более мне было уже попросту не выгодно. Купил ложки и вилки.
     Принося старинные изделия, Валентина продолжала в своём стиле общения: "А может это стоит дороже?"... "А можно это продать за такую-то цену?" и так далее... Структура разговора не менялась раз от раза. В конце концов, женщина отдавала вещи за ту цену, которую называл я. Не совсем тактично говорить это о бедной и одинокой женщине, но Валентина была ужасно занудная, с не меняющейся при разговоре мимикой лица и инто-нацией речи.
     Откуда же у столь бедной женщины множество ценных старинных, в большинстве сво-ём, из драгоценных металлов, изделий? Меня занимал этот вопрос. Я однажды задал его ей. Вот что она рассказала. Её дед, ещё до большевистского переворота работал мастером на какой-то крупной фабрике, был высококвалифицированным специалистом. Он интере-совался театром, историей, искусством, много читал, а поскольку тогда такие специалисты ценились, то и труд и знания их достойно оплачивались, да так, что хватало не только на обыденное содержание семьи, но и на приобретение дорогостоящих предметов, в то время ещё не антикварных, но великолепных по исполнению. Её отец унаследовал от деда все красивые вещи, несколько картин. К моему приезду в Киржач, от былого обильного собрания раритетов осталось совсем немного, во всяком случае, картин уже не было. Ва-лентина по-своему распорядилась ценностями: продала всё по дешёвке случайным людям, да знакомым. Мои цены были для неё неожиданно большими, сама как-то в этом призна-лась.
     Расскажу, заинтересованный читатель, что же я купил у Валентины, естественно то, что помню: прошло как-никак семь лет.
Рамка Фаберже. Приезжаю однажды утром, немного опоздав к открытию магазина. В тамбуре при входе встречает меня Валентина и, всё также тихо мямля, сообщает мне ско-роговоркой: "У меня есть рамка для фотографий... может купите... скажете сколько сто-ит?..". Проходим в отдел, порывшись в простенькой сумке, женщина вынимает что-то за-вёрнутое в старую газету...
     Откровенно говоря, эта несчастная женщина  доконала меня своей манерой общения: суетливая, но вместе с тем медлительная; разговорчивая, но смысла в сказанном было не больше чем в лепете годовалого ребёнка; повторяла одни и те же фразы по много раз; бубнила "себе под нос" почти без остановки, так что разобрать сказанное не всегда пред-ставлялось возможным. А потому и в этот её приход я не обращал внимания на её суету с какой-то там рамкой и расспрашивал Алесю, мою прелестную продавщицу, жившую в Киржаче, о новостях, произошедших со времени моего последнего приезда в город...            
     Газета развёрнута и Валентина тем временем протянула мне рамку для фотографий. Первоначально в глаза бросились прямоугольники двух окошек, предназначенных для парных фотографий, окантованные серебряными веночками с перевитыми лентами. Затем взгляд выделил крупный и длинный, как бы переломанный, венок, размещённый над окошками, украшавший всю верхнюю часть рамки. Антикварам и искусствоведам знако-мы, охарактеризованные мною, детали. Да-да, это фирма поставщика Его императорского Величества господина Карла Фаберже!!! Пока я расплачивался с Валентиной, Алеся вер-тела рамку в руках, толкает меня в бок и показывает на  обрамление одного из оконцев... Никогда не стоит уделять особенное внимание купленной вещи, до тех пор, пока бывший владелец не покинет пределов отдела – это правило, которое я соблюдал, а потому не стал обращать внимание на Алесины знаки... И лишь после того, как женщина отошла от нашего прилавка, я рассмотрел рамку внимательно. В подтверждение первоначального предположения, на одной оконной рамочке я разглядел вожделенные клейма: женская головка в кокошнике, повёрнутая влево, что означает период времени изготовления с 1899 по 1908 годы; "84" – золотниковая проба бытового серебра с содержанием чистого драг-металла в сплаве в количестве 87,5%; "ВА" – именник одного из ведущих мастеров-ювелиров фирмы – Виктора Аарнэ (1863-1934); "К.Фаберже" с орлом – московское клей-мо фирмы. Размеры рамки такие: 20 сантиметров, это ширина и 17 сантиметров – высота. Боковые стороны и основание – прямые линии, а верхняя обрезана плавной выгнутой ду-гой. Материал, из которого изготовлена рамка – самшит. На плоскости прорезаны два прямоугольных окошка 8 на 5 сантиметров каждое. В эти оконца вставлены толстые хру-стальные огранённые с фасетом стёкла, родные стёкла, это важно. Вообще сохранность раритета исключительно хорошая! Ну а красоту "ея", как говорила моя бабушка, описать невозможно!.. Спасибо Валентине, да и я молодец.
     В другой раз она продала мне золотую шляпную булавку, изготовленную в виде ша-рика диаметром 1,2 сантиметра на конце девятисантиметровой золотой иглы. Проба спла-ва – "56". На шарике, в верхней его точке, вмонтирован полукаратный рубиновый кабошон насыщенного ярко-красного цвета. Качество камня исключительное: чистый, окрас рав-номерный, без трещин, вкраплений и минеральных включений.
     Однажды Валентина, среди прочего, принесла мне на продажу столовый нож удиви-тельной красоты. Наверное, и к сожалению, он остался единственный из, когда-то суще-ствовавшего, набора. Режущая часть – сталь с травлёным рисунком и клеймом немецкой фирмы "Золинген", красивой конфигурации. Рукоятка массивная прямоугольная в сечении из позолоченного серебра 88-ой пробы с чернёным растительным орнаментом. Редко встречающийся коллекционный дорогой нож.
     Меня постоянно удивляло, как легко женщина расставалась с домашними вещами, ко-торые знала с детства; которые, быть может, напоминали ей о родителях... Ну, допустим, что-то можно объяснить бедностью, необходимостью пропитания, ну а с другой стороны – жила-то одна: нет ни детей, ни стариков на иждивении... Но скажите мне, пожалуйста, как же можно продавать старинные фотографии своих дедушек и бабушек, других род-ственников?! Это, к сожалению, присуще подавляющему большинству российских обыва-телей. Низкий культурный и образовательный уровень, незнание и нежелание знать исто-рию своего рода, истоки семьи, имена и судьбы предков – не в этом ли корни фашизма, нацизма, большевизма, бандитизма, пьянства, преступности, лени?... В европейских стра-нах простой крестьянин, рядовой горожанин знает свою родословную за двести-триста лет до поколения своих родителей, а то и раньше; передаёт детям и внукам семейные архивы, фотографии, любые мелочи, а тем более антикварные вещи, перешедшие к нему от пред-ков.
     Посещения Валентиной моего отдела прекратились в связи с полным истощением бы-лых запасов домашнего антиквариата. 

                Театральный режиссёр
     Та, первая наша встреча у прилавка моего киржачского антикварного отдела, как ока-залось впоследствии, была для меня счастливой. А пока – передо мной невысокая худо-щавая женщина в очках, хорошо и со вкусом одетая. Разговариваем долго: я чувствую, что ей хочется побольше поговорить со мной, высказать накопившееся и, даже, наболевшее. Так бывает, особенно если человек одинок или нет взаимопонимания в семье, не с кем по-болтать, и сбросить душевную тяжесть, накопившуюся за день. Я предположил, что вни-мательные и достойные собеседники не часто встречались ей за последнее время...
    В Киржач Ирина Алексеевна переехала совсем недавно из Москвы, а до этого работала режиссёром в одном из столичных театров. Ещё до переезда купила в Киржаче дом непо-далёку от центра города. Но пришла женщина не только поговорить, а принесла кое-что на продажу: много всякого старинного, по её же словам, - "барахла", покопаться в котором для меня всегда очень интересно. Среди выложенного ею на прилавок, были: серебряные мундирные пуговицы с "царскими гербами"; бронзовый и серебряный с эмалями знаки московских учебных заведений; дореволюционные ассигнации коллекционного состояния; четыре-пять фотографических портретов военных и гражданских чиновников в формах с наградами; нераспакованная пачка табака, произведённого в начале прошлого столетия; красиво оформленная жестяная баночка чая "Высоцкий", связочка старинных маленьких ключей от ларцев, шкатулок и шкафчиков (откуда столько?..) и прочая-прочая "мелочёв-ка". Нагрудные знаки и ключики я купил, как говорят – "не отходя от прилавка", а прочее принял "на комиссию". Передавая оставшиеся вещицы для реализации, Ирина Алексеевна пообещала, если продам быстро, так, знаете ли, кокетливо – этот "мусор", принести вещи поинтереснее. Сами понимаете – "мусор" ушёл быстро, чему я, заинтригованный обещанием, активно поспособствовал и о чём незамедлительно сообщил по телефону моему новому комитенту. Кстати, старинные серебряные пуговицы, фотографии военных в мундирах с орденами, чернильный прибор из мрамора – вещи коллекционные, так что не проблема вовсе была их продать.
     В следующее своё посещение Ирина Алексеевна принесла действительно интересные предметы: два старинных, однако отличной сохранности, плетёных из лозы кофра. Один  – относительно небольшой, второй раза в два крупнее с поперечными крепёжными ремнями и замками. Я никогда ранее не задумывался, что, по сути дела – обычные чемоданы, могут быть такими красивыми!? А вот ещё одна связка старинных маленьких ключей! Вы не представляете, любознательный читатель, какие они красивые! Такие ладные да кре-пенькие; кои бронзовые, кои комбинированные, как говорят биметаллические – железные с бронзовыми вставочками. "Бородки" у большинства сложной конфигурации. И кузнеч-ная работа, и литьевая работа – ювелирные! Вслед за сим, из сумки был извлечён старин-ный микроскоп – латунные детали покрыты лёгким налётом патины, хорошо сохранивши-еся, без рисок и царапин, линзы. На стол выложен театральный бинокль, латунные детали которого украшены перламутром и тончайшей многоцветной расписной эмалью. На оку-лярах две пасторальные  сценки. Женщина продолжала выкладывать всё новые и новые изделия: две серебряные рюмки с резьбой по тулову и пяте, позолоченные внутри; пять, расшитых  крестом цветными нитками по синему фону, полотенец. На полотенцах выши-ты русские пословицы, пожелания домочадцам. На сей раз всё. Принесённые вещи я купил оптом, чем несказанно обрадовал Ирину Алексеевну. А вот тут и воспоследовало обещание вознаграждения: "Михаил Александрович, в другой раз принесу рисунок Брюл-лова". – "?..." Не смог сдержать удивления, как мне до этого казалось, матёрый антиквар. Представляете? Всю неделю я жил ожиданием моей дорогой "режиссёрской женщины". В грёзах я её видел не иначе как с Карлом Брюлловым на руках.
     Тягуче медленно проползла эта неделя... Словно очумелый, я мчался в Киржач к назна-ченному сроку встречи. Как живой остался после такой гонки и не развалил вольвушку, приобретённую незадолго до этого, известно разве что лишь ...Карлу Брюллову. Когда я примчался в Киржач, то со всей полнотой ощутил правдивость поговорки "ждать да дого-нять – хуже нет".

   Эскизный рисунок Карла Брюллова “Голова женщины” -

Я истерзал бедную ни в чём не повинную Алесю своими придирками и внезапно возникшей нервозностью... Ну чем, скажите, виновата молодая симпатичная женщина? А тем, что мне долго не несут обещанный рисунок, вот! И, вдруг, среди посетителей, толпящихся у моего отдела, я вижу долгожданную Ирину Алексеевну! Скромно протискивается она к прилавку, а я, не сдерживая доле своих эмоций, вместо приветствия: "Как здоровье Карла Брюллова?". Женщина улыбается и из какого-то журнала достаёт рисунок, обрамлённый в старое самодельное с неровными краями паспарту. Протягивает его мне.
     На светло-коричневой, скорее даже бежевой плотной бумаге карандашом и цветным мелом нарисована женская головка с поворотом в три четверти... прихотливый изгиб шеи, покатые плечи, свисающий локон... Уже дома, просматривая альбом знаменитого художника, с целью первоначального атрибутирования графической работы, я обнаружил удивительное сходство, теперь уже моего рисунка, с изображением одной из женских фигур в группе, расположенной слева внизу на картине "Последний день Помпеи". Весьма вероятно, что приобретённый рисунок – первый эскиз в работе над этой группой?!.. На обороте паспарту наклеена этикетка с дарственной надписью, содержание её такое – Константин Егорович Маковский дарит известному в своё время хирургу, одному из основателей московской Скорой помощи, этот рисунок. А знаменитый доктор – дядя Ирины Алексеевны. Каково?! Вот вам, ещё один пример на тему "Судьба антикварных вещей".
    Не закрывайте книгу, мой любознательный, но возможно притомившийся читатель, по-тому, что это ещё не все сюрпризы того дня. Женщина раскрыла опять, столь дивно со-храняющий старинные графические работы, журнал и извлекла ещё один рисунок, не-сколько меньшего размера. Небольшой, наклеенный на кусок картона неправильной фор-мы, с, аналогичной первому, надписью на оборотной стороне и выставочным экспозици-онным штампом. На рисунке – ослик, изображён Валечкой Серовым... Да-да, именно Ва-лечкой, а не Валентином Александровичем, было-то ему от роду – десять лет! Написан ослик десятилетним мальчиком столь превосходно, как не нарисует иной маститый мастер и в сорокалетнем возрасте... Дата – 1875 год. В Третьяковке, я посмотрел по музейному каталогу, самая ранняя из имевшихся работ В.А.Серова, датируется 1879 годом. Значит мой "Ослик" – более ранний рисунок! А это уже бальзам на сердце собирателя. Купил оба рисунка по цене, названной комитентом.
     Вот вам результативность одного дня антиквара!
     Специалисты отдела Третьяковки, атрибутировавшие рисунок В.А.Серова, были, опять же, по их словам, приятно обрадованы, увидев превосходный детский рисунок выдающе-гося художника. Подтвердили его подлинность и подписались под актом экспертизы всем составом отдела. А случается такое, нужно отметить, крайне редко! Скупы на эмоции специалисты-искусствоведы, повидавшие за годы работы множество и выдающихся работ и подделок. Подтверждено было также и авторство Карла Брюллова.
     В тот, достопамятный для меня день, Ирина Алексеевна обещала посмотреть ещё не распакованный после переезда багаж, временно размещённый "на потолке" (так местные жители называют чердак). Представляете, оказывается, я приобретал такие восхититель-ные вещи, которые были словно "верхушкой айсберга, всплывшей на поверхность”. А что же тогда "под водой"? А потому я попросил сделать сие как можно быстрее, в надежде, что там имеются аналогичные рисунки, автографы, письма знаменитых людей, возможно другие интересные старинные вещицы... Сама женщина не могла вспомнить, что же там конкретно есть, поскольку сбор в Москве проводился сумбурно, да "на скорую руку" и участвовали в нём все члены семьи: а оттого кто, что, куда засунул, не было известно. Ар-хив старинной московской семьи складывали в коробки, не перебирая. Год от года плани-рую съездить в Киржач, да навестить Ирину Алексеевну...

                Люба-чудесница
     Первый отдел моей фирмы "Неопалимая Купина" в Мытищах был весьма интересен для жителей города, но и не только для сограждан, как потом оказалось. В большой зал "Салона для новобрачных", где я арендовал помещение, как-то зашла миловидная женщи-на лет, эдак, сорока, не более. Её сопровождал мужчина. Она была подчёркнуто вежлива, обходительна и строга. Если бы это были советские времена, я сказал бы, что она секре-тарь парткома ткацкой фабрики, а может быть даже третий секретарь райкома партии... Разговорились об иконах, она и спрашивала и что-то рассказывала, но её рассказы были какие-то странные, пожалуй, так я их охарактеризую. То, что она верующая, я понял сразу, но даже среди верующих людей она заметно отличалась... А вот чем, я долгое время не мог понять. На всё у неё был свой взгляд, который ничем переменить было нельзя. Люба покупала у меня иконы, причём ни разу не пыталась "сбить" цену, это также насторажи-вало. Но в третий или четвёртый её приезд, я узнал, в чём было дело, то есть в чём её тай-на, не ординарное поведение. Она представилась экстрасенсом. Так вот почему над каждой иконой она проводила раскрытыми ладонями, а потом шептала что-то сопровождающему. А уже потом она мне и пояснила: каждая икона, говорила женщина, обладает биополем, либо положительным либо отрицательным. Иконы с отрицательным биополем в доме держать нельзя: они втягивают, потребляют энергию жильцов, тем самым губя их. Иконы с положительным биополем очень благоприятно воздействуют на людей. Определяла она направленность заряда и его величину, проводя вкруговую ладонями над поверхностью иконы: тепло – положительно заряжена, горячо ладоням – сильно заряжена, прохладой веет от иконы – отрицательный заряд. Так уж она объяснила. Да и меня пробовала обучать: брала мою руку и водила ею над иконами, а мне действительно становилось тепло, может просто от женской руки, я так предполагаю..., поскольку не верю в эту био-энергетическую ахинею, да ещё с христианским душком...
     В один из приездов, Люба рассказывала совершенно серьёзно о том, что какой-то про-фессор, живущий в доме напротив, высасывает её энергию..., подпитывается от неё, как говорила женщина. Она это видела и особенно чувствовала, теряя здоровье.
     Её закупки икон субсидировала церковь, Люба покупала образы для храмов. Как оказа-лось она занимала какое-то видное положение в той христианской православной органи-зации, выделявшей ей значительные средства на приобретение старых икон. Её, как я по-нял впоследствии, уважали мирские граждане и высокопоставленные священнослужители, предоставившие для Любы и многочисленного штата её сотрудников помещения аж в отреставрированном Петровском монастыре в центре Москвы. Мне довелось побывать в её апартаментах: всё было весьма солидно! Однако, чувствовал, что есть и противники её чудодействий, в аппарате этой православной организации, возглавлявшейся каким-то епи-скопом. Я много и часто общался с этим неординарным человеком, но постепенно отно-шения угасали и свелись на нет, прекратившись вовсе. Так и не знаю её дальнейшую судьбу.

                Отец  Вениамин и отец Сергий
     Вот чинно, как тяжёлый мощный буксир, рассекающий глицериновое море, подплывает к моему арбатскому прилавку солидный мужчина. Он с достоинством, присущим слу-жителям культа, а равно и баритонам Большого театра, несёт свой живот, признак успеха в жизни и служении Богу. Рассматривает выставленные мною иконы, оглаживая бороду. Разговорились, познакомились. Действительно – священник, да не простого храма, а со-бора Николо-Угрешского монастыря, рядом с которым в 1950-м году я увидел свет божий. После мы неоднократно встречались с батюшкой и у него дома и в монастыре.
     Как-то отец Вениамин попросил меня оценить его иконы. Несколько дней спустя, я подъехал к дому на улице Днепропетровской, близ метро "Южная", – обычной "хрущёв-ке", в котором проживал батюшка с попадьёй. Надо сказать, что он был, я бы сказал – об-мирщённый священник, то есть, по-моему, ему не было ничто не чуждо из земных услад... Матушка симпатичная, ну совершенно цивильная женщина, врач, а по совместительству реализатор препаратов "Гербалайф", да и не рядовой вовсе продавец, а…….., забыл назва-ние, но что-то среднее между экономайзер и эквалайзер. Ну, да бог с этим, не столь важно.
     Иконы были у отца Вениамина коллекционного значения, а многие представляли и ху-дожественную и музейную ценность. Иные убраны в солидные чеканные серебряные оклады. Писаны образа в восемнадцатом и девятнадцатом столетиях. Как попадают иконы к церковнослужителям, теперь уже знают все: умирая, бабушка завещает внукам, детям отдать иконы в церковь. Ну, а переданные в храм иконописные памятники, часто стано-вятся личным достоянием священнослужителей. То, что попроще, складывается в подсоб-ке, кое-что интересное передаётся в дар (нет-нет, не подумайте, что в качестве взятки, так, на память) благочинному, епископу. Среди них тоже есть коллекционеры. Проблема была у отца Вениамина: дачку батюшка строил, а посему и денежки были нужны. Вот не меша-ло знать цену иконкам домашним. Авось продать когда-то придётся... Цену я ему назвал, коньячку попили, взял пару картин на экспертизу, он и картины собирал. На том в тот день и расстались... Приезжал я к нему и в монастырский храм, но там он был уже в иной ипостаси...
     Много лет спустя, в интернете прочёл, будто бывший настоятель собора Николо-Угрешского монастыря был назначен наместником этой обители, а затем возведён в сан митрополита. Управлял, последнее время, митрополией Оренбургской и Саракташской.
- митрополит Вениамин
     По прошествии пары месяцев, после знакомства с отцом Вениамином, я продал высокому худощавому покупателю, подошедшему к прилавку (на Старом Арбате) в сопровождении двух очень серьёзного вида старушек, фелонь и амофор, шитые золотными нитями. Цвет тканевой основы – жёлто-зелёный, да с крупными золотыми цветами и узорами, чудо! Иначе сказать не могу. Приобрёл я его у Михаила Архиереева в селе под Луховицами. Михаил внук местного настоятеля храма, загубленного в сталинских лагерях. Слово за слово, разговорились, – ещё один батюшка, на сей раз, отец Сергий. Его помощницы, бабульки – члены приходского совета.
    У отца Сергия в храме я не был. Знаю только по его рассказам, что старый московский храм где-то на краю города, восстанавливался за счёт средств, передававшихся “новыми русскими”. Недалеко от него жил батюшка. Оценивал иконы и у него, по его же просьбе. Образа сего батюшки "повесомее", икон отца Вениамина: есть писанные в семнадцатом веке, к тому же отличной сохранности; дорогие, по аукционным ценам все никак не менее трёх-пяти тысяч долларов! (1995). Сохранилось лишь общее впечатление от виденного, но конкретно сюжеты, детали я не помню. Помню только, что "засосало под ложечкой", так захотелось иметь аналогичные иконы в моём собрании. Я весьма объективно оценил, ска-зав правдиво о действительной стоимости икон.   
     Философ был, отец Сергий, преизрядный! Любил наставлять на путь истинный.
     Меня всегда это интересовало: откуда ему известен, путь этот, а мне и другим нет? К примеру, этот священнослужитель считал, что храмовое бронзовое вызолоченное с фи-нифтяными накладками паникадило, серебряный позолоченный потир со сканью, зернью и финифтяными вставками, купленные у меня за счёт спонсорских средств, принадлежат лично ему, а переводясь из храма в храм, он имеет право забирать их, в какой-то степени, опустошая предыдущий храм – место своего служения Богу. Но дарители средств, насколько я понимаю, предоставляли эти деньги для обустройства именно данного храма, а не любого другого: они рядом живут и им, что естественно и неоспоримо, хочется мо-литься в храме, оснащённом прекрасными предметами и вещами, приобретёнными на их деньги... Ну, как говорится: Бог ему судья. Нет на сих пастырей протопопа Аввакума... Да вот, к примеру, совершенно противоположная версия из истории, записанная  на книге 1643 года, из коллекции М.И.Чуванова: "Книга, глаголемая пролог церкви живоначальные троицы, приходские церкви что за острогом в Пускои слободе, а дание в сю книгу два рубли, Андроп Перфилев сын сапожник дал тридцать алтын, Тимофей Клименьев дал 6 алтын 4 деньги да заборных денег десять алтын 2 деньги, да Артемий Акулов дал 2 ал-тына; а дана та книга 3 рубля 16 алтын 4 деньги, и та книга церковная и мирская, а не моя, попа Спиридона и никого от причета церковного или кто по мне будет...". Вот так, купили миром и читали миром, хранили миром и владели миром, а никому не принадле-жала и никто не распоряжался в одиночку, слышите, батюшка, Сергий?
    Квартирка отца Сергия коммунальная, сосед занимал вторую комнату, явно маловата для поповского семейства. Жена его  молодая женщина, стройная, миловидная; двое де-тишек, совсем маленьких. Нисколько не сомневаюсь: энергии отца Сергия хватит и храмы "поднять" и собственное благополучие обеспечить...

                И такое тогда бывало...

     В иконно-собирательской практике было множество встреч, знакомств. О некоторых я расскажу вам, любознательный читатель. Очень сожалею, что не смог тогда приобрести эти восхитительные вещи, предметы, изделия по разным, зависящим и не зависящим от меня обстоятельствам. Но, самое, пожалуй, обидное – из-за отсутствия или нехватки де-нег...   

                Пасхальные фарфоровые яйца.
     Среди обещанного Виктором, одно время посещавшим мой антикварный отдел в Мытищах, самое замечательное и желанное – фарфоровые пас-хальные яйца. Отец его в своё время собрал значительную коллекцию – свыше ста экзем-пляров. Виктор показывал мне цветные фотографии всех яиц, а однажды, с большим бе-режением, принёс три из них, тщательно завёрнутые в полотенца. Даже судя по фото и трём экземплярам, коллекция представляла значительную художественную ценность. Яй-ца были различного размера: от маленьких, величиной с голубиное, до больших – со стра-усиное. В основном все они были изготовлены из фарфора, только несколько маленьких из золота, серебра с покрытием непрозрачными и прозрачными эмалями по гильоширо-ванному основанию. Живописные сюжеты яиц исключительно религиозного содержания: прекрасные лики Спасителя, Богородицы, Святых и ангелов. Виктор обещал мне продать коллекцию только полностью, из расчёта сто долларов за яйцо. Общая сумма была не низ-кой, однако, для такой коллекции даже не высокой... При перепродаже несколько тысяч долларов можно было "наварить", оставив  для своего собрания три-четыре самых луч-ших, самых совершенных по художественному исполнению, изделия. Но, яйцеобладатель постоянно говорил, что необходимо привезти коллекцию с дачи, расположенной где-то, километрах в ста пятидесяти от Москвы, чему каждый раз мешала, то ссора с женой, то распутица, то гололёд, то нехватка времени...
     Так продолжалось в течение года. Как я понял, жена противилась продаже коллекции, хотя Виктор распродал уже всё ценное домашнее. Мытищинский отдел я закрыл, начал работать сначала в Рязани, потом в Раменском. Пару раз звонил Виктору, но его не было дома. Как-то дозвонился, трубку взяла его жена, я попросил позвать Виктора, но в ответ – "Он умер". Ошеломлённый, я в этот раз и не заикнулся о пасхальных яйцах. Друг Виктора, сидевший с ним в одном из исправительных учреждений, подсказал однажды, что жена его работает продавцом в одном из мытищинских магазинов. Я навестил её во время работы и поинтересовался насчёт "яичной" коллекции. – "Она продана им была давно, Виктор просто морочил Вам голову"...?!... Мне не о чем было далее говорить с ней, рас-прощавшись, я ушёл.
     А вопросы остались: может быть она обманула меня?, если обманывал меня Виктор, то зачем?, если он продал коллекцию целиком, то откуда три, принесённых мне однажды, яйца?... 

                Чайник Сафронова.
     Бывало и такое, когда я не покупал по той или иной причине ка-кое-то фарфоровое изделие: то ли денег не было, то ли кто-то из конкурентов опережал меня. Так было с чайником завода Сафронова. Производство в деревне Короткой Бого-родского уезда Московской губернии было недолгим: основанное в 1830 году, просу-ществовало до начала сороковых годов, то есть всего-то двенадцать-тринадцать лет. Но изделия вырабатывались высокого качества и не уступали продукции лучших фарфоро-вых заводов страны. На заводе Сафронова выделывались вазы, статуэтки, посуда. Марка подглазурная синего цвета – буква "С", с утолщениями на концах. В силу сказанного, любые вещи, произведённые на заводе Сафронова, крайне редки и высоко-ценимы кол-лекционерами.
     Напротив моего киоска, частенько после обеда пристраивался со своими старыми ве-щами один из завсегдатаев Вернисажа. Иногда, среди посредственных вещиц, не вызы-вавших у меня обычно интереса, появлялись настоящие шедевры, так было и на сей раз: на прилавок  выставлен высокий заварной чайник, крытый золотом, с деревенскими сценками в крупных резервах. Роспись гризайль. Чайник буквально "горел" на солнышке, даже два-три небольших скола и отсутствие крышки не на много снижали его стоимость. С объявленных хозяином трёхсот долларов, я понизил цену до двухсот двадцати и "дожи-мал" до двухсот, за которые и хотел купить. Но продавец упорствовал и подошедший вне-запно фарфорист Владимир Алексеевич, сразу же оценивший ситуацию, за 220 $ сходу купил чайник. Впоследствии я упрашивал его продать мне сафроновский чайник и за 250 и за 300 долларов, но Владимир Алексеевич упорствовал и не желал продать столь вожде-ленное мною фарфоровое изделие. Он был прав: даже нереставрированный чайник стоит 1000 долларов! Так и не суждено мне владеть этим прекрасным старинным чайником... Сколько не ищу по антикварным салонам и магазинам, подобного не видел более нигде...
Бронзовая плата. Местный александровский "бич" принёс на продажу великолепную бронзовую плату – "Рождество Марии". Огненное амальгамное золочение, выемчатая эмаль двенадцати цветов! Да весьма значительного размера – приблизительно двадцать пять на двадцать сантиметров, при толщине никак не менее пяти миллиметров! Такого размера и качества изделия встречаются сейчас крайне редко. Многофигурная развёрнутая композиция. Такая плата с выемчатой эмалью – действительно раритет, изготовлялись они обычно с перегородчатой эмалью. Литьё глубокое, рельефное, а о качестве более и рас-пространяться не буду... С оборотной стороны по всей площади платы прорезан цветоч-ный орнамент.
     Я прикинул её цену: меньше тысячи никак не выходило, ну а сколько же хочет "хозя-ин"? Хотя конечно же, ну какой он хозяин? Так, подставное лицо, дали рубль пойди мол, спроси... И задаю ему, уже вслух, этот вопрос. – "За шестьсот отдам" -- вот те и "алик"! Ну что же, значит я правильно думал, что никакой он не владелец. Зазор даже небольшой оставил, заботливый ты мой. – "А подешевле?" – "Не-е-е – говорит, не будем долгую пес-ню петь, хочешь купить, бери". За шестьсот я покупать у него отказался. Вспоминая, как всегда, сожалею: изделие было действительно очень интересное, да и радчайшее. Но за такую цену покупать нужно либо в свою коллекцию, либо по предварительному конкрет-ному заказу.

                Триптих.
     Мытищинский антикварный отдел был самым посещаемым, во всяком случае мог соперничать в этом с, открытым мною позже, рязанским отделом, так как размещался в пользовавшемся популярностью у многочисленных горожан "Салоне для новобрачных". Прошли уже советские времена, когда в магазинах только такого уровня и можно было раз, не более трёх, в жизни купить настоящие импортные  ботинки, туфли, костюмы и платья. По одному предмету каждого наименования, кстати. Хозяйка "Салона" Нина Гри-горьевна в период сплошной прихватизации также не растерялась и, превратив "Салон" в "Фирму "Молодость", стала безграничным её владельцем.
     Среди посетителей моего антикварного отдела, мне запомнились многие комитенты, но одна из наиболее запомнившихся – повар столовой, расположенной в Перловке, недалеко от Московского Кооперативного института. Могу сейчас, по прошествии десятка лет вспомнить ту картину, которую она предлагала мне купить...
     Просмотр был назначен в тот же день, по окончании моей и её работы у неё на квартире в пятиэтажной хрущёвке в Мытищах. На стене в "большой" комнате висит триптих – трёхчастная картина, написанная масляными красками на деревянных досках, состоит из средника и двух створок. Написана немецким мастером в семнадцатом веке. Сюжет кар-тины обычный для того времени: сценки деревенской жизни в помещичьей усадьбе – гор-боносые мужчины в бриджах, с шляпами "пирожок" с перьями, в куцых курточках зани-маются работами по хозяйству; женщины в чепцах, подоткнутых юбках и длиннополых платьях с передниками суетятся на кухне и во дворе усадьбы; длинноногие тощие собаки, куры, жирные гуси... Тёмные тона картины, тоска и печаль охватывают при её просмотре... Растрескавшийся и потемневший лак, покрывающий живопись, усиливает "эффект печали". У меня не возникло никаких сомнений в подлинности этого шедевра! Безусловно, великолепная сохранившаяся и дорогая работа.
     Затем владелица картины показала мне фотографию триптиха, предоставленную ею при атрибуции в Музее Изобразительных искусств им. Пушкина. Передаю всё это, вам, любознательный читатель, со слов обладательницы раритета. Обычно по фотографиям искусствоведы не производят экспертизу, но, в данном случае, они согласились кое-что сказать о картине по фотоизображению. Устное заключение эксперта подтверждало воз-можность написания картины в семнадцатом столетии. О стоимости старинного произве-дения не было ничего сказано, кроме того, что триптих дорогой и рекомендовали продать его музею. Повару столовой предложили доставить картину на экспертный совет, но этого она или не могла или не хотела сделать, напуганная возможностью изъятия произведения искусства при, якобы, неправильном хранении в квартире.
     История обретения картины проста: отец женщины, военврач-подполковник начальник госпиталя, закончил Войну в Данциге (Гданьске). Госпиталь размещался в одном из больших фольварков. Картины, мебель, утварь, посуду и прочее-прочее богатые владельцы усадьбы не успели эвакуировать, столь стремителен был натиск советских войск. Ни раненым, ни медперсоналу было в то время не до экспроприации и, только при увольне-нии, военврач прихватил триптих в качестве контрибуции. С трудом и опасениями, как бы начальство не отобрало, он вывез раритет сначала в Костромскую область, где в то время переживало Войну его семейство, а затем в Перловку, куда переехали с семьёй.
     Повар, то бишь законная наследница, хотела за картину две с половиной тысячи долла-ров. Чем объяснить такую сумму не знаю, однако таково было её желание. По тогдашней своей неопытности, а отчасти, видимо занятости,  в течение полугода я не мог решить этот вопрос: покупку столь интересного для антиквара произведения живописного искусства. Когда же я навестил женщину, то на стене не увидел желанного триптиха: сердце ёкнуло... И по делу: картину она продала московскому художнику за 1200 долларов. "Намучилась я с ней, да девки настращали, что отнимут у меня её власти или украдут бандиты. Да краска стала осыпаться... На кой она мне?... "
     Действительно, на кой?... 

                Рисунки Н.Н.Купреянова.
      В Киржаче я познакомился с одним из местных бизнесменов, принесшим показать мне и оценить несколько интересных рисунков-набросков, эскизов. На листах акварелью изображены головки детей, матрос, играющие дети; в основном это портреты, сюжетные сценки. Автором работ был дядя мужчины, известный в довоенное время художник, книжный иллюстратор Николай Николаевич Купреянов. Рассматривая рисунки, я предлагал владельцу продать их мне за вполне приличную сумму в долларах, но акт купли-продажи тогда так и не состоялся. Я сразу понял, что бизнесмен просто при-ценивается... При прощании, он пригласил меня "как-нибудь" навестить его дома и по-смотреть сохранившиеся  работы дяди.
     Это "как-нибудь" я постарался максимально приблизить, и уже на следующий день в обеденный перерыв подъехал к его дому на окраине Киржача. Звоню в квартиру... меня ждут, дверь открывает сам хозяин и приглашает, что вы думаете в комнату? нет, на кухню: ну где же ещё заниматься искусством... Разместившись за кухонным столом, племянник художника положил на него большую толстую папку. В ней было тридцать две работы Н.Н.Купреянова – несколько карандашных рисунков, в основном акварельные этюды, четыре пейзажа, написанные  на картоне маслом. Большинство работ не имели подписи и даты. Разговор, на память, проходил примерно так: "Вы желаете их продать?" – "Да, я по-казывал эти работы в Москве знакомым художникам, они сказали что стоят рисунки и пейзажи очень дорого" – "Зная, что стоят они дорого, сколько же Вы хотите за все?" – "Я продам только всё оптом за три тысячи долларов!" – ответил гордый, то ли за имеющиеся в собственности рисунки, то ли от названной суммы , хозяин. Сделав вид, будто не понял, я предложил продать мне четыре пейзажа, выполненных маслом. Последовал категорич-ный отказ из-за нежелания "разбивать коллекцию". "Вы понимаете, что неподписанные и неатрибутированные работы за такую сумму покупать никто не решится?" – возразил я, делая вторично попытку купить в розницу несколько акварельных эскизов, показывая среди них рисунок бравого матросика, послужившего в качестве иллюстрации "Родной речи", и запомнившегося мне ещё со школьной скамьи... "Продайте, хотя бы, этот рису-нок" – "Я же сказал Вам нет".  Ну, что же, на нет и суда нет. Ушёл я ни с чем.
     Повторная наша встреча в его конторе состоялась спустя месяц: я заехал к нему, думал что-нибудь изменилось в его мнении, представлениях и пожеланиях. Цену я назвал при-личную, относительно высокую – тысячу баксов за всё собрание рисунков и этюдов. Но потомок известного художника был и на сей раз непреклонен – "Три тысячи долларов, и баста!". Ну баста, так баста.   

                Путти Тициана.
     В туристической поездке по Италии в июле 2004 года, я познакомился с молодой женщиной Машей. Она работала в известной фирме, руководила её филиалом в Ростове-на-Дону. Узнав о моём пристрастии к антиквариату, сказала, что у одного ростовского адвоката, её знакомого, есть рисунок Тициана. – “Так уж Тициана”, недоверчиво я тогда переспросил. – “Ну, он утверждает, что так”. При сём, Маша сказала, что договориться о продаже рисунка будет сложно, однако адвокат желает всё-таки убедиться в подлинности авторства великого итальянца. Я созвонился с ним и Александр, так его звали, сказал, что стоит этот рисунок пятьдесят тысяч долларов, что продавать он его сейчас действительно не намерен, но возможно, сделав атрибуцию, решится с ним расстаться за хорошие деньги. Владелец шедевра выслал мне рисунок и с этой копией я отправился в Музей Изобразительных искусств имени Пушкина к эксперту графики эпохи Возрождения, Майской. С госпожой Майской я договорился о встрече,… прождал десять, может пятнадцать минут, она подошла ко мне в вестибюле старого московского флигеля, что рядом с основным музейным зданием профессора Цветаева. Я подал ей два листа, один с копией рисунка, другой с копией его обратной стороны. А надо сказать, что Александр кратко проинформировал меня о судьбе рисунка: взят он был каким-то офицером в 1945 году в разорённом Кёнигсберге, в одном из его дворцов. Печать на оборотной стороне об этом и оповещала. Так вот Майская, несказанно изменившись в лице со строгого на манерно-хитрое, а это я заметил сразу, сказала мне следующее: это не Тициан, я знаю, кто автор, на днях держала рисунок этого художника, это очень известный и первоклассный мастер XVIII века. – “Кто?!” вопросил наивно я. – “Для того, чтобы ответить вам, я должна поработать с подлинником, а не с копиями. Да, к тому же, здесь встаёт вопрос с реституцией…”.

- Подпись художника. Напоминает, однако, – Вечеллио. Но, с другой
  стороны, есть сомнения.

После этого мы мило распрощались. Последние слова искусствоведа настораживают и вселяют определённые опасения, не изымут ли власть предержащие рисунок…
                Штамп Королевской Академии в Кёнигсберге. -

     Обо всём этом я сообщил владельцу раритета. Вскоре он сам приехал в столицу. Мы встретились на Садовом кольце, я пригласил его в машину и тут-то он и предъявил мне подлинник. Держать в руках столь драгоценный лист, столь хрупкое произведение изумительного искусства страшно, волнительно. Платить деньги за экспертизу Александр не хотел: стоила она очень дорого. Покупателя он в Москве не нашёл, а что было дальше я не знаю.
     Может, позвоню ему…

                Икона семнадцатого века.
     Шумный Старый Арбат. Лето, тепло, но солнышко время от времени всё же заходит за тучки. Разморило, сижу за двумя своими столиками с анти-кварной выкладкой. Что я тогда продавал? Четыре-пять икон восемнадцатого-девятнадцатого веков в серебряных чеканных окладах, коллекционный фарфор, небольшая книжица XVI века изданная на французском языке в светлом кожаном переплёте, се-ребряные карманные часы, монеты, бронзовые статуэтки...
     Подходит старушка-божий одуванчик, тихая и благообразная. Сказав что-то про своё нищее существование, она достала из видавшей виды сумки небольшую иконку и протя-нула мне. "Купи мил человек, деньги нужны. От бабки моей осталась, а бабке её бабка за-вещала. Деньги уж дюже нужны: ни за что не продала бы". Разглядываю иконку – на до-щечке святой (не помню кто), досочка старая с закруглёнными, затёртыми и сбитыми от времени, краями; есть ковчежец, тёмная олифа покрывает образ. Шпонки утеряны, доска почти чёрная, обработана скобелем. По всем признакам – семнадцатый век?... Но что-то меня смущало: было в ней нечто искусственное... "Сколько, бабуля, хотите за неё?" – Взгляд старой учительницы – "А сколько дадите?" – "Сохранность неважная, вот в левом углу дощечка отщеплена, шпонок нет, кое-где красочка отлетела..., с учётом всего этого  50 долларов красная цена, дороже не дам" – "Ох жалко: иконка-то старая, семейная, ну да ладно, бери". Я протянул старухе пятидесятидолларовую купюру, схватив её она поспеш-но зашаркала в сторону ближайшего переулка. Я был доволен, что скрывать, но какой-то червь сомнения меня всё же точил... Была в этой тётке какая-то неестественность.
     Через десяток минут "подруливает" ко мне известный на Арбате иконник "Доктор" по прозванию, врач  по образованию, а по имени – Сергей. Он размещает свою выкладку на подоконнике булочной "Бублики". "Отстёгивает" директрисе немного "зелёных" в месяц, вот его и не гонят прочь. В иконах Сергей разбирается: бизнес идёт неплохо. "Михаил, ты икону у бабки купил? Семнашку?" – "Да, а что?" – "Я тоже, ф-у-ф-е-л-ы приобрели! Вчера сделанные" – "Да ты что? Вот старая, наколола" – "Миш, брось ты, какая старая, артистка переодетая!" – ?! Достал, убранную было иконку, и рассмотрел без спешки, не торопясь – новодел под старину, пристрастился кто-то к изготовлению подделок под семнашки. Да-а, был со мной такой случай, но лишь однажды.

                Вернисаж

     Красивым французским словом "вернисаж" названа грандиозная московская толкучка, наверное самая замечательная в России, поскольку торгуют на ней не сандалиями и гал-стуками, не семечками и бараниной, а предметами старины, изделиями народного творче-ства и современного искусства. Рынок этот художественный, а потому, на мой взгляд, са-мый интересный не только с точки зрения продаваемого товара, но и покупателей, а осо-бенно – продавцов. 
      К месту будет сказано и о названии. "Вернисаж" – слово, позаимствованное из фран-цузского словаря, употреблявшееся в среде художников. Vernissage – покрытие лаком, это в буквальном смысле.  В обычае всех художников, было перед выставкой накануне по-крывать свои картины лаком. Однако сегодня смысл его изменился: современные худож-ники и специалисты употребляют это слово как название процесса открытия выставки и первого ознакомления с представленными на ней работами. Теперь вы знаете, любозна-тельный читатель, почему крупнейший рынок произведений искусства и художественных промыслов получил своё, знаменитое теперь, название, но вот кто первый его так назвал, я не знаю. К большому сожалению.
     Дабы вас заинтриговать, я перечислю образцы продаваемой продукции, итак: шкатулки и панно лаковой живописи Федоскино, Палеха, Холуя, Мстёры, да ещё Китая, Японии; жостовские чёрные, бордовые, белые с яркими крупными цветами, подносы; павлово-посадские, различных оттенков, цветастые платки; иконы разнообразных сюжетов, столе-тий, школ, размеров, предназначений; картины, рисунки старых и современных художни-ков, написанные маслом, темперой, акварелью на дереве, холсте, бумаге, картоне; старин-ная фарфоровая посуда многочисленных заводов Европы, России, Китая, Японии; скульп-тура из мрамора, фарфора, глины, бронзы, дерева различных стилей, стран, авторов; цер-ковная утварь из серебра, медных сплавов –  выносные иконы, кресты, потиры, звездицы; восточные ковры из Бухары, Самарканда, Хивы; книги печатные и рукописные; монеты золотые, серебряные, медные разных стран, столетий, сохранности и ценности; ордена российские, советские, иностранных государств; бумажные денежные знаки; марки; ста-ринная мебель; часы напольные, настольные, каминные, карманные, каретные, наручные, нагрудные; домашняя утварь... У-у-х! Достаточно, иначе я вас утомлю, любознательный читатель.
     Самое лучшее, это самим посетить Вернисаж: здесь вы можете подобрать подарок на любой вкус самого взыскательного человека, опытного коллекционера и начинающего собирателя. К примеру, вам нужна кочерга для камина на вновь построенную дачу. Вы купите здесь не просто кочергу, а старинную, двухсотлетней давности, выкованную для каминов шереметьевского дворца. А захотите, так приобретёте полный каминный набор, изготовленный современным художником-кузнецом.
     Предположим, в понедельник вы приглашены на именины знакомого священника. То-гда прямая вам дорога на знаменитый Серебряный ряд Вернисажа. Посетите рынок в суб-боту, это лучший из двух вернисажных дней. У вас большой выбор: вы можете купить об-лачение священника – саккос, фелонь, епитрахиль, клобук, митру, расшитые золотыми, серебряными нитями, речным жемчугом. Есть также большой выбор церковных подсвеч-ников, канделябров; а при желании и наличии средств, можно договориться о приобрете-нии для обустраиваемой вашим священнослужителем церкви, старинного храмового па-никадила. Причём, о парадокс, цена старинного изделия в полтора-два раза меньше, изго-товленного современными мастерами софринской фабрики патриархии, хотя и материал и технология, да и мастерство изготовления старинного предмета предпочтительнее. Вы по-советовались и решили купить потир, тем паче, что месяц назад именинник искал для службы полуторалитровый сосуд для причастия. Вам повезло, на одном из прилавков увидели заинтересовавший вас предмет: серебряный сосуд высотой тридцать пять санти-метров, 84-й пробы с именником автора, другими клеймами. Тулово белёное, сканная "ру-башка" с зернью, чаша внутри позолоченная, а на тулове и основании ножки по четыре финифтяные накладки с изображениями Спасителя, Богоматери, Предстоящих. Финифть хотя и выполнена не Мусикийским, но работа высокого уровня! Продавец расскажет вам всё, известное ему о потире: расшифрует клейма; назовёт имя мастера-ювелира, пробир-ного мастера, альдермана; скажет когда и где изготовлен предмет. Даст советы по хранению и чистке раритета. Осталось договориться о цене. Торгуйтесь, не стесняйтесь – так здесь принято. Продавец немного уступит, а уж вы тоже не скупитесь: такая вещь стоит "больших денег", да и встречается редко.   

                Возможно этот потир вам понравится и подойдёт? -

     Этично ли торговать церковной утварью? Законно ли торговать изделиями из драгоценных металлов? На эти вопросы, возможно, могут последовать такие ответы продавца, смоделирую их. Мол торгует он от фирмы, имеющей оную лицензию и докажет это соответствующими документами. А насчёт этики.., ну что же, я знаю священников, снимавших иконы с иконостаса в храме и тут же продававших их антикварам, приобретавших за счёт храмовой казны или подношений спонсоров церковную утварь и присваивавших её себе, забиравших приносимые в храм по завещанию усопших иконы. Бог им всем судья! Главное, я считаю в другом, а именно в том, что все эти старинные изделия не погибают после продажи, ведь покупатель, заплатив значительные деньги, будет заботиться о них, каждодневно наслаждаясь их красотой, совершенством. Именно это важно! 
     Так что же такое Вернисаж?
     Представьте торговый город со своими улицами, киосками-домами, с продавцами-хозяевами и десятками тысяч потенциальных покупателей-гостей. Это шумный и много-ликий город со своими страстями, радостями, обидами, к сожалению и с присущими настоящему граду негативными явлениями, как то: воровством, рэкетом, поборами мили-ции, мелкими междоусобицами между продавцами, покупателями. Место Вернисажа у метро "Измайловский парк" третье со времени его основания. Наконец-то руководство Москвы пришло к пониманию того, что свободным, независимым художникам необходи-мо демонстрировать свои работы, а коллекционерам и антикварам  продавать и покупать старинные изделия, не таясь из-под полы, а открыто. Вначале торжище располагалось в Битцевском лесопарке, затем на острове в старинном Измайлово. Сегодняшнее место не совсем удачное, но хорошо, что и оно есть... Ведь неоднократно грозились закрыть Вер-нисаж рьяные поборники различных запретов.   
     Расположившись у стадиона, Вернисаж стихийно разделился на секторы, возможно, кому-то понравится слово – зоны, по тематике продаваемых изделий, произведений ис-кусства, вещей. Большая площадь, покрытая травой и затенённая немногочисленными де-ревьями, окружённая дорожками, хаотично пересечённая тропинками, сразу была занята московскими художниками. Каждый мастер по-своему размещал свои картоны, холсты, листы на ветвях рядом стоящих деревьев (это считалось очень удобным и такое место "столбилось" на годы; горе чужаку, по незнанию, занявшему место, прогонят тут же), по-просту на траве, на самодельных подставках и принесённых мольбертах. Впоследствии, когда рынок обустраивался, для художников устанавливали высокие металлические кар-касы, на которые удобно вывешивать картины, рисунки и гравюры, резные деревянные панно и гобелены. Значение вернисажной художественной экспозиции резко упало, так как наиболее значимые андеграундовые, советского периода, мастера, по сути, зачинатели  неофициальных демонстраций художественных произведений, наиболее талантливые жи-вописцы покинули Россию либо организовали свои галереи и больше не выставляют здесь свои работы. Я акцентирую на этом внимание, любознательный читатель, с целью объяс-нения относительно невысокого уровня представленных работ. Место ушедших, заняли в основном художники посредственные, рисующие нечто обнажённое, яркое, цветастое на потребу невзыскательной публике.
     Менее притязательным покупателям, спешашим на день рождения, свадьбу, другие се-мейные и несемейные торжества, советую приобрести подарки, а туристам, приехавшим погостить в столице, – сувениры именно тут, на Вернисаже. Многообразие растиражиро-ванных компиляций позволит потрафить любому из них.
     Чётко сформировался Серебряный ряд, где торговали исключительно антиквариатом. Такое название: во-первых, отражало преемственность от Сухаревского рынка; во-вторых, получено от обилия на прилавках, наверное всё тех же серебряных изделий старой Суха-ревки, "поседевших", однако, на сотню, другую, лет. На самом деле в этом ряду торговали не только изделиями из драгоценных металлов, а в большем объёме фарфором, иконами, старинными картинами, всем тем, что носит гордое название – антиквариат. Со временем сей, известный в стране и знакомый европейским и американским любителям истории и искусства, антикварный развал расширялся, потихоньку захватывая и аллею на краю вы-сокого холма. Здесь можно было купить "с прилавка" удивительные старинные вещи..., а "из-под прилавка" – раритеты, без преувеличения!
     Неписанный кодекс чести антиквара, не позволял выставлять на прилавок фальшаки, подделки, а также ворованные вещи. Это уже потом, значительно позже, в Серебряном ряду стало возможным купить и продать, выдавая за подлинные и старинные, вновь со-зданные изделия, на местном сленге – новоделы. Отмечу, правда, что многие антиквары до сих пор гнушаются иметь дело со второсортными изделиями и новоделами "под старину". Именно эти специалисты имеют устойчивую клиентуру, а посему и высокие доходы. Рядышком с антикварами присоседились и спекулянты антиквариатом, они вжились в эту среду, став неотъемлемой её частью. Спекулянт не разбирается в истории, искусстве, не знает технологий производства фарфора, часов, ковров, не имеет представления о рестав-рации, атрибуции и многом прочем, но знает, за сколько можно купить и продать старин-ные вещи. Знает так, по наитию, не более того.
     В первые годы торговля шла буквально "с рук": не было лотков и киосков, они появи-лись только в 1993 году. Инициатором киоскообустройства стал некто Саша, всем извест-ный в Серебряном ряду спекулянт, мужчина лет пятидесяти энергичный и шумливый, но предприимчивый и хозяйственный. Ох, как мы ему завидовали: сами торговали с раскла-душек да ящиков, с раскладных столиков, а иные попросту расстилали на траве покрыва-ла, да и выкладывали свои раритеты и древности. Солнышко припекает, часто дождичек моросит или льёт, ветерок поддувает... Вот где проявляются огрехи реставрации: краски выцветают, акварель растекается... А Саша сидит себе преспокойненько в киоске под крышей, покрякивает от удовольствия...

- Вернисаж. Анфилада торговых киосков, сентябрь 2005г.   

     Но, наконец, расшевелились ленивые администраторы, наверное поняли, что с Верни-сажа можно деньги качать немалые, а потому распорядились ставить киоски. При оформ-лении договора на аренду киоска платили взнос, а ежемесячно и арендную плату. Парал-лельно платили поначалу и бандитам, но потом бандюги куда-то тихо сгинули...
     Самым последним на холме образовался ряд, в котором торговали драгоценными и по-делочными камнями, изделиями из них, ювелиркой, современным фарфором и стеклом, да матрёшками ещё и лаковой продукцией "а ля Холуй". Когда у меня возникали какие-нибудь вопросы, связанные с определением камней в украшениях, изделиях или с покуп-кой подходящих, взамен утраченных, я шёл к гемологам в этот ряд. Получал профессио-нальную консультацию или покупал сапфир, демантоид, берилл для оклада иконы, перст-ня, подвески.
     Внизу под холмом царила анархия: здесь торговали все... и здесь можно было купить всё... Что за товары? Начиная от одежды, – книги, – самовары, – сувениры, – матрёшки, – военное обмундирование, – флаги и знамёна из бархата и шёлка, до монет и марок. Здесь было больше всего народу, поскольку это была самая настоящая барахолка! Без ёрниче-ства, в хорошем смысле слова. Можно было купить бронзовую задвижку к дачному окну, книгу по домоводству, серебряную пряжку к ремню, самовар старый угольный или новый электрический. Неплохо было утречком в субботу пройтись по этому ряду и нам, анти-кварам: запросто можно было "отрыть" чашечку завода А.Попова или тарелку фабрики Корнилова за небольшую цену, благо торговавшие здесь не обладали, достаточными для истинной оценки этих вещей, знаниями.
     На холме, отдельно от всех, на большой просторной площади разложили свои ковры "люди с Кавказа". Часто можно было наблюдать такую картину: подъезжает со стороны метро "Измайловский парк" жигуль, буквально вываливаются три-четыре мужика, сни-мают с крыши тюки ковров, вынимают их из багажника и салона (как уж сами размеща-лись непонятно?). Тащат десятки ковров наверх, где у каждого продавца свой кусок ас-фальтовой площади. Раскладывают ковры и ... площадь расцветает! Какая красотища! Все цвета, которые есть в палитре природы, все узоры, когда-либо нарисованные природой и мастером – там, на вернисажном поле ковров. Цены на многие старые бухарские, самаркандские, туркменские, ахалтекинские и прочие ковры и гобелены, относительно европейских цен, невелики, а многие даже очень уступают им. Для нас было удивительным, почему в России иностранцы покупают старинные ковры, но после просмотра аукционников Sotheby's, всё стало понятно, вопросы отпали сами собой.

- Постоянный   посетитель  Серебряного  ряда
  Вернисажа Бородин Павел Павлович. Люби-
  тель дешёвого старья и сальных анекдотов.

     Дальше разрастаться Вернисажу некуда: площадь ограничена. Сотни барахольщиков раскладывали свой товар на широкой аллее, от входа на территорию художественного рынка, до входа в здание станции метро.
Милиция постоянно, время от времени, устраивает разгоны, удаляя самочинных продав-
цов, протянувшегося на триста метров, блошиного рынка! Милиция взимать дань не отка-зывалась никогда. С созданием администрации, отвечающей за функционирование рынка, положение и продавцов и покупателей несколько улучшилось. С директором художе-ственного рынка также приключилась некая метаморфоза: сначала был некий Володя, общительный и весёлый постепенно преобразившийся во Владимира Алексеевича. По рынку с инспекторской проверкой ходит важно, чинно с группой "шестёрок"; если раньше на работу приезжал на "Запорожце", то позднее подкатывал на "БМВ". Кабинета вначале у него не было, так – закуток, зато при киоскеризации Вернисажа таковой появился, а к нему и охрана из двух-трёх "мальчиков" у входа, больше смахивающих на тех же бандитов – в длиннополых, по тому времени, пальто с палками в крепких руках. Но, честное слово, всё это по сравнению с нашей любимой деятельностью, было не столь важно, хотя конечно "било по карману", ведь большинство продавцов Вернисажа люди малоимущие, увлечённые искусством и историей, антиквариатом и живописью. Среди киоскеров и по-стоянных посетителей много кандидатов и докторов наук, профессоров и доцентов сто-личных ВУЗов, врачей, режиссёров, учителей, инженеров, экономистов, журналистов. Вернисаж для них не просто рынок, даже художественный, но, как принято сейчас гово-рить, – образ жизни. Выражение затасканное, однако очень верное. Мы жили от Верниса-жа до Вернисажа, с понедельника по пятницу ожидая вернисажного бытия.
     Торговые дни – суббота и воскресенье. Вернисаж оживает часа в четыре утра. Бывает так, что оптовые поставщики икон приезжают вечером в пятницу, снимают номер в гос-тинице "Измайловская" или ночуют, дожидаясь рассвета, в своей машине. Ранним утром  ещё при полной темноте и при относительной тишине, разговаривая неслышно, начинает-ся торговля. При свете фонариков у заезжих провинциалов матёрые вернисажники раску-пают доставаемые из мешков, сумок, чемоданов иконы, скульптуры, картины, подсвечни-ки, книги. При появлении на аллее очередного ходока с баулом, стоящие по сторонам и тихо беседующие диллеры, устремляются к нему и сопровождают к месту дележа "добы-чи", набрасываясь на принесённый товар и раскупая интересные вещи  в течение пяти, от силы десяти минут. Оставшееся в бауле и не востребованное сейчас, через несколько ча-сов, с появлением первых покупателей, выкладывается невыспавшимися провинциалами для продажи. Купленное утром "за бесценок" диллерами-антикварами, продаётся ими по значительно более высоким ценам. Иногда приобретённый антикварный товар придержи-вается диллерами по разным причинам и вовсе не выставляется на продажу не только в этот день, но и в последующие. Причины на то разные: если вещи ворованные, то при их легальной продаже можно получить соответствующую статью, в лучшем случае – изъятие; если картина, икона представляют интерес, то хорошо бы получить экспертное за-ключение, совсем даже не помешает знать о предмете побольше, да и цена изделия с "пас-портом" выше; раритет нуждается в реставрации, а показывать его специалистам и знато-кам до лечения не следует; и, наконец, – вещь приобретается "под заказчика", другим и знать о ней не след.
     Продавцы и владельцы киосков приезжают на своих машинах, на метро, в сумках при-носят к прилавкам вещи, распаковывают баулы и раскладывают товар, одновременно пе-реговариваясь с соседями и знакомыми, обмениваются новостями, накопившимися за не-делю.
     Первые посетители появляются часов в восемь-девять, проходы между киосками по-степенно заполняются и к полудню вдоль рядов шествуют уже потоки покупателей, экс-курсантов, зевак, желающих что-то продать, купить, проконсультироваться. В этой толпе мелькают и российские и мировые знаменитости. Об этом отдельный рассказ. Основной поток спадает часам к трём, а к пяти жизнь на художественном рынке замирает вовсе. (1996).       
     Не был я на Вернисаже семь лет... Так уж сложились обстоятельства. То, что я увидел, поразило меня! Но, по порядку. Во-первых, я рад, что этот художественный рынок су-ще-ству-ет. Да-да, просто существует, не уничтожен. Это уже отлично! Не перегнали людей на новое место, как это трижды было прежде. И продавцы, и туристы, и покупатели, и просто любознательные, и антиквары, и посредники, все с годами привыкают к опреде-лённому месту. Второе – обустроился он добротными, стилизованными под "русскую ста-рину", киосками. Тоже хорошо: стало чище, внешне красивее и благороднее. Ну, и третье: исчез тот вернисажный особый дух; появился лоск, но пропал дух авантюризма. Даже нет теперь того вернисажного гула, нет-нет, совсем не тот теперь этот шум. Канула в Лету та атмосфера галдящего рынка, пульсирующего базара и на смену пришла атмосфера устой-чивого магазинного торга. Мне милее, а может это просто ностальгия, тот старый Верни-саж без киосков с изумительными старыми и старинными вещами, картинами современ-ных художников, разложенными на раскладушках, столиках, а то и просто на земле на расстеленных скатертях, покрывалах... Исчез азарт, авантюра, риск, поиск.
     На смену пришло неторопливое торжище, повторяю, как в магазине, а на прилавках киосков "а ля рус" покоятся в невероятных до этого количествах новодельные иконы и фальшаки. Будто яркое полотно Кустодиева, написанное красными, зелёными, синими красками, покрылось блёклой охряной пеленой.(2004).   
Вернисажные постояльцы
     Перво-наперво почему, почему пишу о тех, кто занимается антиквариатом, его покуп-кой, продажей, о тех, кто все выходные дни проводит на Вернисаже, а остальные дни охо-тится за старинными вещами, занимается их атрибуцией, реставрацией и сохранением? Да нет здесь никакой тайны или рекламных намерений или ещё чего-то подобного. Всё про-сто: это, на мой взгляд, интересные люди с не совсем обычными судьбами. Это не пошлые кино-эстрадозвёзды с набившими оскомину слащавыми образами, не голубые человечки заполонившие голубые экраны. Вот поэтому о них, совсем немного, совсем кратко, как смогу. Кстати, совсем не все они симпатичны мне, но не в том дело. Знакомьтесь...            
Игорь “Ивановский”. Нельзя назвать Игоря антикваром, скорее так – спекулянт, любитель старинных вещей, на которых можно сделать деньги, не настоящий антиквар: понахватал-ся кое-чего, пообтёрся на Вернисаже. Он учился в Москве, в институте, закончил аспи-рантуру, а приехал из Иваново, где жили его родители, потому и получил местное прозва-ние – "Ивановский". Отец профессор ветеринарии. Игорь симпатичный молодой мужчина, жена – высокая стройная красавица, маленькая дочка. Всё бы хорошо, да вот одно "но", как часто я говорил и говорю об этом: пьёт, причём запоями. Во время оное раздаёт всё, что у него имеется на руках в данный момент. Перстень с бриллиантом, – малознакомому, бери; икона в серебряном окладе, – соседу по киоску, бери; золотой червонец, – парню, отвозящему его домой, возьми... Дорогие вещи, либо дешёвые, раздаривает всё. Не еди-ножды, взяв у него даримое, на следующий вернисажный день привозил и отдавал ему. – "Михаил, спасибо, выручил. А я думал, потерял". А сколько, таким образом раздаренное, не возвращалось отрезвевшему хозяину... Я знаю таких торговцев на Вернисаже, которые не возвращали ему, вручённое им "по пьяни"... Существует всё же неписанный Кодекс че-сти!
     Частенько у Ивановского бывали исключительно хорошие вещи, помню: серебряный позолоченный чеканный крест-энколпион XVI века; превосходные иконы; редкие монеты; дорогие ордена; серебряные с эмалями подстаканники; фарфоровые изделия; серебряные с чернением портсигары... Ранним летом 1996 года я приобрёл у него за 450$ совсем ма-ленькую иконку конца восемнадцатого века, так называемого "фряжского" письма, с се-ребряным позолоченным чеканным окладиком. Мастерство изографа заслуживает высо-чайшей оценки, но и искусство мастера ювелира, изготовившего драгоценный окладик, достойно похвалы!
     Как я сказал, особых знаний антикварной тематики у Игоря не было, но чутьё, чутьё наличествовало. Оно-то и помогало ему не ошибаться... Сбои, правда, бывали. Помню, купил он однажды, искусно сделанную "под восемнашку", икону за тысячу "гринов". А потом маялся несколько месяцев с её продажей: покупатели-то чувствуют – новодел. Снижает цену с полутора тысяч до восьмисот, до шестисот, а продал за четыреста! Поте-рял ведь не только шестьсот затраченных, но и ущерб от "замораживания" "штуки" баксов на длительный период составил такую же, если не большую, величину.
     Состояния Игорь не нажил: денег не скопил, машину не купил, квартиры своей не имел. Да ладно, молодой не будет пить, всё купит: голова-то пока работает. А, впрочем, не видел его семь лет... Последние известия малоприятные: жена от него ушла, пьёт по прежнему... (1997).
Слава.  Этого высокого, русоволосого, всегда весёлого язвительного мужчину знают все антиквары и коллекционеры на Вернисаже и на Арбате. Закалённый парень – зимой в мо-роз, помимо очков, на нём одеты – лишь лёгкая из плотной ткани куртка, да ещё более лёгкие спортивные штаны. Приезжая утром, часам к восьми на Вернисаж, я только рас-кладывал свой товар, а Слава, со своим неизменным худощавым без зубов, сотоварищем, уже покидал аллею стихийной неорганизованной торговли. Раненько поутру, когда ещё темно и до рассвета времечко ползёт медленно, Слава покупал у подмосковных несунов совсем задарма старинные неплохие иконы, требующие часто значительной реставрации. С его слов – он имел, право слово не знаю как сейчас, реставрационную мастерскую, где его подопечные восстанавливали иконы: подводили левкас, тонировали, дописывали, по-крывали олифой. Иконы как бы рождались заново. После всего Слава успешно продавал их, получая приличную прибыль, он не бедствовал и не испытывал нужды в деньгах, а значит сей бизнес кормил его... Как говаривал Слава, фирма его действовала под покрови-тельством ЮНЕСКО, а впрочем: кто это знает?..
     Несколько мероприятий мы осуществили с ним совместно. Однажды я помог ему реа-лизовать прекрасной работы серебряный с позолотой, эмалями и финифтью потир; вдру-горядь – серебряный с приятной чёрной, с фиолетовым отливом, натуральной патиной, изготовленный в девятнадцатом веке в России – рукомойный набор, кувшин и лохань. Не-сколько великолепных икон "толкнули" московским священнослужителям. У него было много вещей музейного значения и  настоящих раритетов. Оценивайте сами: Царские вра-та XVI столетия; иконы аналойного (и близкого к нему) размера XV-XVI веков; фарфоро-вые тарелки Гарднеровского и Императорского фарфоровых заводов с изображением во-енных в красочных мундирах и батальных сцен начала, теперь уже, – позапрошлого сто-летия, особо ценимых коллекционерами; фарфоровые скульптуры конца XVIII века из цикла "Народы России"; парные бронзовые золочёные канделябры и многое другое, по-добное по шику и ценности.
     Со Славой было очень интересно общаться и работать: какой-то неординарный взгляд на вещи, на происходящее иногда удивлял, даже шокировал поначалу, а по прошествии времени принимался мной в качестве единственно верного в данной ситуации, некое про-видение что ли?
     Московские дороги, улицы и переулки Славик знал досконально. Гонял явно не по правилам, превышая скорость, пренебрегая светофорами и разметкой, преимущественным правом других водителей. А когда его останавливал инспектор ГАИ, Слава выскакивал из машины, бежал навстречу с распростёртыми руками, будто лучший друг давно не видев-ший приятеля. Гаишники почему-то "таяли", вследствие чего наказание было явно не адекватно нарушению (однако, любознательный читатель, мы с вами знаем, почему они "таяли"...). Нарушитель прыгал в свою "шестёрку" и гонка продолжалась. Однажды, рас-сказывая мне одну из своих многочисленных историй о лживости и лицемерии священни-ков, он остановил свой "жигулёнок" прямо на правой полосе движения Варшавского шос-се. Выбежал из машины и стал демонстрировать как знакомый священник, неуклюже подбирая, спадавшие под длинной рясой штаны, по просьбе Славы полез на иконостас (со стороны Престола) снял с тябла икону, чуть было, не свалившись оттуда спьяну (приняли после службы бутылочку "на грудь"). Продал её торгуясь, тут же не отходя от иконостаса, в общем-то за небольшую сумму, но в долларах, пренепременно... Или, в другой раз, опять же  – я свидетель, Славка резво, что называется "подрезал" в "пробке" иномарку. Через не-сколько метров движение опять застопорилось и иномарка поравнялась с нами с правой стороны. Из неё выбежал крепкий парень, явно из местной районной братвы и стал орать на Славу благим, да к тому же – натуральным, матом! Однако "горячая голова"  ре-ставратора и не менее "горячее сердце" торговца иконами не вынесло подобного, их вла-делец выскочил из авто, сходу саданул ногой по крылу иномарки и встал в боевую стойку супротив обидчика, подзадоривая его саркастической улыбкой и колкими остротами. Па-рень, не ожидавший столь ярого отпора, явно не привыкший к активному противодей-ствию, заметно струхнул и, сохраняя видимость достоинства, ретировался. Слава гордый, с видом Суворова, только что взявшего Измаил, влез в машину и мы продолжили нахаль-ное маневрирование в "пробке", но зато прибыли на место в должное время.
     Таков мой знакомый вернисажник, один из многих, но и совершенно маргинальный, одновременно.
Паганель. Так я прозвал высокого мужчину, с виду неопределённого возраста: ему можно было дать сорок лет, но можно и – пятьдесят, а то и пятьдесят пять... Есть такая категория людей. У него, кстати, звали Паганеля Виктором, длинные с обильной проседью волосы, нечёсаные и, во всяком случае мне так представлялось, – подолгу немытые. Одевался он неброско: во всё серое и тёмное. На суховатом лице с острыми чертами очки в роговой оправе. Говорил тихо, вкрадчиво – это, пожалуй, единственное, что отличало его внешне от знаменитого персонажа Жюля Верна.
     Виктор имел неоспоримый авторитет среди вернисажных торговцев и был всем изве-стен как опытный и знающий специалист по изобразительному творчеству. К нему шли за консультацией со всех концов Вернисажа, специально приезжали за советом москвичи. Он скупал и продавал, а также собирал произведения древнерусской иконописи, живописные работы, рисунки, акварель, гравюры. Видел Паганель плохо, поэтому, дабы разглядеть предмет, всегда подносил его очень близко к глазам, внимательно обволакивая взглядом нарисованное. В эти моменты, наблюдая за ним, я буквально чувствовал внутреннюю борьбу эмоций, будораживших его.
     Но хитёр же был!... Однажды при мне он здорово обманул соседа по киоску, продав вещь, данную ему под залог в двести долларов для консультации с, прибывающим вот-вот на Вернисаж, приятелем Паганеля. Ну, якобы, прибывающим... Условие таково: Паганель оставляет вышеозначенную залоговую сумму владельцу, берёт изделие фирмы "Фаберже" (мастер Аарне), показывает приятелю-знатоку ювелирных серебряных изделий, который должен был по заверению Паганеля приехать в течение двух часов на Вернисаж. Показать, но не продавать! Что делает он – продаёт уникальное изделие другому антиквару на Вернисаже за 400 долларов. А тот, в свою очередь, реализовал тут же его за 900$!! А по-том пришёл и рассказал об этом моему соседу. Вот так. Ну что в таком случае с ним нужно было делать? Разве что голову оторвать? По неписанным законам владелец должен был взять с афериста помимо двухсот гринов упущенную выгоду, то есть как минимум 700 долларов. Но сосед мой не хотел затевать ссору и на сём завершил общение с мерзавцем.
     Однажды я купил в Юрьеве-Польском по случаю, как всегда, у пришлых мужиков за двести двадцать долларов две рукописные книги семнадцатого столетия с прекрасными рисованными  иллюстрациями. Купить у меня обе книги Паганель не мог по названной мною цене, но очень долго уговаривал продать ему две чистые страницы из этих книг с водяными знаками. Для чего он мне не объяснял, но я понял и сам: дабы нарисовать на них или отпечатать что-то в стиле семнадцатого столетия и продать как подлинник этого далёкого времени. Таков он, Паганель, человек бесспорно непривлекательный, но инте-ресный.
Влад. С Владом я познакомился на московском Вернисаже летом 1992 года. Ещё задолго до этого слышал о нём много интересных и смешных историй, в основном от общего нашего знакомого антикварного спекулянта Дмитрия, частенько заходившего ко мне в ан-тикварный отдел, который я открыл зимой 1992 года в "Салоне для новобрачных" (позже фирма "Молодость") города Мытищи. Влад был высокий, немного сутуловатый с узкими плечами молодой мужчина. Интересна была его манера разговаривать: немного торопли-вая, пересыпаемая шутками-прибаутками, с одновременным оглаживанием русой бороды. Рассказы его всегда были занимательны по сюжету и неожиданны по ситуации, но прав-дивы буквально до безобразия. Никто и никогда не упрекал его во лжи или в приукраши-вании событий: вещал Владик только правду, какова бы она не была, причём исключи-тельно с юмором. Бывали случаи, когда кто-то из его друзей первым сообщал нам о чём-либо произошедшем с Владом накануне, мы охали и ахали, удивлённо хмыкали заинтере-сованные. Но, вот появлялся сам нарушитель спокойствия. Возле киоска, где он останав-ливался и начинал торопливо раскладывать привезённые антикварные, в основном доро-гостоящие, изделия, собиралась толпа со всего Серебряного ряда и тут местный наш Ва-силий Тёркин под общий хохот, с улыбками и нервными перестановками раритетов, рас-сказывал нам последние свои новости. Авторское исполнение было несравненно интерес-нее. Эти истории всегда необычные, часто страшные и по-настоящему экстремальные. Владик был прекрасный рассказчик: его можно было слушать часами и усталость у слу-шателей наступала от сведённых от смеха скул и конвульсивно подёргивавшихся животов. Несколько раз я предлагал ему полусерьёзно-полушутливо писать мемуары, но всякий раз на его лице расплывалась улыбка  и он как-то особенно похмыкивал вместо ответа, тем самым давая понять, что время мемуаров ещё не наступило.
     Влад был алкоголик. Да, обычная история с талантливыми, образованными людьми в России. По этой же причине, разведён. Ребёнка он обожал и очень сожалел, что не может видеть его чаще. Бывшую жену, молодую красивую женщину, жившую с другим мужчи-ной, Владик продолжал любить. Вот и свивалась цепочка: пил-любил-ревновал-любил-пил... Жизнь брала своё и он сходился с женщинами, вокруг него вились роем одноднев-ные девочки-развлекалочки. Последнее довольно продолжительное время жил с женщи-ной, приятной во всех отношениях, которая звалась Татьяной. Я уже тогда представлял как же ей было тяжело с ним: почти ежедневно возвращался домой пьяный, часто без де-нег, которые либо пропивал, либо терял, либо раздаривал... Ох, Влад, Влад!
     Влад был человек состоятельный и успешный спекулянт антиквариатом. Весомой при-были хватало на выпивку, бурную холостяцкую жизнь, можно было хорошо покушать, красиво и модно одеться. Добрый был парень: за оказанную ему услугу или помощь, все-гда платил ребятам комиссионные в размерах, превышающих обычные, при наличии денег не отказывал, просившим в долг. Всегда был душой любой компании. Теперь уже по прошествии времени, я сожалею, что не записывал его рассказы на магнитофон. Многое забылось, стёрлось из памяти. Остались может быть даже не самые яркие события.
     Перед глазами обычная картинка того времени: завершается торговый день на Верни-саже, после изрядно выпитого с друзьями, Владик буквально сгребает рукой с прилавка в сумки и мешки то, что осталось не проданным, несёт, сгибаясь, тяжёлую поклажу к не-давно приобретённому "Запорожцу" и сваливает с облегчением раритетную утварь в ба-гажное чрево. То драгоценное, к чему антиквары и собиратели относятся с пиететом, шумно падает, рассыпаясь серебряным звоном: серебро портсигаров, кубков, кувшинов и окладов икон мелодично "поёт", пока запускаемый мотор не глушит его стона. Наш прия-тель сажает с пьяной опаской на низкорасположенное сиденье сначала свой зад, пригиба-ясь подсовывает под крышу голову и, только затем, после нескольких попыток, утвержда-ет свои длинные ноги на маленьких педалях своего авто. Прав конечно же не было, впро-чем, как и достаточного навыка вождения. Кто-либо из друзей сопровождал его на ма-шине, следуя параллельным курсом рядом, дабы не случилось бы чего-нибудь в дороге... Ну ладно летом, а зимой... В чёрном овчинном тулупе за рулём "консервной банки" здо-ровенный бородатый мужик виляет по обледенелой трассе! Куда через несколько месяцев делся "Запор", так и не могу вспомнить: то ли родители изъяли (пьяный ездит), то ли про-дал, возможно в счёт долга забрали подельники...               
    
                Забытая сумка
     Осень, холодно. День был тяжёлый.
     На Вернисаже прошло много посетителей, покупателей, да и погода сегодня – "не ах-ти". Завершив торговлю, я упаковал свои антикварные вещи и взятые на комиссию в че-тыре сумки, получившие название за свои необъятные размеры "радость челнока". "Чет-вёрка" стояла внизу под пригорком, территория тогда не была огорожена: сошёл с широ-кой лестницы - вышел с территории рынка. Отнёс две сумки, загрузил их в багажник. Второй ходкой поднёс две оставшиеся, одну положил в багажник, а другую намеревался запихнуть в салон, так как багажник уже был забит до предела. Но, пока крутился с от-крыванием дверей салона, да ещё присел на сиденье запустить двигатель, чтобы прогреть его, пока мол буду класть сумку, вот и забыл о том, что сумка-то стоит у машины... Ко всему прочему был страшно уставший да голодный, все мысли были устремлены – "до-мой".
     В машине хорошо, тепло, скоро дом, отдых и вечерняя трапеза... По дороге заехал на газовую автозаправку под Северянинским мостом на проспекте Мира и в течение четверти часа заправил машину. Через полчаса подрулил к подъезду дома, выгрузил три сумки, ба!... а где же ещё одна?! Ноги-то как бы и отнялись: стоимость вещей в ней две-три тысячи долларов! К тому же основная их масса – взятые на комиссию и их необходимо воз-вращать владельцам в самые ближайшие сроки. Бросив выгруженные сумки в квартиру, я рванул обратно в Измайлово. Прошло два часа с момента моего отъезда с Вернисажа, но какая-то искра надежды всё-таки теплилась... Скорость 100-120. Состояние аффекта за-стилало разумное в поведении: ну что же гнать-то? Благо не было на пути моём в тот мо-мент гаишников: бывает же?... Ведь останови меня..., задержи на десять, даже на пять ми-нут... Кто знает как бы всё обернулось?...   
     Мне в жизни везло много, вот и на сей раз: только въехал на аллею, ведущую к лестни-це, метров за двести увидел ЕЁ!!! Стояла сумка на том самом месте, на котором я оставил свою сиротинушку! Поверить в это трудно, так как Вернисаж настолько криминализован: масса жулья, рэкетиров, мошенников, да и сами торгаши и спекулянты не откажутся от дормового и с неба упавшего... А тут сумка с серебряным и иконно-картинным добром, простоявшая два часа... Я выскочил из авто, даже не остановив машину, она сама встала, упершись в ступеньку лестницы, докатившись на "нейтралке". А рядом с сумкой проха-живался знакомый продавец икон, больше никого на всём Вернисаже уже не было. Схва-тив сумку, погрузив её в багажник, я смог немного "отойти". Присев на ступеньку лестни-цы, рассказал мужчине о произошедшем. По его округлившимся глазам и опустившейся челюсти, я понял, что ещё минута задержки и я остался бы без сумки, но с долгами...
     Рассказывал потом о случившемся друзьям и знакомым как анекдот: мало кто даже ве-рил в возможность оного. (1995). 
               
                Арбатский праздник

     В восьмидесятых годах эту старинную, одну из самых древних московских улиц, отре-ставрировали. Отремонтировали здания, уложили брусчатку, поставили пресловутые, ставшие притчей во языцех – фонари. Вот тогда Арбат "офонарел". Конечно, в старом своём облике он был милее, ближе; раньше он был родной улочкой московских мещан, богемных горожан, а после переустройства стал скорее красивым обиталищем новых рус-ских; раньше эта улица принадлежала Анатолию Рыбакову, Булату Окуджаве, ей они по-святили свои романы, стихи и песни, потому на ней рождались, росли, ходили в школы, влюблялись, женились, рожали детей и умирали герои их произведений, а сейчас её ис-тинные владельцы бандиты, бизнесмены да менты. О каких песнях сейчас может идти речь? только о блатных; а романы? Разве что детективные... Обновление, как всегда на Руси, затронуло лишь фасады, а во дворах кишмя кишели наркоманы, воры, бомжи, ни-щие, гастарбайтеры из Украины, Чечни, Грузии, Армении, Белоруссии; грязь, разор и за-пустение – хаос, едва ли жёсткая оценка тогдашних арбатских двориков. Заходить во дво-ры стало совсем рискованно, коренные москвичи устремились отсюда, переселяясь в дру-гие микрорайоны столицы.
     Сразу же после реконструкции поток и "своих, русских" и иностранных туристов устремился по этому "прочищенному, обновлённому руслу", благо бандитизма и поголов-ной нищеты тогда, в самом начале перестройки, ещё не было. Кое-какие сбережения у людей образовались за годы "счастливой" советской жизни, их можно было потратить на недорогой подарок близким к празднику, а неторопливые сытые иностранцы, как бы вовсе и не ощущавшие своей счастливой жизни, приобретали российские сувениры и антиква-риат в единственном магазине, торговавшем стариной на Старом Арбате. В печати про-мелькнуло тогда несколько статей о незаконных делах, да ладно кокетничать – махинаци-ях, процветавших в этом небольшом магазинчике на протяжении десятилетий... Только теперь я могу представить масштаб афер с антиквариатом в шестидесятых-семидесятых годах!
     Там, где появляются туристы, возникают сразу же, яко грибы после дождя, продавцы разнообразных сувениров. Поскольку улица стала пешеходной, можно ставить столики по сторонам и на них выкладывать значки, матрёшки, юбилейные монетки и прочую всячину да безделицу. Всё это расходилось в значительных количествах и приносило большую прибыль. Вскоре у крупного ювелирного магазина, что напротив театра имени Вахтангова, разместились художники, тут же рисовавшие портреты туристов, дружеские шаржи на желавших посмеяться над собой.  Несколько позже как-то тихо и незаметно появились на Арбате и торговцы иконами, ну и как же было не опасаться, когда само слово "икона" бы-ло в совсем недавние времена чуть ли не под запретом. Последними оборудовали свои прилавки продавцы военного обмундирования и военной экипировки. Это уже для жите-лей авторитарного государства было новинкой, а иностранцев притягивало некой экзо-тичностью. К примеру, купив "за копейку" мундир генерал-лейтенанта советских ВВС, можно было явиться на званый обед, где-нибудь в Филадельфии или в Антверпене, может быть в баварском кабаке и устроить сим нарядом настоящий фурор. Можно было бы при-купить несколько военных советских орденов, повесить их на китель и тем самым ещё бо-лее усилить эпатирующий эффект у подвыпившей компании...  К слову сказать, когда были погромы на Арбате, учинённые мерзавцами из общества "Память", других ложно-патриотических бандобразований, то разору подвергались в первую очередь прилавки с военной экипировкой и амуницией, с орденами и иконами.
     Ежедневный оборот товаров и денег на столиках и лотках был огромен, подсчитать его не представлялось возможным, я имею ввиду официально. За дело взялась братва. Именно эти крепкие, крутолобые (хомо неандерталиус) ребята выдавали разрешение на работу по продаже чего-либо на старинной улочке, контролировали, регистрировали, инспектирова-ли всё торговое действо.  Кровососов было много, это и бандиты, коих было три группи-ровки, поделившие территорию на всей улице; местные милиционеры из "славного" пято-го отделения, получившего в народе кликуху – "пятёрка"; залётные менты из МУРа в штатском, проводившие рейды, в результате которых казна вряд ли пополнялась, но кар-маны охранников социалистической собственности и законности, отягощались взятками и поборами, знаю это наверное; воры и нищие, промышлявшие среди многолюдья. О каж-дой категории финансовых пиявок можно говорить долго и много, но чуточку о нищих. Арбатские нищие – особая категория попрошаек: многие из них артисты и не просто по призванию, а на самом деле таковые: когда закрывались театры талантливые и малота-лантливые актёры остались без работы. Многие из них стали попрошайничать в особо по-сещаемых туристических местах столицы. Переодевались, но мы, видевшие их ежедневно, распознавали в них ряженых. Эти нищие-артисты уносили по вечерам по истечении "ра-бочего" дня, колоссальные выручки, часть которых отдавали своей "крыше".
     На Арбат я попал благодаря моим новым знакомым, несколько ранее пристроившим меня на Вернисаже. Познакомились мы в моём мытищинском антикварном отделе, куда Андрей и Дмитрий приходили ко мне по субботним вечерам, сразу же после прибытия с вернисажных торгов. Приезжали обычно возбуждённые, с разговорами на любимую мною тему – антиквариат; они были, что называется – подкованы в этом вопросе, а потому я многое узнал тогда впервые именно от них. У Дмитрия в товарищах ходил молодой па-рень Сергей, живший в посёлке под Долгопрудным. Вот Серёга, кстати, отличный парень и взял надо мной шефство на Арбате. Помогал парень мне во всём, защищал перед мест-ной братвой, как мог, конечно... Таким образом, представилась возможность по выходным дням работать на Вернисаже, а по будничным на Старом Арбате. Дань братве в то время составляла 40 долларов в месяц за один столик. Вначале у меня был лишь один столик, а затем "вошёл во вкус" и ставил пару столиков, уплачивая ежемесячно за это 80 "зелёных". Надо сказать, что за такую сумму можно было снять квартиру в тогдашней Москве. Икон-ники, торговавшие по соседству с магазинами, и выкладывавшие свой товар на подокон-никах государственных торговых точек, выплачивали арендную дань их директорам; это помимо платы братишкам. Антикваров с широким профилем, разнообразным ассортимен-том старины, было на Арбате всего двое: я, да грек Валера, арендовавший три квадратных метра арбатской площади неподалёку от бывшего старого антикварного магазина.
     Платить нужно было раз в месяц некой молодой особе, худощавой, привлекательной, курсировавшей вдоль Арбата в серебристо-писцовой шубе зимой, или в дорогих платьях летом. На расстоянии нескольких шагов Катю сопровождал какой-нибудь "дежуривший" рэкетирный бычок. Надо сказать, что место, на котором стояли мои столики, было при-мерно на середине длины улицы, а потому насколько я знаю, – это была зона сбора дани солнцевской группировки; ближе к ресторану "Прага", дань собирали чечены; а участок улицы, ведший к Смоленскому гастроному, обслуживала неизвестная мне бригада. Да, впрочем, менты ведь это отлично знали. Наверное, были "в паях"... Главным на нашем участке был невысокого роста кавказец, из уголовных; я видел его очень редко. Его заме-ститель – некий Андрей, молодой парень, крупный, таких называют "шкаф", ежедневно бывал на вверенном ему  участке. Андрей поклонялся фашизму, да-да, любил фашистскую символику, аксессуары и всё, что было с этим связано... Я не думаю, что он был фашист, буквально, вряд ли ему импонировала нацистская идеология. Увлечённых атрибутикой, символикой, наградами Германии тридцатых-сороковых годов в то время было много, я не считаю это опасным, страшным и предосудительным. Но надо отметить, что ко мне он относился с уважением и добром: несколько раз помогал мне, когда его шестёрки "ловили" меня на недозволенном. А это в свою очередь для него было небезопасно, могли последовать санкции уже в отношении него: бандитские законы суровы... Поясню, на чём же меня "ловили". К примеру, я "сбросил" валюту постороннему человеку – это было недопустимо: в кафе "Марс" был уголовный обменный пункт, там и только там можно было нелегально обменивать валюту. Выложил на прилавок золотые вещицы или драго-ценные камни, а ранее не договорился с главарями о продаже таких изделий (плата дани более высокая) – также нарушение. Не санкционированная смена предмета торговли: объявил что продавать будешь только книги, а торгуешь иконами – также нарушение. За нарушения должны были платить штрафы. Я уверен, что эта система рэкета сохранилась на Арбате до сих пор.
     Кушать хотят все: и продавцы, и художники, и мастера лаковой росписи, и матрёшеч-ники, и вязальщицы платков, и резчики по дереву, и рэкетиры, и... милиционеры. А потому большой риск существовал у многочисленных продавцов быть уличёнными в каком-либо нарушении законности сотрудниками милиции с Петровки, да и из "родной" пятёрки, не меньший. Чаще всего менты в штатском промышляли, вылавливая торговавших за валюту. Нет-нет! Речь не идёт о государственной борьбе с незаконным оборотом валюты и драгоценных металлов и камней! Отнюдь! Не отстать от ворья, набить карман, а метод работы, а закон, а долг, а совесть... Просто милиция настолько коррумпирована, что не-возможно зачастую отличить штатского мента от рэкетмена: и тот и этот вымогают, угро-жают; а кто опаснее определить также сложно, поскольку у одного кулаки да нож, а у вто-рого пистолет да кодекс. Определённым образом всё-таки всё улаживалось и торговля продолжалась. Со всеми приходилось делиться, а потому все – и волки и овцы были сыты. Я считаю, нужно было тогда разрешить торговлю за валюту, уплатившим предварительно небольшой налог на проведение таких операций. Значительная сумма валютных же средств пополнила бы в качестве налога и местный бюджет. Но такое справедливое, эко-номически выгодное для государства, Москвы, района решение, не выгодно было всем воровавшим иерархическим государственным и антигосударственным ступеням, конкрет-ным чиновникам. Не было на Арбате и на Вернисаже, на Таганке и в антикварных магази-нах, художественных салонах, на аукционах ни одного продавца антиквариата, не бравше-го доллары. Скорее торговали только за доллары, рублями расплачивались редко и ино-странцы и россияне. Кстати, милиция и бандиция весьма мирно уживались рядом, такая как бы идиллия: "пятёрка" во дворике под аркой, что рядом с антикварным магазином "Раритет", с другой стороны арки, справа – кафе "Марс", офис бандиции. Не удивлюсь, ежели между ними существовал подземный ход, расстояние каких-нибудь десять метров...
     В памяти некие картинки арбатской жизни.
     Арбат был очень оживлённый, многоцветный, яркий, шумный, весёлый, грустный,  мошеннический, нищий; респектабельный – в меньшей степени, вороватый -- в большей.
     Однажды, недобровольно посетив, по делам своей фирмы, родное отделение милиции, я по завершении переговоров, вышел во дворик. На тесной, замкнутой со всех сторон площадке перед отделением милиции стоял грузовик с откинутым задним бортом. Вокруг загружаемого предмета суетились человек десять ментов в форме и в штатском. А предмет действительно был и интересным и знаменитым: одно время сообщения о нём красовались на страницах центральных газет. Из Государственной Российской библиотеки была украдена громадная, метра полтора в диаметре и не меньше в высоту, яшмовая ваза, изготовленная уральскими мастерами в восемнадцатом веке. Как такая тяжёлая и объём-ная ваза, да к тому же неимоверной ценности была демонтирована и вывезена с террито-рии усиленно охраняемого объекта, не могу и предположить! Впрочем... Разве что - сго-вор, сговор преступников и охранников библиотеки... Эта ваза и загружалась суетящими-ся, словно муравьи, ментами в грузовичок. Я думаю, в тот раз стражи порядка успешно погрузили, перевезли на старое место и установили раритет. Сообщение о сём опять же промелькнуло на страницах центральных газет.
     По Арбату многочисленной барабанно-ритмичной толпой часто проходили, пританцо-вывая и напевая "харе кришна" московские кришнаиты. Они были в ярких сари, платках. В руках бубны, ещё какие-то музыкальные инструменты. Ритм, веселье, улыбки на лицах захватывали окружающих: становилось радостнее и приятнее на душе. Такая уж весёлая у них религия. 
     На староарбатских перекрёстках выступали с частушками и анекдотами молодые разу-далые матершинники. На самом деле после зашоренного существования это было не-обычно, а потому интересно. Я сам, бывало подолгу, стоял и слушал весьма остроумные, частушки "на злобу дня"; спонтанно разыгрываемые миниспектакли по актуальной тема-тике; "хулиганские" анекдоты, пересыпанные матком... Ни одного матерного слова не ви-дели россияне в газетах и книгах, на страницах журналов и, вдруг... поток матершины за-хлестнул и российскую прессу и московский Арбат! Было некое опьянение свободой, все-дозволенностью... Ребята, рассказывавшие эти анекдоты, разыгрывавшие сценки, были, несомненно, талантливы, раскрепощены и независимы. Во всяком случае, так казалось. Их любили арбатские завсегдатаи и приезжие, несколько раз интервью с ними я видел по те-левизору.   
     Сменяя молодых уличных актёров, читали стихи поэты всех стилей, мастей и характе-ров. Иногда стихи были удачные, мне нравились, а часто – так галиматья. После прочте-ния стихов, автор распродавал по дешёвке отпечатанные на машинке или размноженные на копировальной технике и сброшурованные тексты своих произведений. Кое-кто поку-пал эти стихотворные сборнички, а что – тоже доход некий малоимущим стихотворцам, творчеством "зарабатывали на кусок хлеба".
     Но, ещё раз повторяю, поскольку считаю это важным, на Старом Арбате, как нигде бо-лее в Москве того периода, царил дух свободы, полного раскрепощения; не было никакой цензуры. Хотя... Хотя свобода как бы иногда "переливалась через край". Неприятно было видеть неумытого безногого мальчишку, "отплясывавшего" на маленькой тележке с по-мощью рук ламбаду под магнитофонную запись; явно голодного медвежонка, худющего слегка дрессированного, прислуживавшего фотографу; симпатичную десятилетнюю де-вочку, игравшую на скрипке, которую ставили на многолюдное место бандиты и заби-равшие у неё после выступления всю выручку и куда то её уводившие... Вот такой свободы не хотелось, невольно думалось и о пользе определённой цензуры... Но, как всегда в России, ничего не бывает в норме.
     А то видишь, ещё издали – на фоне тёмной младо-мужеской толпы, ярко выделяется белоснежное обнажённое стройное тело девицы-блудницы, дефилирующей от "Праги", с начала Арбата, до Смоленского гастронома, что на другом его конце. То ли проспорила, то ли проиграла во что-то, а может быть её проиграли или проспорили, возможно, какой-то "добрый" дядя заплатил ей за это дефиле "штуку баксов", вот она и отрабатывает... У "пя-тёрки" милиционеры пытаются перехватить возмутительницу спокойствия, но вёрткая де-вица ускользает из цепких лап, привычных хватать, законников. Сим вызывает новый взрыв смеха, раскатистое улюлюканье и хоровой свист многочисленных зрителей и со-провождающих девицу поклонников телесной красоты и безумств. Уличный театр! Им-провизированный спектакль!
     К моему прилавку бесшумно и как-то незаметно, так ходить, перемещаться могут лишь представители восточных народов, приблизился солидный, по внешнему виду интелли-гентный и состоятельный японец. На всём, плотно заставленном стариной прилавке, вы-делил, ох уж этот намётанный взгляд, серебряные монеты. Взял "рубль" 1922 года. Монета была состояния "анциркулейтед". По-английски спросил сколько стоит. Я назвал цену в долларах, как и водилось при торговле антиквариатом по всей Москве: "рубль" чуть ли не ежечасно прыгал и скакал как бешеный козлик, а доллар стоял прочно, как памятник на бетонном основании. Вот и приходилось "любить" доллар и не принимать всерьёз руб-лишко. В это время окрест моего прилавка собрался народец, человек пять. Кто-то что-то рассматривает, кто-то что-то берёт в руки... Я отвлёкся с покупателем и поэтому до поры до времени не обращал внимания на улыбающегося высокого мужчину да симпатичную женщину, лет эдак двадцати пяти... Японец не спеша торговался, что-то спрашивал, по-путно произнося столь запретное на Руси слово "доллар". Я улыбаюсь и, ища сочувствия, обращаюсь к высокому мужчине: "Ну, вот раскричался, сейчас меня заметут...". Тот про-молчал, но, вроде как бы поддерживая меня, пожал плечами и ещё шире улыбнулся. Улыбнулась и женщина. Наконец японец вальяжно достал толстое портмоне, забитое до отказа стодолларовыми купюрами. На виду всего Арбата протянул мне сотню, я вернул ему двадцатку. Всё. Расчёт произошёл! Иностранец не спеша отошёл от прилавка. Тут-то и протянул мне удостоверение сотрудника МУРа этот "улыбающийся высокий мужчина". С ним в паре работала практикантка "симпатичная женщина". А дальше – проза жизни: "Пройдёмте в отделение", будто что-то иное от них можно было ещё услышать. Мы втроём поплелись в "пятёрку"... Поднялись на второй этаж и вдвоём зашли в маленькую комнатёнку, начали беседу, кто, откуда, зачем, почему, знаешь, а продаёшь... Для виду "улыбающийся" начал составлять протокол... Запугивать... "Что будем делать, Михаил Александрович?" – "Делиться" – "Как это?" – вроде такой простачок и не понимает... "Да так, восемьдесят пополам, сорок вам по должности, сорок мне за работу, пойдёт?" – "Пой-дёт" - опять как бы с пониманием и с сочувствием пожал плечами опер. Передав менту в штатском и "при исполнении" две двадцатки, я вышел в коридор. За столом скучала в ожидании своей доли симпатичная практикантка. – "Вам-то перепадёт?" – съехидничал я. В ответ кривая улыбка, как-то по своему даже украсившая личико. Не прошло пятнадцати минут после "удачной" сделки, как я вновь стоял у столиков с антикварным добром. В тот день я продал ещё несколько вещиц за доллары, но никто меня уже не беспокоил: неглас-ное правило – взяли лепту, или куш, дали доработать день спокойно; назавтра уже не по-падайся, а сегодня работай ... Да и то, надо же и честь знать, а она у ментов, как я убедил-ся, имеется. 
     Первым частным антикварным магазином в столице, а, следовательно, и в России, был староарбатский "Раритет". Располагался он в небольшом, явно недостаточном по объёму, для того обилия старинных вещей, помещении. Да и как иначе: везли старинные диковин-ки со всей Москвы, да из ближайшего Подмосковья! Стеллажи у левой стены от входа, за прилавками, были буквально забиты фарфоровой посудой, скульптурой; бронзовыми ста-туэтками, светильниками. Стены, аж до высоко располагавшегося потолка, полностью за-вешаны живописными полотнами и графическими листами, гобеленами, знамёнами. Шкафы, что по правую руку от тесного входа, заполнены различной интересной старинной мелочёвкой: тут и микроскопы, и приборы, и печатные машинки, и бинокли, и... да, впрочем, чего только не было в этих шкафах. В витринах-прилавках выложены монеты, награды, ювелирные украшения, часы, портсигары, дамские сумочки. На прилавках воз-вышались каминные, консольные и настольные часы, канделябры. На полу за прилавком, в особом футляре, группкой , как бы обнявшись, торчали трости и зонты. Для посетителей оставалось совсем немного места. Если кто-то входит в магазин, то выходящий должен, прижавшись к застеклённому шкафу, пропустить входящего и следующую за ним цепочку посетителей, а уж затем выйти на улицу. Иначе не разойтись. Чтобы подойти к  прилавку, нужно было выстоять очередь.
     Я часто посещал этот магазинчик: много вещей сдавал на комиссию, кое-что приобре-тал там для своего собрания. Работали в нём в качестве приёмщиков, известные всей то-гдашней антикварной столице неординарные, интересные молодые люди. Было их четыре-пять человек  в первые годы работы магазина. Сейчас они владельцы и директора  ан-тикварных салонов и магазинов, самых известных в Москве, но старт был  там и тогда – на Старом Арбате! Зрительная память держит их образы до сих пор, независимо от того, что пролетело ни много ни мало – пятнадцать лет. Все они закончили престижные ВУЗы, знали иностранные языки, но, что конечно немаловажно – им протежировали высокопо-ставленные властьпредержащие московские чиновники: у кого родители, родственники, а у кого знакомые.
     Антикварные магазины росли на Арбате как грибы после дождичка: десять-двенадцать на одной этой пешеходной улочке образовались только в 1990-1995 годах. Конкуренция нам, "неорганизованным" частным антикварам и продавцам икон, постепенно возрастала. В конце концов, Российский Союз антикваров, под эгидой которого образовались и тор-гуют все важнейшие магазины и салоны столицы и многих других городов России, убе-дил-таки господина Лужкова запретить торговлю "с рук" на старинной улочке. Разгоном лоточников, коробейников занималась и пешая и конная милиция. На какое-то время ули-ца опустела: жутко и непривычно было наблюдать её притихшую, будто разгромленную, словно по артерии прекратился ток крови и организм должен был неминуемо погибнуть... Тогда-то Арбат погрустнел окончательно, навсегда потеряв свою бесшабашную привлека-тельность...
     Всё же жаль "арбатской точки", поскольку там был хороший "принос": многие жители подмосковных городков, сёл и деревень привозили в будние дни для реализации старин-ные наборы фарфоровой посуды, бронзовые изделия, монеты, награды, но чаще всего ко-нечно иконы. Магазины завалены старым добром, а их сытые, высокомерные, ленивые и вальяжные приёмщики, оценщики, продавцы не выдавали часто денег сразу за обычные антикварные вещицы, приносимые комитентами, оставляя их "на комиссию", что многим было просто не выгодно. Приезд в столицу для сельчан – событие большого значения, вы-бравшись в Москву раз, бывало вторично приехать уже просто не возможно... Вот и при-ходили владельцы старинного скарба к нам, к арбатским лоточникам. Часто покупал я у них хорошие, интересные и редкие вещи. Но "нет худа, без добра", некоторые из этих московских и загородных комитентов, не реализовав вещи на неделе, приносили их на Вернисаж в выходные дни, что-то из этого перепадало там и мне. 
(1995г.)               
                Таганский толчок

     Стихийный рынок монет, наградных регалий, бумажных денег и ценных бумаг долгие годы процветал у магазина "Нумизмат", что неподалёку от станции метро "Таганская". Многие его постоянные участники в выходные дни выезжали на Вернисаж, а в рабочие дни топтались на Арбате, основное время, проводя всё же на ограниченном пятачке у ну-мизматического магазина. Контингент антикваров, нумизматов, перекупщиков, был ста-бильный и практически долговременно постоянный. Это увлечение нумизматикой, фале-ристикой, бонистикой, сфрагистикой, вернее даже – работа, словно наркотик, настолько увлекает людей, затягивает и не отпускает из своих "дружеских" объятий, что практически нет возможности прервать его.
     Магазин "Нумизмат" захватил официальный приоритет в сфере торговли монетным и наградным материалом, в большей своей части старинным и старым. Там был хороший "принос", поскольку магазин – официальное торговое учреждение, единственное в своём роде. Сюда съезжались за десятки, а то и сотни километров коллекционеры значков, наград, монет, жетонов, бонов, акций... Они привозили с собой обменные фонды своих коллекций, собраний. Приезжали также мальчишки, из небольших, близлежащих к столи-це городков, обнаружив в прабабушкиных сундуках старые монисты из серебряных моне-ток; мужики, что по сметливее, выкопавшие нечаянно-негаданно клад монет на своём огороде; горожане, ремонтировавшие дореволюционный каменный купеческий дом и нашедшие в стене тайник с монетами и орденскими знаками; подростки, отрывшие в при-брежном речном песке древнейшие монеты... Здесь всё добро либо сдавалось приёмщику в магазин, либо продавалось "на пятачке" завсегдатаям толкучки. Часто, а вернее – почти всегда, приезжих облапошивали шустрые завсегдатаи.
     Ежедневно наведывались грабители и воры – "скинуть", добытое. Эти обычно подъез-жали на машинах, припарковывали их у тротуарной бровки и не выходили из авто и не глушили движки, а посылали "гонца" на пятачок. Тот находил "своих" из толкавшихся за-всегдатаев, то бишь уже знакомых, как бы – проверенных в деле, и предлагал на продажу ворованные медали, ордена, монеты, серебряные и золотые изделия. Кто хотел посмотреть "материал", должен был сесть в их машину. Опасное, однако, это было мероприятие, но рисковые таганские парни-нумизматы и фалеристы шли на это, приобретая награбленное. Почему опасное мероприятие? Дело в том, что у желающего что-то приобрести всегда при себе были деньги, купленные ранее дорогие вещицы. А потому не все отваживались са-диться в машину к бандитам: во-первых, можно было попасть под следствие за скупку краденого; во-вторых, бандюки могли завезти предприимчивого и неосмотрительного ну-мизмата, отобрать доллары и всё прочее, что было при себе в карманах. Дадут "по уху" и высадят километра за два от толкучки. Бывало, бывало такое и не столь редко, как может показаться несведущему...
     Милиция постоянно наезжала сюда с плановыми и неплановыми рейдами. О плановых, это когда местные менты проводили какие-то свои мероприятия, всем было заранее из-вестно: "свои" предупреждали. А внеплановые – когда на самом деле наезжали менты из МУРа в штатском, внедрявшиеся в толпу. Их "не знали в лицо", а потому "попадались". Менты, в свою очередь, от стукачей, завербованных в среде антикваров, узнавали о неза-конных торговых операциях ювелиркой и наградами.
     Несколько раз эта толкучка закрывалась, как казалось всерьёз и навсегда. Но нет, про-ходило время и торговля возобновлялась вновь. Живёт монетная толкучка! 
(1995г.)
               
                Вспоминаю, встречались

    Много было интересных встреч, мимолётных контактов со знаменитыми людьми, не всегда интересными мне, но привлекательными для других. О чём и сообщаю вам, любо-знательный читатель. Возможно, возникнет вопрос, а для чего же я описал эти встречи, ведь это не дружеские связи, не долговременные совместные времяпрепровождения... Я объясняю это тем, что краткие, мимолётные отношения, встречи незнакомых друг с дру-гом людей, могут быть ярче длительных контактов: человек не связан условностями, он не столь заинтересован произвести хорошее впечатление, а потому весь на виду и словно морской рачёк прозрачен...
Сергей Параджанов
   Одно время я часто посещал московские антикварные аукционы и столичные  художе-ственные, антикварные салоны. Были постоянные участники аукционного действа, посто-янные покупатели, известные в сфере коллекционеров и собирателей Москвы. На каких-то торгах, я обратил внимание на, выделявшегося среди других посетителей, мужчину,  которого позже неоднократно встречал также и в антикварных магазинах столицы,  поку-павшего различные старинные предметы. Наибольший интерес он проявлял к дорогим из-делиям из фарфора, серебра, ювелирным украшениям и живописным работам. Выглядел он импозантно: явно восточная внешность, носил пальто песочного цвета нараспашку с красным шарфом, элегантно наброшенным на плечи. И это в то время, когда "вся Москва ходила в сером". Симпатичная продавщица магазина "Антиквар" Марина, назвала мне имя столь приметного покупателя – Сергей Параджанов! Режиссёр покупал дорогой антиква-риат, явно не замечая старинного второсортья. Помню однажды, на рубеже семидесятых-восьмидесятых годов, на одном из антикварных торгов в Салоне на Смоленской набереж-ной, среди прочих лотов, шёл торг за этюд Бялыницкого-Бирули "Северный город-Крепость". Через какое-то время остались двое – я, страстно желавший его приобрести и знаменитый режиссёр. Сергей Параджанов просто уступил мне молодому и азартному, видя моё нетерпение... О чём, правда, не преминул сообщить при выходе из Салона по окончании торгов.
     В конце семидесятых произошёл запомнившийся мне эпизод.   
     В Салоне на Октябрьской я внимательно рассматривал интересные антикварные вещи-цы, столь необыкновенные, будто из иного какого-то мира. Все они были невероятно до-рогие, а красота их – притягивала! Один из прилавков был в виде горки, на которой стояли драгоценнейшие фарфоровые, хрустальные, стеклянные изделия. И вот к этому прилавку из приёмного отдела, широко распахнув дверь, вышел известный кинорежиссёр, в то вре-мя большой любимец москвичей (о других не знаю, а потому и не говорю) Сергей Пара-джанов. Следом за ним семенила женщина, возглавлявшая отдел приёма вещей на комис-сию. Экстравагантно одетый Параджанов что-то доказывал эксперту, чувствовалась его "игра на зрителей": он говорил громко, грубовато, при этом жестикулируя. В пылу спора он метнулся к стеллажу и схватил с высокорасположенной полки дорогую хрустальную в серебре вазу. На осиротелом месте осталась лишь бирочка с ценой – 3000 рублей! Что бы было понятнее, объясню – в то время месячная зарплата заведующего сектором в НИИ, кандидата наук была 400 рублей! Посетители магазина, бывшие свидетелями, заедино, как мне показалось, вздрогнули, ну а как все ахнули, так это я слышал доподлинно. Он вертел вазой, будто жонглировал, что-то доказывал и в чём-то убеждал, в конце концов по-моему всё-таки доказал, потому что притих и успокоился, передал вазу эксперту, которая тут же  водрузила раритет на место. Не помню, к сожалению, суть спора и доводы Параджанова, но именно шумные реплики, а главное, напор, возымели действие –эксперт согласилась с навязанным мнением. Параджанов, явно довольный, удалился вслед за ней в приёмную комнату Салона. После 1985 года я его уже не встречал.

                Евгений Петросян
     В этот день я, по уже установившемуся обычаю, заглянул в "Раритет", рассматривал каминные часы XVIII века, выставленные на прилавке. Слышу рядом знакомый голос... Поворачиваюсь, го-с-с-с-по-ди, рядом стоит Петросян. Как это я его раньше не приметил. Просит продавца, – а работали в первых антикварных частных магазинах преимуществен-но красивые девицы, известно почему (да уж не потому, что хорошо в нём разбирались)..., – показать ему фарфоровую вазу, затем чашку с блюдцем, затем другую вазу, а затем скульптуру, что-то вроде "Девушка, собирающая виноград". В общем, долго "пытал" блатную девицу. Я чувствую, что она уже "на взводе", а гонор у этих милашек был ещё тот... Тут-то ей и пришёл на помощь приёмщик Игорь – высокий, лысоватый, но с усами и всегда под кайфом. Много пил, за что его в конце концов и "выперли" из этого, престиж-ного, известного всему московскому бомонду, магазина. Неоднократно я был свидетелем его пьяных дебошей в "Раритете". Игорь пригласил Петросяна "выпить чашечку кофе" в раритетных закромах – просторном подвале-складе-кабинете, куда спускались как в трюм корабля по узкой, шаткой и, жутко скрипящей, лестнице. Через некоторое время, которое я провёл весьма плодотворно для себя: походя купил по умеренной цене у забредшего мужчины, – благо приёмщик отсутствовал, угощая юмориста, – серебряный с чернением портсигар, лестница опять заскрипела и показалась улыбающаяся петросяновская голова, затем всплыли плечи, и, наконец, дорогое почитателям, – тело артиста. За ним, в такой же последовательности, явился покрасневший от кофе, коньяка и лимона – Игорь. Петросян на сей раз был явно ублажён: под мышкой он держал большое, удивительной красоты фарфоровое блюдо венской мануфактуры. Я успел разглядеть бордовое крытьё, в резервах на полях ангелочки, а на зеркале тарели – живописная древнегреческая композиция, да к тому же обилие золота, цировка! Пока девица упаковывала блюдо, Петросян воздавал хвалу Игорю. Артиста-юмориста проводили за дверь и он радостный: пополнил-таки свою коллекцию, удалился. Минуту  спустя, будто бы его и вовсе не было, чудн-о-о-о.               
     Наверное, одна из самых значительных антикварных коллекций, если и впрямь не са-мая-самая, принадлежит Иосифу Кобзону и является предметом зависти у других деятелей искусства. подражая ему, они и увлеклись собирательством, Петросян в их когорте... 
 
                Лазарев и Немоляева
     Торговал на Вернисаже я всего-то, месяц-два, совсем недолго, а потому не пообвыкся ещё, не поднаторел на общении со знаменитостями. До обустроенного Серебряного ряда с киосками предстояло ещё много месяцев наземной торговли.
     Как-то, приехав ранним утром, разложил на раскладном столике вещи, привезённые из мытищинского антикварного отдела. Через час-полтора "пошёл поток" посетителей и по-купателей. Поток этот представляет из себя шумливую, пёструю толпу, словно речка, про-текающая мимо. Но, вот в этом потоке взгляд выхватывает такое знакомое по кинофиль-мам и телепрограммам лицо – Александр Лазарев! Высокий, красивый, импозантный мужчина, а рядом с ним его прелестная жена – Светлана Немоляева. Идут под руку. Про-шёл десяток лет, но до сих пор у меня в памяти сохранилось ощущение духовного взаи-мопонимания известных всей России супругов-артистов. Вряд ли это впечатление оши-бочно.
     Величаво подходят к моему столику и неторопливо осматривают антиквариат. Спросив цену на некоторые вещи, но, не сделав соответствующих предложений, Лазарев берёт в руки портсигар с чеканным изображением знаменитого васнецовского сюжета "Три бога-тыря". – "Серебро?" – "Да. восемьдесят четвёртая проба старого бытового российского серебра", отвечаю я. – "Сколько стоит?" –"Сто долларов" – "За пятьдесят куплю", как бы делая мне одолжение, говорит актёр. Снизив цену до девяноста "баксов", я практически не оставляю себе комиссионных, но и эта цена не удовлетворяет российскую знаменитость. Во время торга очаровательная актриса мило улыбалась, рассматривая старинные вещицы. Мои объяснения, что такие портсигары продаются обычно в магазинах за 120-130 долларов, приходятся в спины, всё также чинно, теперь уже удалявшимся в бурлящем людском потоке, Александру Лазареву и Светлане Немоляевой...
 
                Борис Гребенщиков 
     Известный всей России певец и композитор Борис Гребенщиков редко посещал Верни-саж. Только однажды он сделал покупку у меня. В том раннеосеннем променаже  по Се-ребряному ряду, его сопровождала группа молодых людей и девушка. Весёлая, как каза-лось беспечная компания...
     ...Незадолго до этого дня, возвращаясь домой из города Александрова Владимирской губернии, где арендовал помещение для своего антикварного отдела, я заехал в деревуш-ку, к сожалению не помню её названия, с целью опроса жителей имеются ли у них ста-ринные вещи, а ежели таковые наличествуют, то не соизволят ли они мне их продать. Помню зашёл в домик очень похожий на сарай. Жил в нём одинокий пришлый мужчина. Ну, естественно – выпивоха. Кучи бутылок по углам, грязь. Хозяин полупьяный, а в глазах пустота и безысходность... В углу на полу стоял большой запрестольный крест, распи-санный маслом на евангельские темы. Жёлто-коричневая цветовая гамма, хорошее письмо покрывало всю площадь креста: в центре распятый Спаситель. Не составило труда купить крест у мрачного мужика. Поместив покупку в багажник "четвёрки", я продолжил пре-рванный ненадолго путь...
    ...Этот крест и узрел у меня на  прилавке кумир интеллигентной молодёжи. Последовал вопрос сколько стоит. Я назвал соответствующую цену. "А меньше можно?" –  меня это немного покоробило – "Нет, ну что вы, я же назвал невысокую цену" – Борис тихим голо-сом – "А если я хочу купить этот крест для церкви и подарить храму, уступите?" –  "В ка-ком же храме я его смогу увидеть?" –  недоверчиво вопросил я – "В церкви Троицы в ли-стах, что на Сухаревской площади" – как всегда со своей печальной улыбкой ответил он – "Ну что же, это довод серьёзный". Я сбросил некую, удовлетворившую стороны, сумму. На сём и расстались.

- Крест, купленный у меня, Борисом Гребенщиковым и
  подаренный им церкви “Троицы в Листах”, что на Суха-
  ревке

     Прошло время, как-то зимой я ехал в гости к своему ближайшему другу Валерию По-тапову, поселившемуся у жены в доме одного из многочисленных переулков, выходящих на Сретенку. Проходя мимо недавно отреставрированной ещё со строительными лесами церкви "Троицы в листах", я решил зайти и посмотреть интерьер храма. Честное слово, я забыл о проданном кресте и об обещании БГ, просто меня интересовал сам храм, постро-енный в семнадцатом веке. Войдя в полутёмный храм, я обомлел!... У иконостаса стоял "мой" крест! Стоял он на расстеленном на полу белом с красной вышивкой необычайной чистоты выглаженном рушнике... Вот те на...! Молодец певец и композитор Борис Гребенщиков.
     У этой истории есть краткое печальное продолжение. Прекрасно, что крест покоится и служит в храме, приятно осознавать такоже, что и я принял в сём участие. Но, зарулив ранней весной в ту деревеньку, я узнал, что мужик, продавший мне Крест, повесился…
                Катя Медведева
     С Катей Медведевой я познакомился в 1994 году. Произошло это на Вернисаже. Моя знакомая, всё по тому же Вернисажу, Елена, подходит запыхавшаяся и, без дежурного «привет», – «Миша, Ты знаешь, там, на лестнице сидит Катя Медведева с дочерью и пле-мянницей и продаёт свои акварельные работы. Я одну акварельку купила за пятнадцать долларов! «Три Ангела». Классная! Оставила пока у неё. Хочешь посмотреть? Пойдём!». Конечно, хотел познакомиться с известнейшей художницей-примитивисткой Катей Мед-ведевой, о которой трезвонила в то время вся Москва. Подошли, да на ступеньках распо-ложились три женщины, одна пожилая, лет, на взгляд, поболе шестидесяти и две молодые. На ступеньках стояла початая бутылка водки и пластиковые стаканчики. На ступеньках же разложены листы акварели. Просмотрев их, я немного разочаровался, ну, не понравилось ничто. Единственно, что, на самом деле, произвело хорошее впечатление, это рисунок, те-перь уже принадлежавший Елене. С Катей разговорился, под влиянием алкоголя, женщина стала словоохотливой и рассказала всё о себе. Писать начала в шестидесятилетнем воз-расте. За последние годы «расписалась», продаёт работы в разные страны. В конце концов, договорились с ней созвониться и встретиться. Обменялись телефонами. Прошло полгода, а я всё никак не удосужился позвонить художнице. Набираю номер, отвечает женщина, но не художница, и я узнаю от неё, что Катя здесь уже не живёт, что нового номера её телефона она, якобы, не знает.
     Однажды моё спокойное созерцание телевизионной мути, прервало сообщение о новой выставке катиных работ. Выставка открыта в художественном салоне у Останкинской башни. На следующий же день я с приятелем был в Останкино. Зал закрыт, но охранник позвонил домой заведующей галереей и через пять минут, может быть через десять, мы осматривали картины. Многие, на сей раз, мне действительно понравились, особенно «Сажание Георгия на коня». Названия других не помню. А небольшая акварелька «Семья Николая II за столом» заворожила, по-настоящему. Выполненная в голубых тонах, тонкая и нежная аки кружево… Я спросил, можно ли её купить, но пока шла выставка, сие не было возможно, да и очередь покупателей уже обозначилась, а решать, кому продать должна была Катя.   
     Через год я уехал надолго за границу, из Москвы получил сообщение о том, что мне звонила Катя и приглашала к себе домой, встретиться да и поболтать. Значит, не забыла! Так эта, не начавшаяся связь, оборвалась. Вряд ли женщина помнит меня теперь, но с картинами её я встречаюсь довольно часто на различных выставках.

                Илья и Иван Глазуновы
     Вот уже восемнадцать лет пробежало, как я впервые увидел Илью Глазунова на Верни-саже. Прохаживался по Серебряному ряду, чинно одетый мэтр, вместе с моложавой су-пругой. У киосков с иконами задерживался ненадолго, кратко беседовал с продавцами, как говорят, будто и покупал, однако сам я ни единого раза не видел этого. Какие у меня выставлялись на продажу иконы! но ни одну не купил. Скаредный и привередливый. Один из антикваров, правда, сказал, ёрничая, что втюхал академику живописи и коллекционеру икон новодел, под семнашку. Так то Илья Сергеевич разбирается в иконописи… Послед-нее время всё реже он появляется на Вернисаже.
     Его сын Иван на Вернисаж заглядывал раз в две-три недели, ряды обходил , то ли с сестрой, то ли с женой. Теперь не приходит купить старые крестьянские и городские бы-товые предметы, а раньше скупал в обилии, видно рисовал их.
     Вообще впечатление от общения, если краткие фразы можно назвать общением, оста-лось у меня малоприятным. Какие то, что Илья, что его дети высокомерные, да и мало-симпатичные люди.   
                Австрийский антиквар
     Знакомая женщина, с которой я ранее в течение нескольких лет работал в научно-исследовательском институте, ныне трудилась в частной фирме по продажам продоволь-ственных и, каких то, других товаров. Владельцем фирмы был австрийский подданный. Этот человек уехал в советское время на постоянное место жительства в Израиль. Но так как посольства государства Израиль в России не было, то все дела евреев вело посольство Австрии. Многие россияне, под видом выезда на Землю Обетованную, оседали в Австрии, Германии, уезжали в Америку и Канаду. Так и этот джентльмен натурализовался в Вене. В своё время он занимал довольно ответственные, а главное очень доходные посты, в со-ветской системе торговли и кооперации. Накопил большущие деньги, миллионы долларов и открыл в столице Австрии крупнейший антикварный магазин. Как говорили очевидцы, посещавшие антикварный его салон, это был двухэтажный магазин, доверху наполненный прекрасными старинными предметами. Не помню, каким таким образом, но я узнал о нём, а знакомая, по моей просьбе, переговорив с ним, дала мне его телефон. Созвонился, пого-ворили, пригласил он меня познакомиться. Как то я приехал в его офис, в кабинете попили кофе, обсудили возможность покупки им антиквариата и договорились встретиться в следующий раз.
     В другой раз я пригласил с собой Валеру Америку, как мы называли молодого человека, с ранней молодости промышлявшего торговлей антиквариатом. Его тесть был пред-ставителем Советского Союза в ООН, разочаровавшись в чём то, наверное в коммунизме, этот человек остался в США, попросив политического убежища. За время дипломатиче-ской службы им накоплены громадные антикварные коллекции, в том числе и картин из-вестнейших, буквально гениальных художников мирового уровня. Например, в его худо-жественном собрании было большое полотно  Ван Дейка. Валера однажды проговорился, что два человека были убиты бандитами, только для того чтобы выйти на след этой кар-тины. Вывез высокопоставленный дипломат и эту и многие другие картины за границу, пользуясь дипломатической неприкосновенностью и непроверяемым багажом.
     Двухэтажный особняк офиса фирмы размещался в двухстах метрах  за Московским цирком. Строгая охрана доложила о нашем прибытии, через пять минут нас привели в ка-бинет австрийского антиквара. Пожилой мужчина сидел за громадным письменным сто-лом, а его жена напротив в кресле в, диаметрально противоположном, конце кабинета. На стол мы выставили бронзовую позолоченную скульптуру Афина Паллада, каретник чет-вертной, мейсеновский и гарднеровский старинный фарфор, несколько наградных знаков XIX века, книжку прижизненного издания Пушкина, фотографии с картинами Айвазов-ского, Перова, Нестерова. Жена подошла к столу и рассмотрела всё это, хозяин кабинета, лишь скосил глаза в сторону, вообще говоря, прекрасных вещей. Да, вот так. Нам было предложено вывезти сии предметы за границу и принести к нему в венский магазин… Ох и ругался же Валерка! Ох и матюгался, и чертыхался. Потом, успокоившись, мы не смогли адекватно прокомментировать поведение бизнесмена-австрияка. Почему так поступил он?! Мою знакомую женщину, советский кооператор - венский антиквар вскоре уволил.   
            
                Немного,  в качестве завершения

     Вот и завершилась книжка, по сути дела, о моей жизни. Словно жизнь моя – мешочек с зерном, каждый рассказик – зёрнышко. Вынимай зёрнышки, опустошай мешочек, послед-нее? Вот и жизнь вся, прошла…
     Дорого мне всё: хорошее и, даже, плохое; заметное и малозаметное; существенное и несущественное. Любознательный читатель, безусловно, аналогично и у вас. Так чем больше в жизни интересного, примечательного и занимательного, а уж тем более, вместе с тем, приносящего доход, тем жизнь и увлекательнее. Я думаю, что занятие любым твор-чеством облагораживает жизнь, тем паче работа с антиквариатом.
     Пока живу, будут накапливаться зёрнышки в моём мешочке.
     События, о которых я поведал, произошли  до 2011 года.
             





























            
Апарцев Михаил Александрович
родился 5 августа 1950 года в Николо-Угрешском монастыре. Детство провёл в под-московном старинном городке Можайске. С юности увлекается историей России, ис-кусства;  антиквариатом. Коллекционирует живописные произведения российских и зарубежных художников. Любит путешествовать по российским городам и европей-ским странам. Опубликовал в журналах и газетах свыше сорока статей по искусству, коллекционированию антиквариата. Кандидат экономических наук, доцент. В настоящее время проживает в городе Мытищи (Россия) и в городе Йокнеам (Изра-иль).